Русь и Орда (сборник) Михаил Дмитриевич Каратеев
        "Русь и Орда" - это уникальное по насыщенности и увлекательное художественное повествование, охватывающее более чем полувековой период нашей истории, начиная с первой половины 14 столетия. Автор знакомит нас с главными событиями из жизни нескольких удельных княжеств в эпоху раздробленности Руси и татаро-монгольского ига, с жизнью Белой и Золотой Орды. В центре романов - драматическая судьба представителей древнего рода князей Карачевских - молодого князя Василия и Карач-Мурзы.
        Содержание:
        Ярлык Великого Хана
        Карач-Мурза
        Михаил Каратеев
        Русь и Орда
        Ярлык Великого Хана
        Предисловие
        В 1958 году, в Буэнос-Айресе, на средства автора, не известного в литературном мире, вышел тиражом в тысячу экземпляров исторический роман «Ярлык великого хана», повествующий о жестоких междоусобицах русских князей в пору татаро-монгольского ига, жертвой которых стал молодой князь Василий Карачевский.
        Впрочем, немногие из читателей, преимущественно земляков, могли вспомнить, что Каратеев уже печатался как очеркист и выпустил документальные книги о судьбе русских эмигрантов на Балканах и в Южной Америке. Аргентина (заметим, как и весь субконтинент) считалась, и, вероятно, не без оснований, некоей культурной провинцией русского зарубежья. Хотя в результате второй мировой войны, по крайней мере вне волны повторной эмиграции - из Китая и Балкан (с их центрами в Харбине и в Белграде) - выплеснулись широко, от Австралии до Южной Америки, литературными столицами по-прежнему оставались русский Париж (правда, заметно ослабевший) и русский Нью-Йорк (во многом усилившийся за его счет).
        Поэтому удивительно было появление в далеком Буэнос-Айресе романа М. Каратеева, вызвавшего восторженные отклики критики и читателей в тех русских диаспорах, куда он мог попасть при скромности тиража.
        «Мы хотели бы здесь подчеркнуть огромный интерес к книге «Ярлык великого хана» у рядового русского читателя, вследствие прямого и благотворного ее действия на наше национальное самосознание…  - писал рецензент бельгийского журнала «Родные перезвоны».  - Это родник кристально чистой воды, которую пьешь с наслаждением,  - живая вода, исцеляющая наши недуги уныния, слабости духовной и телесной. Пусть герою романа - князю Василию и не удалось получить ярлыка от хана Золотой Орды, но зато он добыл почетный ярлык замечательного писателя М. Каратееву»
        «Говорят, что вот теперь не выходит хороших русских книг, которые давали бы и уму и сердцу, чтобы и научиться чему-нибудь и отдохнуть душой можно было за ними. Так ли это?  - задавался вопросом критик мюнхенского журнала «Свобода».  - Не совсем. Мало, но есть… Вот одно из таких счастливых исключений,  - книга М. Каратеева «Ярлык великого хана»… Странное дело: в книге описывается прошлое чуть ли не тысячелетней давности, а кажется, что читаешь актуальный роман, настолько он близок».
        Нью - йоркская газета «Россия» откликнулась обширной статьей, где в частности, говорилось: «Недавно изданный в Буэнос-Айресе исторический роман М. Каратеева «Ярлык великого хана» является крупный вкладом и русскую художественную, а в равной мере и в популярно-историческую литературу. В личности автора сочетается глубокий и разносторонний эрудит и талантливый писатель… В плане романа книга правдива и увлекательна. Ее герои живут интенсивной жизнью, их психология убедительна. Автор дает целый ряд сочных и необычно верных по звучанию сцен,…очень хороши картины природы… Язык составляет одно из главных достоинств книги. Автор чутко выбрал именно тот характер речи, который, будучи окрашенный в цвет эпохи, не утомляет излишней архаичностью».
        Критик калифорнийского журнала «Жар-Птица» утверждал: «Исторический роман «Ярлык великого хана» нового писателя-историка нашего зарубежья, М. Каратеева, является одной из лучших книг этого жанра, изданных за последнее время за границей. Роман не только написан увлекательно, невозможно оторваться от него,  - но он написан исторически точно, без искажений и ярко. Автору удалось изобразить сухую историческую действительность настолько живо и правдиво, что когда читаешь этот роман, то действительно живешь вместе с героями этого повествования, переживая с ними и радости, в невзгоды. М. Д. Каратеев - большой художник и увлекательный писатель, два свойства, необходимых для того, чтобы встать в ряды литераторов зарубежья первого класса».
        О романе «Ярлык великого хана» восторженна писали литераторы и генералы, орловские помещики и крестьяне-колонисты, историки и служители Церкви. И даже Николай Иванов-Егоров, ученик 6-го класса, обратившийся с письмом к М. Квратееву: «Я не мог оторваться от Вашей книги «Ярлык великого хана» в прочитал ее уже два раза, а теперь начал в третий раз. Также давал ее читать знакомым мальчикам, и им она тоже очень понравилась, теперь все хотим прочесть ее продолжение, напишите, откуда его можно получить? Нету ли у Вас еще других Ваших произведений?»
        Сегодня с несомненностью можно утверждать, что появление этого романа было воспринято русским зарубежьем как национальное событие. Для большинства читателей было только непонятно, кто его автор и откуда он взялся. «Для меня загадка - что Вы за человек?  - задавался вопросом рецензент журнала «Книжное дело».  - Спали тридцать лет и три года, а проснувшись, разом написали такую книгу, что и читатели и критика не могут опомниться. Неужели Вы раньше ничего не печатали?»
        На сороковом году отгремевшей революции даже трудно было предположить в авторе эмигранта первого поколения. Более логичным выглядело, что роман создал бежавший из Советского Союза некий писатель-историк, имевший доступ к архивам и документам,  - «ди-пи» (перемещенное лицо) второй волны, переправивший через океан, в Аргентину свой заветный, многолетний труд. Тем более было известно, что автор «Ярлыка великого хана» немолод.
        И в самом деле, Каратееву в эту пору было уже пятьдесят четыре года. Возраст для литературного дебюта, прямо сказать, редкостный. Тем удивительнее его жизнь и судьба - типично русского самородка. Михаил Дмитриевич Каратеев родился в 1904 году, в Германии, в городе Фрайберге, в богатой духовными традициями дворянской семье. По материнской линии он был пряный потомком В. А. Жуковского, по отцовской - находился в родстве с братьями Киреевскими. Один из его прадедов - молодой офицер Василий Александрович Каратеев, убитый при обороне Севастополя, передал, отправляясь на войну, своему соседу и другу - И. С. Тургеневу рукопись, из которой, как сообщает автор предисловия к одному из каратеевских романов А. М. Юзефович, «вырос роман Тургенева «Накануне». Отец Каратеева, Дмитрий Васильевич, был человеком незаурядным, энциклопедически образованным. Он имел, как рассказывал мне сын писателя, пять или шесть дипломов, в том числе по геологии и минералогии. Несколько лет Каратеев-старший (опять-таки по свидетельству
внука) преподавал философию в Гейдельбергском университете. Без сомнения, впитанная с детских лет, «с младых ногтей» эта культура и родовые традиции вошли в жизненный состав Каратеева, заронив в него любовь и к точным наукам, и к истории, и, конечно, к «изящной словесности».
        Часть 1
        Глава 1
        В хоромах Пантелеймона Мстиславича, великого князя земли Карачевской, царят растерянность и уныние. В просторной, но низкой горнице, смежной с опочивальней князя, жарко и душно. Сквозь слюду невысоких окон заходящее июльское солнце льет рассеянный свет на стоящие у стен разные дубовые лари и червонит бороды троих бояр, понуро сидящих на скамье, у двери в опочивальню.
        Воевода Семен Никитич Алтухов,  - средних лет дородный мужчина, с белесым от времени шрамом, пересекающим левую щеку,  - ходит из угла в угол по домотканому ковру, застилающему весь пол горницы. Из открытых дверей крестовой палаты[Крестовая палата - домовая церковь.] доносится тихий, временами усиливающийся женский плач.
        Тому не минуло и часа, как с брянских рубежей прискакал вестник с худыми вестями. Выслушав его, престарелый князь Пантелеймон Мстиславич сильно разволновался, открыл было рот, чтобы отдать нужные распоряжения, но голос у него перехватило, и, качнувшись, он повалился на пол, средь горницы, где стоял. Лицо его побагровело, глаза ушли под лоб, из горла вырывался протяжный, мучительный хрип. Перепуганные бояре и слуги, подняв, перенесли его в опочивальню, и постельничий Тишка кинулся искать знахаря-ведуна Ипата, который на все княжество славился умением заговаривать кровь и врачевать болезни. На счастье, Ипат оказался дома и пришел тотчас. Вот уже с полчаса он находился в опочивальне князя, удалив оттуда всех, кроме помогавшего ему Тишки.
        -  Экую беду послал Господь,  - негромко промолвил тучный боярин Опухтин, сидевший ближе всех к двери.  - Не выдюжит князь. Однова уже было ему такое, годов тому пять, после блинов. И тогда еле выходили. Ну, а ноне стар стал и немощен, эдакую хворь не пересилит…
        -  Не каркай, боярин,  - приостанавливаясь, сказал воевода Алтухов,  - князь наш крепок еще, а Бог милостив… Ну, что Тишка?  - быстро обратился он к постельничему, который показался в эту минуту на пороге опочивальни.
        Ипат князю жилу отворил, почитай, с полковша крови выпустил,  - вполголоса поведал Тишка, прикрывая за собой дверь,  - а в сей час над тем ковшом чегось нашептывает и коренья туды крошит.
        -  Ну, а князь как?
        -  Князь-батюшка враз хрипеть перестал, очьми водит и, видать, чегось молвить хочет, да голосу нет. А как дальше будет, баит Ипат,  - на то воля Божья.
        -  За попом бы послать,  - крестя длинную седую бороду, промолвил сидевший поодаль боярин Тютин.
        Отец Аверкий туто уже, в крестовой палате, с княжной да с Аришей о здравии князя молятся,  - отозвался боярин Шестак.
        -  А за княжичем послано ль?
        -  Оно-то послано, да где его теперь сыщешь? Почитай, с утра поскакал со своим Никиткой лисиц травить.
        -  То всем ведомо, каких лисиц он травит,  - зло ухмыльнулся в рыжую бороду боярин Шестак. По всему Карачеву лисенята с его обличьем бегают!
        -  Ты помолчал бы, боярин,  - не глядя на него, хмуро промолвил Алтухов,  - а то сам знаешь, какой у княжича с вами разговор. За то и плетете на него невесть что.
        -  Да я что? Знамо дело, молодость. Кто в таких годах Богу не грешен? Я это токмо к тому, что ежели надобно Василея Пантелеича борзо сыскать, так послали бы кого в Заречную слободу, до Катаевой усадьбы.
        В этот момент входная дверь с шумом распахнулась, и в горницу стремительно вошел высокий и ладный молодец в охотничьих сапогах и в сером, расшитом черными шнурами кафтане. На тонном, серебряном поясе его, спереди висел небольшой, богато изукрашенный черкасский кинжал. От всей фигуры вошедшего веяло силой и удалью. Красивое лицо его, обрамленное темно-каштановой бородкой, было бледно и взволнованно.
        -  Что с батюшкой? Сказывайте!  - быстро спросил он, большими карими глазами окидывая присутствующих, которые не торопясь встали при его появлении и степенно склонили головы в поклонах.
        -  Плох князь Пантелей Мстиславич,  - ответил воевода Алтухов,  - видать, причинился ему мозговой удар. Но приспел Ипат и кровь ему пустил немедля. Бог милостив, авось обойдется.
        -  С чего ж то родителю содеялось?
        -  Гонец с худыми вестями прибыл. Опять люди брянского князя Глеба Святославича наши села пожгли и полон угнали. Ну, услыхавши такое, князь-то и растревожился.
        -  А где тот вестник?
        -  Во дворе дожидается, княжич. Ничего родитель твой и приказать не успел.
        -  Добро, Семен Никитич, пришлешь его ко мне сей же час,  - распорядился княжич Василий, открывая дверь в опочивальню.
        Войдя, он увидел грузное тело отца, лежащее под образами, на широкой лавке, покрытой узорчатыми коврами. В центре божницы, перед большим, потемневшим от времени образом архангела Михаила,  - драгоценнейшей реликвией, которую карачевские князья унаследовали от славного предка своего, святого Михаила, великого князя Черниговского,  - теплилась лампада из венецианского стекла, оправленная золотом. Немигающий свет ее слабо освещал седую бороду князя и бледное лицо его с широко открытыми глазами, смотревшими теперь прямо на сына.
        -  Батюшка, что это с тобой приключилось?  - участливо спросил Василий, опускаясь перед лавкой на колени и прижимаясь губами к безжизненно свесившейся руке отца.
        Лицо больного исказилось жалкой гримасой. Видно было, что он силится что-то сказать, но голос ему не повиновался, я с губ, как бы с трудом отлипая от них, сползали в тишину комнаты лишь тягучие, ничего, кроме страдания, не выражающие звуки.
        -  Не труди себя, княже,  - промолвил, приближаясь к постели, Ипат, которого Василий сразу и не приметил.  - Хвала Господу, смерть стороною прошла. Теперь токмо дай себе роздых да покой и не печалуйся: невдолге говорить будешь лучше прежнего.
        Василий при этих словах быстро поднял голову и глянул на знахаря.
        -  Истину рек? Жив будет батюшка?
        -  Господь велик! Не один годок поживет еще наш пресветлый князь, родитель твой. Вовремя меня отыскал ваш слуга.
        Лицо Василия осветилось радостью. Поднявшись на ноги, он сунул руку в карман кафтана, но там оказалось лишь несколько мелких серебряных монет. Оглянувшись по сторонам, он взял стоящий на подоконнике серебряный кубок, украшенный узорчатой резьбой, всыпал в него деньги и протянул знахарю.
        -  Ну, спаси тебя Бог, Ипат. А я навеки должник твой за батюшку!  - с чувством промолвил он.
        -  Благодарствую, княжич. Рад служить славному роду вашему.
        Василий снова взглянул на отца. Лицо его приняло теперь более спокойное выражение, но все же глаза, казалось, настойчиво требовали чего-то.
        -  Почивай, батюшка, набирайся сил,  - сказал Василий,  - а я сей же час велю отцу Аверкию во здравие твое молебен отслужить да сам допрошу давешнего вестника. И не мешкая поведу отряд по следам тех окаянных брянцев. Коли не успели они уйти за Десну, даст Бог, отобью наших людишек. А ежели с тем припоздаю,  - перейду ночью реку и Глебкиных смердов в полон угоню!
        При этих словах лицо старика выразило полное удовлетворение. Казалось, именно это он и желал сказать сыну. Он закрыл глаза и задышал ровнее. Перекрестившись на лик Архангела и кивнув Ипату, Василий на цыпочках вышел из опочивальни и тихонько прикрыл за собою дверь. В передней горнице теперь еще прибавилось народа.
        -  Слава Христу, лучше родителю,  - ответил он на обращенные к нему со всех сторон вопросительные взгляды,  - Ипат говорит, жив и здоров будет. Пусть протопоп во здравие князя немедля молебен готовит. А ты, Семен Никитич,  - обратился он к воеводе,  - давай мне вестника.
        -  Тутка он, княжич, давно тебя дожидает. От стены отделился и отвесил Василию земной поклон невысокий, но крепко сбитый крестьянский парень в лаптях, холщовых портах и изорванной в клочья рубахе. В русых курчавых волосах его запеклась кровь, на щеке виднелся припухший багровый рубец.
        -  Сказывай!  - окинув его взглядом, приказал княжич.
        -  С села Клннкова мы, что по тую сторону Ровны, поприщ[П о п р и щ е - верста] сорок отселя будет,  - начал парень,  - Ну, вот, вышли мы утресь на косовицу, а они, значит, брянцы-то, из лесу-то и налети! И давай, значит, нас имать я вязать! Мужиков и баб, всех повязали. Ну, кой-кто все же утек. Налетели они, стало быть, опосля на село, а там уже людишки упреждены были,  - все в лес схоронились, одни старики пооставались. Ну, со зла они возьми да и подпали село…
        -  Погоди,  - прервал его Василий.  - Сколько же их было, брянцев-то?
        -  Да, почитай, сотни две конных.
        -  А вел их кто, тебе ведомо?
        -  Ведомо, пресветлый княжич! Вел их самолично дружок княжий, воевода Голофеев.
        -  Ну, добро, дальше сказывай!
        -  Ну, погнали нас, значит, в лес. По пути высмотрел я местечко и стрибанул было в заросли, но только достал меня один вой[В о й - воин, ратник.] плетью по рылу и привязал ремнем к своему седлу. Чуток не доходя Ревны, загнали нас всех на полянку, тут оста вил воевода четырех караульных, а все прочее воинство повел грабить село Бугры, что оттель поприщ с пяток. Ну, а караульные наши всему полону велели сесть в кучу посредь поляны, коней своих, всех вместе, привязали к дереву, а сами сели в холодке закусывать и брагу пить. Ну, а я, значит, до одного из коней остался пристромленный. Только помалу я свои путы о стремя перетер, у трех коней неприметно отпустил подпруги, а четвертого, какой получше, отвязал, сиганул на него да и махнул в лес! Караульные крик подняли, но только покеда они коней своих заседлали, я уже далече утек. Лес этот я знаю как свой двор, меня в нем не словишь! Ну и пригнал, значит, сюды…
        -  Молодец, парень! Как звать-то тебя?
        -  Лаврушкой звать, пресветлый княжич.
        -  Добро, Лаврушка, ступай отдохни. Иван,  - обратился княжич к одному из слуг,  - отведи парня в людскую, прикажи там его накормить и напоить, да выдать ему новые порты и рубаху!
        Однако Лаврушка уходить не спешил и, переминаясь с ноги на ногу, просительно посматривал на княжича.
        -  Ну, чего еще хочешь?  - приветливо спросил Василий.
        -  Дозволь, пресветлый кияжич, послужить тебе! Повели взять меня в твою дружину. Живота не жалеючи буду за тебя биться с кем укажешь. Конь у меня есть теперь ладный, с седлом и со всею справой.
        -  А семья твоя что скажет? Аль у вас и без тебя работников достает?
        -  Никого у меня нету, княжич, с малых годов сирота я, у чужих людей возрос.
        -  Ладно,  - с минуту подумав и оценивая парня взглядом Василий.  - Коли так, оставайся, мне ратные люди нужны. Токмо не мысли, что будешь ты биться за меня либо князя, родителя моего. Нам того не надобно, а вот рубежи свои мы блюдем крепко и будем биться за то, чтобы люди на землях наших могли спокойно пахать и косить и чтобы не угонял в неволю ни злой сосед, ни поганый татарин. Ну, ступай теперь с Богом!
        -  Спаси тя Христос, за милость твою, пресветлый княжич! А уж я послужу тебе верно,  - кланяясь в землю, промолвил просиявший Лаврушка и, неловко повернувшись, направился к двери.
        -  Погоди,  - остановил его Василий,  - Сумеешь ты ночью вывести нас через лес, прямыми тропами, на след Голофеевой шайки?
        -  Вестимо, сумею, княжич! Они с полоном да с награбленным добром за один день на брянскую сторону нипочем не уйдут. Заночуют в лесу, и завтре мы их, как Бог свят, настигнем!
        -  Ну, ин ладно. Ступай подкрепись и отдохни, невдолге и выступим.
        -  Допрежь чем выступать, пристало бы тебе, Василии Пантелеич, с нами вместях думу подумать,  - сказал боярин Опухтпн, когда за Лаврушкой закрылась дверь горницы.  - Досе наша беда не столь и велика: ну, угнали у нас с пол ста смердов. Может, еще по-доброму и в обрат их вызволим. А налетишь ты сейчас да посекешь вгорячах брянцев,  - гляди, они на нас и большой войною пойдут.
        -  Когда это Глеб Святославич что-нибудь добром отдавал? Не дело говоришь ты, боярин. После мора людишек у нас вовсе мало осталось, что же, будем теперь глядеть, как последних угоняют?
        -  Людишки, то еще куда ни шло… А вот не навлек бы ты беды и на всех нас. Потому и говорю: надобно наперед думу подумать.
        -  Я и сам разумею, что делать,  - резко ответил Василий,  - и куда ты гнешь, мне тоже вдомек. Ежели бы погромили боярскую вотчину, ты бы первый закричал: бей и жги всякого! А до вольных людишек вам, боярам, нужды нет. Пускай, мол, пропадают сироты, только бы брянского князя не изобидеть, а то, чего недоброго, осерчает он и под одну стать со смердами бояр карачевских учнет громить. Вот она, ваша думка, бояре!
        -  Молод ты еще, княжич,  - выступил вперед боярин Шестак,  - а речей таких мы ни от родителя твоего, ни от деда не слыхивали! Боярскую честь на Руси спокон веку все князья блюли. Ну, а тебе, видать, смерды ближе, нежели боярство родовитое,  - язвительно добавил он.
        Лицо Василия вспыхнуло гневом, но он сдержался и, лишь сощурившись на тщедушного Шестака, надменно ответил:
        -  Ну, для меня, чей род от века княжит над Русью, ты, боярин, по родовитости не далеко ушел от любого смерда. Ты вот маленьких людей хулишь и не видишь того, что на смерде да на ратном человеке вся земля наша держится. Они ее и кормят и от ворогов боронят,  - вот потому всякий разумный князь должен им быть отцом и заступником. А вы, «родовитые», только о себе печалуетесь да под себя норовите подгрести все, что зацепить можно и кияжево, и смердово!
        -  Срамные слова говоришь ты, Василей Пантелеич,  - наливаясь темною кровью, зашипел боярин Шестак,  - и кабы не был в сей час недужен твой батюшка…
        -  Ты, Иван Андреич, моего батюшку сюда не приплетай,  - повысил голос Василий,  - за свои слова я сам умею ответ держать! А ты лучше бы помыслил о себе, да о том, чтобы не пришлось нам спасать тебя от твоих же кабальных смердов. Мне ведомо, что деется в твоей вотчине, которую, к слову сказать, изрядно округлил ты не вельми чистыми путями.
        В вотчине моей я господин, мой в ней и закон!  - задыхаясь, прохрипел Шестак.  - А тебе, княжич…
        -  Помолчи, боярин, хватит!  - крикнул Василий,  - Я свое сказал, а коли тебе неймется, тогда дай срок,  - я тебе рога обломаю! Кончена дума, бояре, прошу всех в крестовую, на молебен! А ты останься, Семен Никитич, с тобою есть еще разговор.
        Бояре, негодующе бормоча и утирая платками вспотевшие лысины, направились в крестовую палату, откуда уже тянуло пряным запахом ладана и слышались возгласы протопопа Аверкяя. Вскоре в горнице остались только княжич и воевода.
        -  Слыхал, Семен Никитич,  - спросил Василий, когда последняя боярская спина исчезла за дверью,  - сколь хочется им меня в свою веру обратить? Пусть пождут, я им еще покажу, кто здесь хозяин!
        *Смердами, сиротами и людишками в средневековой Руси называли крестьян.
        -  Не тронь ты их лучше, Василей Пантелеич,  - угрюмо промолвил Алтухов.  - Того зла, что они на Руси сеют, ты один николи не выведешь, а сила у них большая. С ними свяжешься,  - не будет тебе спокойной жизни.
        -  Страшен сон, да милостив Бог,  - беспечно ответил Василий.  - Ну, да не о том сейчас речь, я так смекаю, что Лаврушка правду сказал: брянцы со всем полоном в наших лесах заночуют. Прямо на Брянск они от Бугров не дойдут: Пашка Голофеев не дурак и разумеет, что на этом пути мы их легко перехватить можем. Скорее всего, пойдут они правым берегом Ревны и, не доходя Десны, лесом срежут к переправе у Свенского монастыря. Ты как мыслишь?
        -  Мыслю, как и ты, больше им переправиться негде. От Бугров туда поприщ пятьдесят,  - до ночи они с полоном и половины того не пройдут. Стало быть, настигнуть их не столь трудно.
        -  Добро! Как месяц взойдет, так и выступим. Бери две сотни воев да скажи, чтобы хорошо подкормили коней: пойдем быстро и налегке. Лаврушке дашь саблю либо копье, что пожелает. А все прочее он завтра сам добудет,  - видать, парень не промах. Ну, так с Богом!
        -  Иду, княжич. Все будет исполнено.
        Боярин Шестак с трудом дождался окончания молебна. Он, по привычке, истово крестился и клал поклоны, как и все, но смысл происходящего и возгласы протопопа проходили немо его сознания. В груди его кипели гнев и возмущение. Дерзости княжича давно были боярину не в диковинку, но сегодня он был задет особенно чувствительно: род его и впрямь был не слишком знатен, а небольшую вотчину, унаследованную от отца, он увеличил во много раз, пользуясь всякими средствами. Были среди них и такие, о которых боярин сам не любил вспоминать и уж совсем не терпел, когда на них намекали другие.
        По окончании молебна он нарочно задержался в крестовой палате, вступивши в долгую беседу с отцом Аверкием, когда все разошлись,  - вышел в горницу и приоткрыл дверь в княжью опочивальню. Старый князь неподвижно лежал под божницей, глаза его были закрыты, грудь дышала ровно. Казалось, он мирно спит.
        На широком ларе у окна, подстелив овчину, спал постельничий Тишка, Знахарь сидел у изголовья княжьей постели и поднял голову на скрип открывшейся двери.
        -  А ну, выдь сюда, Ипат,  - поманил его в горницу боярин.  - Хочу распытать тебя о здравии князя,  - сказал он, отводя ведуна к дальнему окну.  - Сказывай, будет он жив?
        -  Сегодня смерть мимо прошла,  - уклончиво ответил Ипат,  - а когда возвернется за князем, о том лишь Бог ведает. Может, завтра, а может, допрежь того и всех нас посетит.
        -  Ты не виляй языком, колдун! Сказывай правду!
        -  Не гневайся, боярин. Сам ведаешь, бывает правда, за которую и батогов получить недолго.
        -  Коли правду скажешь, меня не бойся, а бойся, коли солжешь: за тобою я тоже кое-что знаю. Сказывай как на духу: выживет князь?
        -  В эти дни не умрет, но недолго протянет,  - подумавши, ответил Ипат.  - Жизнь его теперь на волоске: чуть что и оборвется.
        -  Истину кажешь?
        -  Истину, боярин. Больше как три месяца едва ли проживет.
        Шестак замолчал и задумался, ероша толстыми пальцами редкую рыжую бороду. Потом, пристально глядя на ведуна, спросил:
        -  А сын твой Ивашка тут?
        -  А где ему быть? Вестимо, тут.
        -  Он, поди, не забыл еще, как княжич Василей летось его при девках плетью отходил?
        Ты это к чему, боярин?  - насупившись спросил Ипат. А вот к тому. На большое-то княжение али не Василей ныне сядет?
        -  Знамо, он. Ну и что?
        -  Да ништо… Ты вот что, Ипат: сей же час снаряжай своего Ивашку в Козельск. Коня пусть возьмет на моей конюшне. Накрепко накажи ему пересказать князю Титу Мстиславичу мое слово: старшой-де братец его, князь Пантелен Мстиславич, вельми плох и больше как до Покрова не протянет. Разумеешь?
        -  Разумею, боярин. Будет сделано.
        -  Да гляди, язык закуси покрепче и сыну накажи тож, А то у княжича рука тяжелая, чай, твой Ивашка помнит! Пусть не жалеет коня и гонит во весь дух. За три дня обернется, полгривны ему от меня. Да еще пусть скажет козельскому князю, что невдолге я и сам к нему буду.
        -  Ладно, боярин, все сделаю, как велишь.
        -  Ну, с Богом!
        Глава 2
        Того же лета 6717 (1239 г. хр. эры.) взяша татарове Чернигов град пожгоша и разграбиша и люди овы избиша, а овы ведущи босы без покровен во станы свое. И многы грады нши поплениша, и без пополох зол по веси Рускои земли, и сами не ведаху, где и кто бежит. Се же все слейся грех наших ради великих и неправды.
    Черниговская летопись
        Первая половина XIV века, к которой относится это повествование, принадлежит к одному из самых мрачных периодов русской истории. Русь, разделенная на враждующие между собой удельные княжества, управляемые сильно размножившимися потомками Рюрика,  - которые совершенно утратили чувство государственного единства,  - уже целое столетие изнывала под тяжестью татарского ига.
        Нашествие монголов, в силу феодальной раздробленности страны, не встретило общего, согласованного отпора. Но по отдельности все русские князья, во главе своих дружин и наскоро собранных народных ополчений, смело вступали в неравный бой, предложения о сдаче гордо отвергали и мужественно встречали смерть.
        В обширном княжестве Рязанском, на которое обрушился первый удар Бату-хана[Бату - хана русские летописи называют Батыем.], не уцелел ни один город. Получив отказ в помощи от соседних княжеств, местное население отчаянно защищалось. Своей легендарной храбростью навеки прославил себя воевода Евпатий Коловрат; из восьми рязанских князей в битвах пало семеро, но силы были слишком неравны,  - татары наводнили Рязанщину и предали ее страшному опустошению. Летопись отмечает: «Изменися земля Рязанска и не бе в ней ничто видети,  - токмо дым и пепел».
        Затем татары двинулись дальше, взяли города Коломну и Москву (последнюю отважно защищал несколько дней воевода Филипп Нянка, тут и сложивший свою голову), а потом осадили столицу северной Руси - Владимир. Великого князя Юрия Всеволодовича в городе не было: только что отказав в помощи рязанским князьям, теперь он сам столь же безуспешно рассылал гонцов к соседям и метался по своим городам, наспех собирая войско для попытки отразить страшного врага. На пятый день осады татары взяли Владимир.
        В течение следующего месяца один за другим пали все остальные города северной Руси, а в злосчастной для русских битве на реке Сити было наголову разбито войско великого князя Юрия, который и сам был убит в этом сражении, вместе с пятью другими князьями, принимавшими в нем участие.
        Менее чем за три месяца покорив всю восточную и северную Русь, татары вторгнулись в Смоленские и Черниговские земли. Но тут их ожидало гораздо более упорное сопротивление, к тому же орда была уже частично ослаблена предыдущими боями, а потому ее продвижение значительно замедлилось: на покорение этих княжеств Батыю пришлось потратить около двух лет.
        Героизмом своей обороны тут многие города стяжали себе неувядаемую славу. Доблестным защитникам Смоленска средневековый русский автор, имя которого до нас не дошло, посвятил особую, хвалебную повесть. Но своей беспримерной стойкостью особенно прославился небольшой город Козельск, где княжил малолетний Василий, на рода князей Черниговских. Количество осаждавших его татар почти в десять раз превышало население этого городка, тем не менее его защитники героически сопротивлялись в течение семи недель, а однажды сами сделали вылазку и уничтожили большую часть татарских осадных орудий. Задержав продвижение орды почти па два месяца, этот город пал только тогда, когда были перебиты все его защитники, а маленький князь Василий, по словам летописцев, утонул в крови. Татары прозвали Козельск «злым городом», и, овладев его остатками, Батый приказал стереть их с лица земли.
        * Этой битве посвящено одно из замечательных литературных произведений древней Руси: «Слово о погибели Русской земли», написанное в период между 1239 и 1245 гг.
        ** К Рязани татары подступили 15 декабря 1237 г., а битва на реке Сити произошла 4 марта 1238 г.
        ***Город Чернигов был взят только в конце октября 1239 г
        **** Повесть о Меркурие Смоленском, написанная в XV в.
        ***** В русских летописях очень часто встречаются такие, совершенно неправдоподобные преувеличенны. И немало людей,  - в представлении которых летописец свят и не погрешим,  - принимают эти гиперболы за истину. Между тем это не истина, но и не ложь, а всего лишь литературный прием, весьма обычный в древности: путем предельного сгущения красок выразить высшую степень какого-либо явления,  - в данном случае ожесточенности битвы. Подобные гиперболы и сейчас в ходу, но никто не примет в буквальной смысле таких выражений, как «напугал до смерти», «она утопала в слезах», «кровь из раны била фонтаном» и т. п.
        Долго и отчаянно сопротивлялся и осажденный Чернигов. Взяв его после ряда жестоких приступов, татары город разграбили и сожгли, а жителей частью перебили, частью увели в плен. Стоит отметить, что только лишь черниговскому епископу Порфирию свирепые победители не сделали ни малейшего зла и отпустили его с миром.
        *Историк С. Соловьев по этому поводу замечает: «Таким образом, сразу же обозначился обычай татар уважать религию любого народа и ее служителей»
        Захватив после этого еще несколько южнорусских городов и овладев Крымом, Батый отвел свою орду на отдых и пополнение и только в конце следующего года смог приступить к осаде последней русской твердыни, древнего Киева,  - «матери городов русских». Татары сосредоточили вокруг него огромное войско, под командованием самых славных ордынских военачальников - Субедея и Бурундая. Летописец пишет, что в осажденном Киеве люди не слышали друг друга от скрипа татарских телег, рева верблюдов и ржания коней. Десятки осадных машин днем и ночью метали в город огромные камни и толстые, как колья, стрелы, обвязанные горящей паклей; тяжелые тараны били в ворота и в стены, приступ следовал за приступом. Но защитники города, не зная отдыха и не жалея жизней, секлись с татарами на стенах, тушили пожары, заделывали проломы и сами бросались на вылазки.
        Только после длительной осады, шестого декабря 1240 года, через проломы в стенах татары ворвались в Киев, но все его стотысячное население продолжало резаться с ними на улицах, отчаянно защищая каждый дом, каждую пядь земли. Этой героической обороной руководил талантливый и бесстрашный воевода Дмитро, -  наместник галицкого князя, которому принадлежал тогда Киев. Когда его, тяжело раненного, привели в шатер Батыя, последний, из уважения к его исключительной доблести, вопреки татарскому обычаю, велел сохранить ему жизнь. Видимо, хотел возвратить и меч, во когда спросил своего пленника - что он в этом случае будет делать, последний не задумываясь ответил: «Я снова подыму этот меч против тебя, хан!»
        Большая часть уцелевшего киевского населения была перебита или уведена в рабство, а сам златоглавый Киев, Насчитывавший около шестисот церквей и по величине соперничавший с Константинополем, был разграблен, разрушен и предан огню. Но и здесь татары пощадили монастыри и каменные церкви,  - деревянные, конечно, погибли в пламени общих пожаров.
        Опустошив после этого Галицко-Волынское княжество, орда Батыя вторгнулась в Польшу и в Венгрию. Но к этому времени она была уже значительно ослаблена, ибо долгое и мужественное сопротивление Руси причинило ей огромные потери. Разумеется, столь упорно сражаясь с татарами, русский народ не ставил себе задачей спасение западных стран. Он защищал свои домашние очаги и независимость родной земли, ни о чем ином, вероятно, не помышляя, но все же именно русскому народу Западная Европа была обязана своим спасением.
        По плану Чингисхана, этот завоевательный поход его непобедимых полчищ должен был закончиться на берегах Атлантического океана, после покорения всей Европы. И несомненно, этот план увенчался бы полным успехом, если бы непредвиденно стойкое сопротивление Руси не задержало орду на четыре с лишним года и не обескровило ее настолько, что от дальнейшего продвижения на запад пришлось отказаться. К тому же многие русские земли, хотя внешне и покорились, еще продолжали вести с поработителями ожесточенную борьбу партизанского типа. Она была особенно сильна в обширном Черниговском княжестве, где ее возглавлял князь Андрей Мстиславич, двоюродный брат святого Михаила, в конце концов схваченный и казненный татарами.
        Правда, несколько лет спустя Батый предпринял новый поход на Европу, но она получила время подготовиться к отпору, что, впрочем, не помешало татарам дойти до берегов Адриатического моря. Однако из-под стен Венеции они повернули обратно, и если для этого у них были свои внутренние, чисто политические причины, то была, несомненно, и одна стратегическая: слишком рискованно было продолжать завоевание Европы, имея за спиной такого грозного противника, как Русь, хотя бы и поверженная.

* * *
        Из всех крупных русских городов от Батыева нашествия не пострадали только Великий Новгород и Псков,  - до них татары не дошли нескольких десятков верст, хотя и обязали их платить дань. Все остальные важнейшие жизненные центры Русской земли - города Киев, Чернигов, Владимир, Суздаль, Рязань, Переяславль, Ростов, Ярославль, Муром, Москва и множество других,  - были совершенно разрушены. За небольшими исключениями их приходилось не восстанавливать, а строить наново. И это требовало огромных усилий и жертв, тем более трудных, что в борьбе с татарами страна обезлюдела, благосостояние ее было в корне подорвано, победители наложили па уцелевшее население тяжелую дань, а княжеские раздоры и междоусобия не прекращались даже и под ханской властью.
        Однако, в начале второй четверти XIV века в беспросветной тьме, нависшей над Русью, занимаются первые проблески рассвета: умный и напористый хозяин незначительного тогда Московского удела, князь Иван Данилович, прозванный Калитой, всеми правдами, а более неправдами, получает от золотоордынского хана Узбека ярлык на великое княжение, переносит из Владимира в Москву кафедру главы русской Церкви, митрополита Феогноста, и с его помощью начинает объединять вокруг Москвы русские земли, раздробленные на множество удельных, фактически самостоятельных княжеств. Весьма важным и благоприятным для Руси обстоятельством было то, что Иван Данилович сумел добиться права самому собирать в своем княжестве дань, которую нужно было выплачивать победителям. Вслед за ним получили это право и другие крупные князья. До этого дань собирали особые татарские уполномоченные - баскаки, и их наезды на Русь всегда сопровождались злоупотреблениями и насилиями. На баскаков управы не было: по положению, определенному Для них еще
Чингисханом, они стояли выше князей и военачальников, имели право вмешиваться во внутренние дела побежденной страны, творить в ней суд и расправу, отчитываясь в своих действиях только перед великим ханом.
        Новая система сбора дани не только избавляла Русь от этого зла, но и давала великому князю возможность удержать в своих руках часть собранных средств. Он их употреблял на укрепление мощи своего княжества и на его расширение: некоторые соседние уделы он просто покупал у их владельцев.
        Таким образом, Иван Калита, каковы бы ни были его нравственные качества, в истории Руси является первым искусным зодчим, начавшим из феодальных «кирпичей» строить то грандиозное здание, которое впоследствии превратилось в великое Российское государство.
        *Многие города, напр. Сновск, Орогош, Хоробр, Брягин и др., вообще не были восстановлены и навсегда исчезли после татарского нашествия.
        ** Калита - означает кошель, денежная сума.
        ***Ярлык - грамота, ханский указ.

* * *
        Как уже было отмечено, в числе дотла разрушенных русских городов находился и Чернигов, бывший столицей огромного княжества, по занимаемой площади, богатству и количеству городов, в ту пору самого крупного на Руси. Последним его государем был великий князь Михаил Всеволодович, в 1246 году зверски убитый в ставке хана Батыя и причисленный православной Церковью к лику святых мучеников.
        Стоит отметить, что, вопреки весьма распространенному мнению, он был казнен вовсе не за отказ изменить своей вере. Никто его к этому не принуждал: татары отнюдь не были религиозными фанатиками, отличаясь, наоборот, полнейшей терпимостью и даже уважением к чужим верованьям. Они не только не стремились отвратить русских от православия, но и своим не возбраняли принимать его. Достаточно вспомнить, что старший сын Батыя, хан Сартак, и его жена были православными: почти несомненно был им и дядя Батыя Чагатай - второй сын Чингисхана; мурза Чет, в крещении Захарий, отпущенный из Орды великим ханом Узбеком к Ивану Калите, на свои средства выстроил знаменитый Ипатьевский монастырь. Несколько крестившихся татар были причислены русской Церковью к лику святых. Таков, например, святой Петр Ордынский, племянник Батыя, умерший в Ростове монахом в 1290 году. Святой Петр, мученик Казанский, тоже был татарином. Память первого из них празднуется 30 июня, второго - 24 марта. Были и другие.
        В силу таких порядков на совесть князя Михаила Всеволодовича в Орде никто не посягал. Но при приближении к ханскому трону татарский обычай от всех иностранцев требовал соблюдения особого, унизительного ритуала: нужно было проходить между «очистительными» кострами, подвергаться окуриванию дымом из особых кадильниц, согнувшись проходить, а иногда и проползать под низко натянутой веревкой и разговаривать с ханом, стоя на коленях. Исключений не делали ни для кого. Из всех русских и нерусских князей, послов и папских легатов, являвшихся в Орду, один лить князь Михаил Черниговский наотрез отказался выполнить эти требования и предпочел смерть унижению,  - так же как находившийся при нем и разделивший его участь боярин Феодор (От него идет дворянский род Зюзиных), но даже Батый, взбешенный непреклонностью русского князя и уже отдавший приказ его немедленно казнить, не отказал ему в желании причаститься перед смертью у православного священника. И только после этого ханские телохранители повергли гордого
черниговского князя на землю и затоптали его ногами.
        * Целый ряд исторически несомненные фактов свидетельствует о том, что эти качества была у Калиты весьма не высоки.
        После разрушения Чернигова и смерти Михаила Всеволодовича великое княжество Черниговское перестало существовать: оно было разделено между четырьмя сыновьями погибшего князя Михаила, образовав самостоятельные, но в общем порядке подчиненные золотоордынскому хану княжества: Брянское, Карачевское, Новосильское и Тарусское. Из этих новообразованных княжеств преобладающее значение имело Брянское, доставшееся старшему из четырех сыновей, Роману Михайловичу, который перенес в Брянск епископскую кафедру из разрушенного Чернигова и на Руси считался крупной величиной. Но это княжество было и самым беспокойным, что обуславливалось характером его князей, а еще того более географическим положением: на западе оно граничило с Литвой, постепенно захватывавшей окраинные русские земли, а на севере - с крупным княжеством Смоленским, не упускавшим случая расшириться за счет соседей. В силу этого брянским князьям беспрестанно приходилось обороняться, то от Литвы, то от Смоленска. Впрочем, они в долгу не оставалась и сами не
раз нападали на смоленские земли, а также на своего менее воинственного восточного соседа - княжество Карачевское.
        Ко всему этому вскоре прибавились и внутренние неурядицы: потомки и наследника Романа Михайловича вступили между собой в жестокую и бесконечную борьбу за княжеский стол. Их усобицы были для всего этого края особенно тяжелы, вбо с легкой руки Романа Михайловича, боровшегося с Литвой при поддержке татар, у брянских князей вошло в обычай обращаться к татарам за помощью в своих войнах с русскими соседями и друг с другом. Призванные ими ордынские отряды грабили и разоряли население, и без того доведенное до нищеты постоянными войнами. В конце концов дошедший до отчаянья народ начал восставать против своих князей и последний из них, Глеб Святославич, в описываемую пору мог чувствовать себя в относительной безопасности только за прочными стенами своего кремля.
        Карачевское княжество досталось Мстиславу Михайловичу, третьему из сыновей святого Михаила. Его столицей сделался Карачев,  - один из древнейших русских городов упоминаемый летописями уже под 1146 годом и превратившийся впоследствии в захолустный уездный городок Орловской губернии.
        Кроме Карачева, в состав этого княжества входили еще девять городов, со своими областями: Козельск, Волхов. Елец, Звенигород, Мосальск, Серпейск, Лихвин, Белев и Кромы. Города Орла тогда не существовало. Он возник на три столетия позже, в качестве небольшой крепости, прикрывавшей Москву от набегов крымских татар. Ему несчастливилось; неоднократно его разрушали татары, несколько раз он выгорал дотла и только лишь в 1796 году стал губернским городом. В память прошлой, оборонительно-боевой службы на гербе его изображена крепость, так же как н на гербе города Карачева.
        Читатель, знакомый с русской историей только в объеме курса средней школы, о существовании Карачевского княжества едва ли что-нибудь слышал. В общепринятых учебниках истории о нем не только ничего не сказано, но даже не упоминается его название. Объясняется это тем, что в период объединения русских земель вокруг Москвы оно находилось под властью Литвы и в формировании Российского государства заметной роли не играло, а правившие им князья не отличались достаточно беспокойным крином, чтобы обратить на себя внимание летописцев и историков.
        *В начале второй половины XIV в. из рода брянских князей никого в живых не осталось, и ярлык на Брянск был дан смоленскому князю Василию. Но в тот же, 1356 г. весь этот край был захвачен литовским князем Ольгердом, который посадил на княжение в Брянске своего сына Дмитрия.
        **Здесь не принимается во внимание Ростислав, самый старшин из сыновей князя Михаила, который, женившись на дочери венгерского короля, переселился в Венгрию, где получил от тестя в удел княжество Мачевское, в прикарпатской области.
        *** Точное местоположение этого давно исчезнувшего Звенигорода является спорным вопросом. Надо полагать, что он находился в самой южной части Карачевского княжества.
        А вместе с тем это княжество просуществовало более двухсот лет, и территория его вначале была довольно значительна: по занимаемой площади оно превышало многие европейские государства, даже такие, как современные Венгрия и Португалия. Применительно к нынешней карте России оно занимало всю Орловскую область, больше половины Калужской, значительную часть Тульской и Курской и немного захватывало Воронежскую.
        Правда, через несколько десятков лет оно разделилось между ближайшими потомками Мстислава Михайловича на шесть княжеств: Карачевское, Козельское, Волховское, Звенигородское, Елецкое и Мосальское. (Позже образовались также княжества Белевское. Серпейское и Лихвинское.) Но Карачевское среди них оставалось главным, а остальные считались его уделами и сохраняли некоторую зависимость от Карачева, вначале вполне реальную, а позже скорее традиционную. Все эти княжества в совокупности носили в народе название земли Карачевской.
        В Карачеве, на так называемом большом княжении, всегда сидел старший член рода, не по возрасту, конечно, а по порядку династического старшинства. В пределах своей земли, в отличие от удельных, этот князь назывался «набольшим», или великим. Что же касается карачевских уделов, то из них первым по значению считался Козельский, вторым Звенигородский, а последним Мосальский.
        По характеру своему карачевские князья, в полную противоположность брянским, были не воинственны, а спокойны и домовиты. За славой они не гонялись, усобиц избегали, старину блюли крепко, были рачительными хозяевами, о подданных своих заботились больше, чем соседние князья, и народ их любил. В войны и распри с соседями они вступали, лишь обороняя свое, но сами на чужое не посягали. Бывали среди них неизбежные в то время споры о старшинстве, бывала и зависть, но в общем жили они тихо. Исторические источники сохранили о Карачевском княжестве и его князьях очень немного сведений, которые к тому же весьма отрывочны и разрозненны. Драматический случай, отмеченный русскими летописцами и послуживший основной темой этой книги, является, кажется, единственным, нарушившим патриархальное течение жизни этого глухого лесного угла феодальной Руси.
        После смерти князя Мстислава Михайловича, прожившего долгую жизнь, ему наследовал старший сын Святослав. О нем известно лишь то, что в 1310 году он, защищая свою вотчину, пал от руки брянского князя Василия Александровича. Детей у него не было, и на большое княжение вступал после него следующий по старшинству брат, Пантелеймон Мстиславич. Из двух младших братьев Тат Мстиславнч получил в удел княжества Козельское, а Андрей Мстиславич Звенигородское.
        В 1338 году, с которого начинается это повествование, князю Пантелеймону было уже за семьдесят. Его единственным сыном и наследником был княжич Василий.
        Глава 3
        XIII - XIV века были на Руси порой всеобщего упадка, временем узких чувств, мелочных побуждений, ничтожных характеров… Князья замыкались в кругу своих частных интересов и выходили из этого круга только для того, чтобы попользоваться за счет других.
    Проф. Ключевский
        На небе еще не погасли последние отблески поздней вечерней зари, когда из открытых башенных ворот карачевского кремля вытянулся на дорогу отряд, насчитывающий сотни две всадников. Почти все они были одеты в тягиляи - толстые стеганые кафтаны со вшитыми в них кусками проволоки, неплохо защищающие от сабельных ударов, низкие меховые шапки и шаровары, заправленные в высокие смазные сапоги. Сотники, десятники и некоторые рядовые воины были в кольчугах и легких металлических шлемах - шишаках.
        Вооружение их не отличалось однообразием: у одних за спинами виднелись луки и колчаны со стрелами, другие были вооружены копьями и сулицами. Но саблю или меч имел почти каждый. Лишь очень немногие предпочитали этому оружию боевой топор - чекан, да кое у кого были привешены к седлам тяжелые, окованные железом дубины - палицы. Во главе отряда, несколько опередив его, ехали воевод Алтухов, Василии Пантелеймонович и его стремянный Никита Толбугин. Княжич, не любивший обременять себя тяжелым доспехом, выехал налегке: в том же охотничьем кафтане, только на голову надел золоченый шлем - ерихонку да к поясу пристегнул кривую угорскую саблю Никита, чернобородый мужчина лет тридцати, богатырского роста и сложения, был в кольчуге и в шишаке. Под стать всаднику был и его массивный гнедой конь, перед которым даже высокие и стройный аргамак Василия казался жеребенком.
        Никита Толбугин не был коренным карачевцем. История его появления в этом княжестве была не совсем обычной. Отец его, сын боярский Гаврила Толбугин, служил в дружине брянских князей и, сложив свою голову в одной из бесчисленных усобиц, оставил семнадцатилетнему Никите небольшую вотчину под Брянском. На попечении юноши оказались также мать и сестра, бывшая на два года младше его. Через год мать умерла от оспы, сестра вскоре вышла замуж, и ничем более не связанный сын боярский Никита Толбугин, с детства считавший военную службу единственным достойным мужчины занятием, по примеру отца, поверстался в дружину брянского князя Дмитрия Святославича.
        Благодаря своей необыкновенной силе, отваге и исполнительности, он быстро выдвинулся, и несколько лет спустя князь и воеводы стали назначать его старшиной отдельных отрядов и давать ответственные поручения. Все, казалось, складывалось для него хорошо и сулило ему дальнейшие милости князя. Но судьба распорядилась иначе.
        Лет за пять до описываемых здесь событий князь Дмитрий Святославич, воспользовавшись некоторыми затруднениями своего близкого родича, князя Ивана Александровича Смоленского, пошел на него войной и осадил Смоленск. Но город отчаянно защищался, и осада затянулась. Тогда Дмитрий Святославич, по скверному обыкновению брянских князей, позвал на помощь татар. Ордынцы подобных приглашений обычно не отвергали, ибо для них это была возможность безнаказанного грабежа и легкой наживы. Появившись на смоленских землях, в качестве союзников брянского князя, они принялись грабить русские деревни и угонять жителей в плен.
        *Стремянной - древний придворный чин, нечто вроде личного адъютанта. Детьми боярскпыв назывались в то время служилые дворяне.
        Никите это сильно не нравилось. К тому, что русские с русскими, он привык и это казалось ему в порядке вещей,  - дело мол домашнее. Но самим же наводить на Русь басурманов, думал он, это уж совсем негоже.
        Однажды осадный воевода послал его с донесением к князю Дмитрию Святославичу. До княжеской ставни было верст восемь, и путь лежал через большое смоленское село, где как раз в это время бесчинствовал отряд татарской конницы. При виде того, как ненавистные каждому русскому человеку монголы вытаскивали из домов убогие крестьянские пожитки и вязали руки ремесленникам, предназначенным, как обычно, для увода в Орду,  - в груди Никиты поднялась тяжелая, удушливая злоба, которая едва не заставила его вмешаться в дело. Но он поборол это желание, понимая, что татары его просто убьют и все равно ограбят село. «Нечего сказать, славные дружки у нашего князя»,  - с ненавистью подумал он и к ставке подъехал мрачный как туча.
        Когда Дмитрий Святославич, оповещенный о прибытии гонца, вышел из своего шатра, Никита слез с лошади, поклонился и, не глядя князю в глаза, доложил то, что ему было приказало.
        -  Добро,  - сказал князь,  - можешь идти.
        Но гонец не двинулся с места и, подняв голову, в упор глянул на князя.
        Что еще?  - спросил Дмитрий Святославич, несколько удивленный выражением лица своего дружинника.
        -  Почто, княже, призвал ты поганых татар русскую землю зорить?  - вновь наливаясь злобой, глухо спросил Никита. Князь Дмитрий от столь неслыханной дерзости в первый момент лишился дара речи. Но придя в себя, гневно закричал: Ты пьян, холоп! Как смеешь ты мне, своему государю такое молвить?!
        -  Не пьян я, Дмитрей Святославич, и холопом ничьим отродясь не был! До сей поры был я твоим верным воем и не жалел за тебя головы. А ныне постиг, что творишь ты каиново дело, и больше я тебе не слуга! С тем оставайся здоров, со своими татарами!  - Сказав это, Никита повернулся к князю спиной и сделал шаг к своему коню.
        -  Вязать ворюгу!  - закричал князь, хватаясь за саблю. Поблизости находилось пять пли шесть дружинников, которые (вор - в то время означало изменник), повинуясь приказу, не очень охотно набросились на Никиту. Но он в минуту расшвырял их как котят и, даже не повернув головы в сторону потрясавшего саблей князя, вскочил на коня и ускакал.
        Отказавшись служить брянскому князю, Никита не нарушил ни законов, пи обычаев своего времени: в средневековой Руси каждый боярин и сын боярский имел право поступить на службу к любому князю и по своей воле мог его когда угодно оставить и перейти к другому, даже не русскому. Это так называемое вправо отъезда», несмотря на то, что князья всячески старались его ограничить и постепенно урезывали, просуществовало до Ивана Грозного, который его окончательно отменил после отъезда в Литву князя Андрея Курбского.
        Но Никита Толбугин не только отъехал от князя Дмитрия Святославича, а еще н оскорбил его. Обид же брянские князья никому не прощали, а за дерзость свою Никита поплатился вотчиной. В то время денежного жалованья служилым дворянам не платили. Они получали часть воинской добыча да кое-когда подарки от князя, в основном же должны были жить и снаряжаться на доходы от своей вотчины, а если таковой не имели,  - с того поместья, которое князь им давал за службу, как тогда говорили, в кормление». В случае отъезда поместье, конечно, отбиралось. Родовых вотчин, в силу обычая, князья отбирать не могли, но иногда, пренебрегая этим, в гневе отбирали у них. Так случилось с Никитой, и ему волей-неволей пришлось покинуть родные края, чтобы искать счастья на службе у другого князя.
        Далеко ехать ему не пришлось: Карачев, стольный город соседнего княжества, находился от Брянска в пятидесяти верстах. Карачсвские князья считались добрыми, справедливыми государями, а потому, покинув Бряищнпу, Никита отправился прямо туда и предложил свои услуги князю Пантелеймону Мстиславичу.
        Окинув оценивающим, хозяйским взглядом фигуру богатыря и выслушав без утайки рассказанную историю его отъезда от брянского князя, Пантелеймон Мстиславич принял его в свою дружину н выделил ему небольшое поместье близ Карачева. Он и сам немало зла терпел от Дмитрия Святославича, а потому чувства Никиты были ему понятны.
        На службе у нового князя Никита Толбугин, обладавший всеми качествами образцового воина, сразу завоевал общее уважение, а своим прямым характером особенно полюбился Василию, который вскоре взял его к себе стремянным. Никита в свою очередь привязался к княжичу всей душой и за него готов был идти в огонь и в воду.

* * *
        Перейдя вброд через реку Снежеть, на которой стоит Карачев, отряд двинулся по пыльной, змеящейся меж холмов и оврагов дороге и вскоре втянулся в высокий кустарник, постепенно перешедший в густой, темный лес. Тут вначале заметно преобладали лиственные деревья, но по мере отдаления от города их становилось все меньше, они уступали место хвойным, и наконец вокруг отряда сомкнулся могучий сосновый бор, в котором лишь местами, на редких полянах, виднелись исполинские, в несколько обхватов дубы да черными пирамидами вздымались к небу мохнатые ели.
        Свет луны слабо проникал сквозь толщу огромных ветвей, с обеих сторон перекрывавших узкую просеку, по которой попарно двигались всадники. Но даже в этой, почти полной темноте сбиться с пути было трудно: дорога шла прямо и не имела ответвлений, да и дружинники, будучи коренными жителями лесного края, отлично ориентировались даже в незнакомом лесу, а этот все они хорошо знали.
        Наконец тропа заметно пошла под уклон, твердая почва под ногами коней стала сменяться более мягкой, песчаной. Чувствовалась близость реки. Было уже за полночь, когда навстречу потянуло сырой прохладой, в лесу сделалось светлее, и сквозь поредевшие сосны передние всадники увидели тихую поверхность Ревны, посеребренную лунным светом.
        -  Отдых!  - скомандовал княжич, подъезжая к самой воде и соскакивая с коня.
        На берегу дружинники спешивались, привязывали лошадей и, отломив от ближайшего дерева веточку, подходили к реке. Тут каждый, истово перекрестившись и бросив веточку в воду,  - чтобы задобрить водяного,  - только после этого принимался утолять жажду. Затем все расседлали коней и тут же расположились на отдых.
        Поприщ тридцать позади оставили,  - промолвил воевода Алтухов, снимая шлем и подходя к княжичу, который присел на опушке, опираясь спиной на ствол огромной сосны.
        -  До Бугров тут рукой подать.
        -  Садись, Семей Никитич,  - сказал Василий,  - Покуда кони маленько отдохнут, давай поразмыслим, что дальше делать. Никита, покличь Лаврушку!
        Тут - ко я, княжич,  - отозвался Лаврушка, ожидавший зова и потому вертевшийся поблизости.
        -  А ну, подойди сюда.
        Парень приблизился: он был по-прежнему в лаптях, но в новых портах и рубахе. На боку его висела тяжелая сабля, которую он то и дело оправлял с заметной гордостью.
        -  Ишь ты, какой хват! Прямо воевода,  - засмеялся, глядя на него, Василий.  - А рубить-то саблей ты умеешь?
        -  Не случалось, пресветлый княжич,  - признался Лаврушка,  - да авось Господь помогнет. На брянцев-то я столь лют, что хоть чем их крушить готов.
        -  Ну, того долго ждать тебе не придется. А сейчас сказывай: далече ли отсюда та поляна, с которой ты от брянцев утек?
        -  Да ежели прямиком,  - поприща три, не боле. Я тут одну тропку знаю, по ей враз туды выйдем.
        -  Ладно, поедешь рядом со мной, в голове отряда. А с той поляны по следу пойдем.
        На небе уже занимался рассвет, когда, отдохнув и напоив лошадей, отряд тронулся дальше. Лаврушка очень скоро вывел его на поляну, куда накануне брянские воины сгоняли пленных. Отсюда расходились три лесные тропы, но даже неопытный человек безошибочно определил бы, но какой из них ушли нападавшие: такая ватага конных и пеших люден, конечно, оставила за собой многочисленные и хорошо заметные следы.
        Как и предполагал Василий, брянцы пошли вдоль Ревны, по направлению к Десне. Было очевидно, что, не рискуя блуждать в незнакомом лесу, они решили добраться до переправы, придерживаясь берега реки. Это удлиняло им путь верст на двадцать.
        Теперь не уйдут,  - сказал княжич.  - Пусть даже шли они до глубокой ночи,  - все одно более тридцати поприщ не сделали и теперь стоят станом где-либо в лесу, не дойдя Десны. До Свенской переправы им еще столько же стало быть, хватит на целый день. С полоном-то не расскачешься! Мы их к полудню настигнем, даже не томя коней.
        То истина, Василей Пантелсич,  - отозвался воевода.  - но можно и лучше сделать: разделим тут наши силы. Половина пойдет по следу и насядет на брянцев с тылу, а другая, пройдя прямиком через лес, отрежет им путь к переправе. Так мы их с двух сторон заимаем!
        -  Ладно, Семен Никитич!  - одобрил Василий.  - Давай так и сделаем. Только ровно ли пополам людей делить?
        После короткого совещания княжич и воевода выработали следующйй план: полторы сотни дружинников, под начальством Василия, Лаврушка прямыми тронами выведет в засаду, перерезав путь отступающим. Алтухов с пятьюдесятью всадниками пойдет по следу и, догнав брянский отряд, будет скрытно идти за ним на небольшом расстоянии, чтобы ударить тыла в тот момент, когда впереди начнется сражение.
        Сговорившись обо всем, Василий и Алтухов со своими людьми по двум различным дорогам углубились в лес. Лаврушка, на ладном и крепком коне, которого накануне увел Брявцев, ехал рядом с Василием. В дремучих зарослях этого леса он чувствовал себя как дома и уверенно вел отряд едва приметным тропкам, иногда столь узким, что двигаться можно было только гуськом. Часов в десять утра они вышли па широкую просеку, ведущую к переправе через Десну.
        По отсутствию свежих следов убедившись в том, что неприятельский отряд сюда еще не дошел, Василий облегченно вздохнул и приказал, соблюдая полную тишину, двигаться навстречу брянцам, с тем чтобы отыскать удобное место для засады. Вскоре оно нашлось. Здесь дорога выходила на узкую, но длинную поляну, с опушками, густо поросшими молодым ельником. Это позволяло укрыть всадников у самой дороги и напасть на противника внезапно, с обеих сторон.
        -  Ну, лучшего места и искать нечего,  - сказал княжич, внимательно осмотревшись кругом.  - Ты, Никита, бери половину людей и расставь их за елками справа от дороги, а я с другой половиной останусь слева. Как только вся их сила втянется на поляну, я велю затрубить в рожок, и налетим разом по всей длине, чтобы никто из них и опамятоваться не успел. Да глядите все: тех, кто станет сдаваться, зря не сечь! Старайтесь живьем поболее народа взять.
        -  Навряд ли станут они шибко обороняться,  - заметил Никита.  - За такого князя, как Глеб Святославич, кому охота живота лишиться?
        -  Это как знать! Народ брянский князем обижен, в том спору нет, но воев своих он к грабежу приохотил и долю дает немалую. Они не столь княжью выгоду будут защищать сколь свою, и награбленного добра легко не отдадут.
        -  Ну, да о том гадать нечего, невдолге узнаем. По расчетам Лаврушки брянцы должны были подойти сюда не раньше полудня, а потому, выслав им навстречу дозор. Он приказал воинам отдыхать и накормить коней.
        Часа через полтора дозорные донесли, что брянский отряд находится в трех верстах и двигается по просеке без соблюдения каких-либо мер предосторожности. До переправы отсюда оставалось не более семи верст, и люди Глеба Святославича считали себя почти дома.
        -  По местам!  - скомандовал Василий, и через две-три минуты самый внимательный взгляд не заметил бы вокруг поляны ничего подозрительного. Только шелестели вверху колеблемые легким ветерком вершины деревьев да густо толпились по опушкам леса молодые ели, вызолоченные полуденным солнцем.
        Глава 4
        Того же лета (1310) князь Василей Бряньскии ходя с татары к Карачеву и уби там князи Сиятослава Мстиславичя Карачевскаго.
    Патриаршая летопись
        Вскоре в чаще леса послышались голоса и мерный стук копыт идущей шагом конницы. На поляну стали выезжать всадники, по двое в ряд. Они были одеты и вооружены так же, как и карачевские воины, только металлических доспехов и кольчуг тут виднелось гораздо больше. Впереди всех, на статном вороном жеребце ехал в богатых доспехах мужчина лет тридцати, с пышными русыми усами и гладко выбритым подбородком. Поза его была небрежна, взгляд лениво-рассеян. Полуденное солнце припекало изрядно, и всадник ехал с непокрытой головой,  - шлем его мирно колыхался на луке седла.
        -  Пашка Голофеев,  - пробормотал княжич Василий, внимательно глядевший на дорогу из-за ближайших елей.  - Вот бы этого пса живым взять! За него князь Глеб полсотни смердов в обмен не пожалеет.
        Между тем отряд вытянулся уже почти через всю поляну. За головной сотней дружинников следовало десятка два телег, груженных награбленным скарбом. За ними плелась довольно длинная цепочка пленных крестьян, связанных попарно за руки и, по практике, заимствованной от татар, скрепленных одним общим ремнем. Сзади шла вторая сотня всадников. Ехали они вразвалку, громко разговаривая и перебрасываясь шутками. Многие поснимали с себя не только шлемы, но и кольчуги, перекинув их перед собой поперек седел. По всему было заметно, что они считают набег удачно законченным и о какой-либо опасности не помышляют.
        Резкий звук рожка прорезал тишину леса. Опушки поляны внезапно ожили, и на растерявшихся брянцев, с устрашающим криком, с двух сторон обрушились карачевские воины. Многие еще не успели сообразить - что произошло и схватиться за оружие, как были уже выбиты из седел или заарканены. Но остальные быстро пришли в себя, и на дороге завязалась жестокая схватка. В ней все перемешалось. Из-за тесноты поляны о применении луков и даже копий не приходилось думать, дрались лишь оружием короткого боя,  - саблями, палицами и чеканами.
        Особенно лютая сеча разгорелась вокруг пленников и телег с добром. Брянцы и впрямь с добычей расставаться не любили и защищали ее отчаянно. Лаврушка, находившийся в засаде рядом с Василием, выскочил па дорогу как раз напротив своих связанных односельчан. В первую минуту боя здесь, кроме нескольких человек охраны, никого не было, и потому, воспользовавшись тем, что княжич ловко смахнул с седла ближайшего конвойного, он. размахивая саблей, подскакал к цепочке пленных, в нескольких местах перерубил соединявший их ремень и даже успел кое-кому освободить руки. Но сейчас же брянцы хлынули сюда с обеих сторон, и Лаврушке пришлось туго. Саблей он владел плохо, но был мускулист и ловок, а легкая рубаха, составлявшая весь его доспех, не стесняла свободы движений. К тому же жгучая ненависть к этим людям, ни за что разорившим его родное село, удваивала его силы.
        От первого наскочившего на него брянского воина он отбился удачно: быстро пригнувшись к гриве коня, избежал сокрушительного удара меча, который просвистал над его головой, а затем, разом выпрямившись и махнув наудалую саблей, он с радостью увидел, что противник его валится с седла. Однако радость эта была преждевременной: другой брянский дружинник,  - один из вчерашних караульных,  - здоровенный детина, вооруженный пудовой палицей, узнал Лаврушку направил на него коня.
        -  А, это ты, чертов хорек!  - закричал он,  - Ну, пожди, зараз я тя научу, как из полона бегать и чужих коней уводить!
        Лаврушка поднял было саблю, но могучий удар окованной железом дубины выбил ее из его неопытных рук. Палица вновь взметнулась кверху и на этот раз размозжила бы голову беззащитному теперь Лаврушке, если бы Василий, рубивший рядом, не пришел на выручку: наскочив сбоку на верзилу, махнул саблей, и страшная палица, вместе с отсеченной рукой покатилась под ноги коням.
        Спаси тя Христос, княжич, как ты меня спас,  - крикнул Лаврушка, не чаявший остаться в живых.
        -  Ништо,  - ответил Василий.  - Подбирай-ка саблю да вдругораз не плошай!
        -  Да ты, сынок, возьми-ка лучше вот энту штуку,  - сказал один из развязанных Лаврушкой крестьян, подавая ему упавшую на землю палицу.  - Она нашему брату куды сподручней сабли! Лаврушка принял новое оружие, для пробы взмахнул им в воздухе и сразу понял, что земляк его говорят дело. Через минуту его палица уже мелькала над головами брянцев, в самой гуще свалки.
        Княжич между тем старался пробиться поближе к Голофееву, но это было нелегко, так как он находился но другую сторону дороги, загроможденной в этом месте телегами. Вокруг них шла сейчас горячая схватка.Брянский воевода, так и не успевший надеть шлема, который скатился у него с седла при первой же сшибке, посмеиваясь, вертелся на своем жеребце среди нападающих, отбивая удары и ловко действуя саблей. Он был искусным воином, прошедшим у всегда воюющих брянских князей хорошую боевую школу, а потому вскоре вокруг него расчистилось место и на земле уже лежало несколько сраженных им карачевских дружинников. Остальные невольно подались назад.
        -  А ну, пахари, наскакивай, кто еще желает попробовать брянского гостинца!  - куражился Голофеев.  - Вы, чай, у своих святых князей больше приучены саблями дрова колоть, чем рубиться! Пользуйся, карачевщина, сей день всех обучаю бесплатно!
        -  Погоди, Пашка, может, и я тебя койчему выучу!  - крикнул Никита Толбугин, пробиваясь к нему на своем могучем коне.
        -  А, здорово, перевертыш!  - узнал старого сослуживца Голофсев.  - Ну как, отдохнул у князя Пантелея Мстиславича от ратного дела? Небось коров у него доишь?
        -  Я-то не дою, а вот тебя, как приведем в Карачев, мы к этому делу и приставим,  - ответил Никита, замахиваясь тяжелым мечом. Но Голофеев, знавший, что теперь встретился с серьезным противником, был начеку и легко отбил удар.
        Начался поединок, в котором возможности сторон казались равными. Голофеев уступал Никите по силе, но зато превосходил его ловкостью и навыком. Он перестал зубоскалить и все внимание сосредоточил на острие сабли. В короткий срок он сбил с противника шишак и задел его щеку. Рана была пустячная, но лицо Никиты залилось кровью, и Голофеев снова повеселел.
        -  Пожди, колода, сейчас я из тебя наколю лучины, начал он, но кончить не успел: под ударом Никиты сабля его
        переломилась надвое, а в следующую секунду, богатырской рукой вырванный из седла, он уже барахтался на земле и двое карачевцев вязали его ремнями.
        Эта победа Никиты решила исход сражения, которое уже подходило к концу. Люди княжича Василия всюду теснили брянцев. Развязавшие друг друга пленники, вооружившись чем попало, крушили их с тыла и вязали упавших на землю или сдавшихся. Увидев, что схвачен их воевода, немногие еще защищавшиеся брянцы побросали оружие. Лишь человек сорок, находившихся в самом хвосте колонны, успели повернуть коней и вскачь пустились назад, по дороге. Зная, что там они столкнутся с отрядом Алтухова, Василий тотчас послал следом за ними с полсотни всадников, чтобы зажать их с двух сторон. Алтухов в это время уже подходил к поляне. Попав между двух огней, беглецы предпочли в новый неравный бой не вступать и сдались по первому требованию.
        -  Ну, с полем тебя, Василей Пантелевч,  - сказал воевода, подъезжая к Василию.  - Быстро ты управился! Мы всего на версту позади их держались и то ко времени не поспели. Однако много вы их посекли,  - добавил он, оглядывая усеянную телами поляну. Чтобы в другой раз поразмыслили, допрежь чем идти разбойничать в нашу землю,  - ответил княжич, снимая шлем и вытирая платком вспотевшую голову.  - Но их тут больше повязанных валяется, нежели убитых. Разбери-ка, Семен Никитич, что к чему, да наведи счет и порядок. Такоже погляди, чтобы раненым немедля была помощь оказана.
        Алтухов тотчас приказал освобожденным крестьянам подобрать раненых и отнести их на берег ручья, протекавшего нескольких саженях от поляны. Убитых он велел складывать отдельно, у дороги. Дружинники, под наблюдением Никиты, тем временем собирали пленных, ловили коней и сносили в кучу взятое у брянцев оружие.
        Через полчаса итоги сражения были подведены. Карачсвский отряд потерял убитыми восемь человек, и более двадцати были ранены, из них пятеро тяжело. Победителям досталось полтораста пленных, около двухсот лошадей и много оружия. У брянцев семнадцать воинов было убито и свыше тридцати ранено.
        -  А среди взятых, кроме Голофеева, есть ли еще дети боярские?  - спросил Василий, когда воевода доложил ему обо всем.
        -  Есть четверо, княжич.
        -  Добро, Семен Никитич, пойдем-ка поглядим, что там за люди, да рассудим и урядим что надобно.
        Осмотрев пострадавших, раны которых обмывали у ручья, а затем перевязывали, обложив листьями подорожника, Василий и Алтухов вышли на дорогу. Справа от нее стояла толпа пленных брянцев, слева группа отбитых крестьян. Глянув в их сторону, княжич заметил, чуть поодаль от других, миловидную девушку лет семнадцати. Рядом с нею, спиной к дороге, стоял воин в высоких сапогах, кольчуге и шлеме, на боку его висела кривая сабля. Оп держал девушку за руку и что-то ей говорил,  - слов не было слышно, но по счастливому выражению ее разрумянившегося лица нетрудно было догадаться, о чем у них шел разговор.
        -  Эге, человече, ты, я вижу, времени терять не любишь,  - сказал Василий, подходя к этой паре и коснувшись плеча воина рукоятью плети. Дружинник быстро обернулся, и княжич с удивлением узнал Лаврушку.
        -  Вон оно что!  - вымолвил он.  - Где ж это ты разжился столь знатным доспехом?
        -  Сбил с седла одного ворога, пресветлый княжич, ну и завладел его справой. В самую пору на меня все пришлось!
        -  Ну, молодец! Дружинник теперь ты важный, ничего не скажешь. Вижу, и невесту себе заимать успел?
        -  Да вот, случилась она средь тех людей, что брянцы из Бугров угнали…
        -  Теперь разумею, почто ты так рвался в битву: зазнобушку свою выручить спешил! Ну, что ж, значит, невдолге и свадьба?
        -  Не отдают за меня Настю родители,  - сокрушенно промолвил Лаврушка.  - Бают, голь я перекатная.
        -  Где же голь, ежли ты княжий дружинник? Не печалуйся, да и ты, Настенька, не кручинься. Коли снадобится, сам буду вашим сватом, авось мне не откажут!
        Оставив просиявшую при этих словах пару, Василий обратился к столпившимся вокруг крестьянам:
        -  Ну, как, мужика, все свое добро понаходили?
        -  Благослови тя Христос, пресветлый княжич, спаситель наш,  - загалдели крестьяне, кланяясь в землю.  - Все как есть в сохранности оказалось, туточки на телегах все было покладено!
        -  Добро, значит, в этом убытка вам нет. Кто у вас тут староста?
        -  Ежели тебе от Клинковской общины, то я староста, твоя княжеская милость,  - выступил вперед кряжистый, седобородый крестьянин.  - А бугровский - вона раненых пользует!
        -  Нет, мне ты и надобен. Как звать-то тебя?
        -  Ефимом звать, пресветлый княжич. Робкин я, сын Степанов.
        -  Скажи, Ефим, сильно погорело ваше село?
        -  Да, почитай, ничего не осталось,  - ответил староста.  - Ведь энти аспиды кажную избу порознь подпалили, а в ту пору еще и ветер был.
        -  Сколько же у вас всего дворов?
        -  Десять дворов, батюшка.
        -  А Бугры тоже спалили?
        -  Не, Бугры токмо пограбили. Видать, дюже поспешали они, анафемы.
        -  Все одно не ушли! А как мыслишь ты, староста, во что станет отстроить ваше село?
        -  Да что ж, лесу-то нам не куплять,  - вишь сколько его Господь вырастил на потребу людям! А ежели на кажный двор, сверх того, прикинуть серебром гривны по две, так лучше прежнего построиться и зажить можно.
        Добро,  - сказал Василий,  - получите по три гривны па семью. Да родителя стану просить, чтобы на два года ослобонил вас от податей. Ну, а теперь разбирайте телеги и езжайте с Богом. До ночи в обрат поспеете.
        Отойдя от крестьян, земно кланявшихся и выкрикивавших слова благодарности, Василий приблизился к пленным брянцам. Они толпились по другую сторону дороги и, слушая, что княжич говорил смердам, толкали друг друга локтями и переглядывались, в Брянщине такого не бывало.
        -  Ну, вот что,  - жестко сказал Василий, обращаясь к ним.  - С воеводой вашим и с боярскими детьми разговор у меня будет особый, а сейчас слово мое к простым воям: взял я вас в бою, на своей земле и с поличным,  - с поятыми у нас людьми и добром. Войны промеж Брянском и Карачевом ныне нет, и мог бы я вас всех казнить, аки татей и разбойников, ибо обратить в холопы. Но я того не хочу, ибо ведаю: не своей охотой пошли вы на это подлое дело, а лишь по приказу. Того, кто его дал, судить будет Бог, вас же я отпускаю на волю.
        * Гривна - основная денежная единица Древней Руси. Существовало три типа гривны: золотая, серебряная и кунная. Их стоимость и соотношение менялись в зависимости от эпохи. В XIV в. серебряная гривна заключала около 200 граммов чистого серебра. Золотая гривна ценилась в 6.5 раза дороже, а кунная - в 4 раза дешевле серебряной.
        Запомните все мое слово да перескажите другим: карачевские князья никакой русской земле не вороги, чужого они не ищут, но за свою вотчину и за людишек стоят крепко,  - то вы сегодня и сами видели. Кони ваши, оружие и доспехи взяты нами в честном бою и останутся нам. Вы же берите своих убитых да раненых и ступайте с Богом. А ежели кто из вас вдругораз попадется мне за разбоем, разговор с ним ужо будет иной: прикажу повесить на первом суку. Тому верьте, ибо слово мое крепко.
        -  Спаси тя Христос, княжич,  - раздались голоса из толпы,  - нешто мы по своей воле пришли? Не дает Господь Брянщине добрых князей, вот и сами маемся, да и соседям поперек горла стоим!
        Из гущи пленных, раздвигая локтями других и подталкивая друг-друга, вышли на дорогу три молодых воина. Не говоря ни слова, сии опустились на колени и поклонились Василию в землю.
        -  Сказывайте, чего хотите?  - строго спросил княжич.  - Дозволь нам остаться, твоя княжеская милость,  - за всех ответил одни на воинов.  - Тебе и родителю твоему, пресвстлому князю Пантелею Мстиславичу, хотим служить! До конца XV века все вольные люди, не попавшие еще в прямую зависимость от вотчинников (тоесть в холопы, в закупы или в кабалу), были свободны покинуть земли одного княжества и переселиться в другое. Князь, от которого они уходили, конечно, старался удержать их всеми правдами и неправдами, но на новых местах их обычно принимали охотно, давали землю и на несколько лет освобождали от податей. Таким образом, просьба, высказанная брянцами, не заключала в себе ничего необычного, и Василии ответил:
        -  То ваше право, коли вы вольные люди, а не холопы, я это право уважу. Ежели воями хотите служить,  - велю принять вас в дружину, а коли желаете хозяйствовать,  - получите землю и помощь. Но глядите сами: как бы семьям вашим не приключилось худа от брянского князя.
        -  В дружину твою хотим, княжич, а люди мы вольные и семей у нас нету. Бобыли мы все трое!
        -  Кабы не семьи да не худоба, почитай, все бы до вас утекли,  - раздались голоса.  - Разве у нас жисть? А уйти и не мысли: князь Глеб Святославич на расправу куды как лют!
        Все же еще несколько брянцев выразили желание остаться на службе у карачевских князей. Приказав всем им возвернуть коней и оружие, Василий распорядился, чтобы раненых и убитых карачевцев положили на крестьянские телеги, затем велел привести Голофеева и пленных боярских детей. Через несколько минут Никита подвел всех пятерых к огромному дубу, у подножья которого сидел Василий. Как и у остальных, руки у Голофеева были связаны за спиной, но глядел он самоуверенно, почти вызывающе.
        -  Тебя, Голофеев, по совести, надо бы повесить,  - сказал княжич, сдерживая гнев,  - поелику ты есть тать и разбойник доброхотный, а не приневоленный. Но я хочу через тебя же исправить то зло, что причинил ты нашей земле. А посему вот тебе мой сказ: будешь ты в железах сидеть у меня в ямедо той поры, покуда князь твой не пришлет за тебя откуп, тридцать гривен серебра. И пойдут те гривны на отстройку деревни, что ты спалил. Но это не все: восемь моих дружинников вы сегодня посекли насмерть, а пятерых изувечили. Из тех восьми убитых пятеро были семейные. Каждой осиротевшей семье и каждому покалеченному воину кладу по пяти гривен, и то серебро дадите вы, дети боярские, коли хотите выйти на волю. Конь и доспех у тебя таковы, что любому князю впору,  - добавил он, обращаясь к Голофееву,  - но Никита Толбугвн одолел тебя на один, и ты обычаи знаешь: все это принадлежит теперь твоему победителю. Захочешь откупить,  - ладься с ним, коли будет на то его согласие.
        -  А не мыслишь ты, княжич,  - ухмыляясь, сказал Голофеев,  - что вместо откупа князь Глеб Святославич через седмицу сам придет с дружиною вывести меня из твоей ямы, разметавши по бревнышку ваш Карачев?
        -  Что ж, коли схочет, пусть пробует. Яма та просторная и для него места хватит.
        -  Ты, видать, запамятовал, как не столь еще давно князь наш, Василек Александрович, дядю твоего родного, Святослава Мстиславича, в самом Карачеве живота лишил!
        -  Замолчи, собака!  - в бешенстве крикнул Василий, вскакивая на ноги.  - Как смеешь ты передо мною похваляться тем каиновым делом? Богом клянусь: еще слово вылетит из твоего поганого рта, и велю тебя повесить тут же, на этом дубе! А откуп твой не тридцать гривен, а шестьдесят! Коль пожалеет за тебя князь твой отдать столько серебра,  - минет месяц, и голову тебе долой!
        Голофеев прикусил язык и сразу утратил свою самоуверенность. Он почувствовал, что Василий без колебаний приведет свою угрозу в исполнение, и потому счел за лучшее его больше не раздражать.
        *Ямой называлась тюрьма, камера заключения.
        Никита отвел пленных дворян к коновязи и, не развязывая им рук, всех по очереди, как малых ребят, поднял и усадил верхом на лошадей, Василий тем временен быстрыми шагами вышел на дорогу, где Алтухов уже собрал дружину и закончил приготовления к походу.
        -  По коням!  - скомандовал княжич, и отряд тронулся в обратный путь.
        Глава 5
        А пишу вам се слово того для, чтобы по перестала память предков ваших н наша, и свеча бы родовая не погасла.
    Из духовной грамоты вел. князя Симеона Гордого
        Город Карачев, насчитывавший в ту пору около пяти тысяч, жителей, стоял на правом, возвышенном берегу реки Снежети. Укрепленная его часть, в старину называвшаяся детинцем, или кремлем, занимала пространство немного более семи десятин и имела форму неправильного пятиугольника, окруженного рвом и двухсаженным земляным валом.
        По срезанному верху этого вала тянулась городская стена, составленная из «городниц», то есть из ряда толстых бревенчатых срубов, приставленных вплотную один к другому. Внутренность этих срубов - клетей заполнялась землей и щебнем. Это образовывало солидную, по тем временам, крепостную стену, высотою сажени в четыре, а толщиною в две. Таким образом, верх стены представлял собою довольно широкую площадку, откуда.защитники города во время осады отражали приступы нападающих, сваливая на них камни, поливая горячей смолой и засыпая стрелами.
        По внешнему краю этой площадки, для защиты от неприятельских стрел, тянулось «заборало» - высокий забор из толстых дубовых горбылей, с прорезанными в нем «скважнями», то есть бойницами. На всех углах стены были выведены бревенчатые башни - «вежи». Такая же башня высилась над главными городскими воротами, выходящими на север. Другие, «малые» ворота были без башни и выходили на юг, к реке. Внутри этого защищенного стенами пространства помещалась вся основная часть города. Здесь находился обширный княжеский двор с жилыми хоромами и службами, три церкви, дворы я хоромы нескольких карачсвских бояр, дома старших служилых людей, оружейные мастерские и склады. Не исключая даже соборного храма, служившего усыпальницей карачевских князей, весь город был построен из дерева.
        Стоит отметить, что эту приверженность наших предков к деревянным постройкам многие почитатели Запада и хулители России всегда склонны были объяснять двумя причинами: недостатком культуры и бедностью. Однако множество как доныне сохранившихся, так и обнаруженных при раскопках каменных церквей, выстроенных почти на заре нашей истории во всех крупнейших городах Руси, совершенно опрокидывает такое предположение. Многие из этих древних церквей поражали современников своим величием и роскошью отделка. Киевский Софийский собор, воздвигнутый в начале одиннадцатого столетия, до сих пор является одним из самых замечательных образцов мировой архитектуры. О «Десятинной» церкви, построенной еще раньше Владимиром Святым, видевшие ее иностранцы говорили, что лишь на небе можно увидеть что-либо более прекрасное. Вес это доказывает, что в Древней Руси не было недостатка ни в искуснейших зодчих, ни в мастерах каменной кладки, ни в материальных средствах. И если предки наши, строившие эти великолепные каменные храмы,
сами предпочитали жить в деревянных дворцах, хоромах и избах, то скорее всего потому, что в условиях сурового русского климата они были удобнее, суше и теплее.
        Вплотную к карачевскому кремлю, или собственно городу, примыкал разделенный на улицы посад, в котором жил народ попроще,  - главным образом торговый люд, семьи воинов, находившихся на постоянной службе в Карачеве, и различные «умельцы»: швецы, сапожника, седельники, плотники, шорники, оружейники, чеканщики и другие. Гончары и кожевники, ремесло которых нуждалось в близости воды, составляли чуть ниже города отдельную слободу, спускавшуюся к самой реке и частично перекинувшуюся на левый ее берег.
        В расположении посадских изб и дворов, огороженных деревянными тынами, не было заметно никакого порядка, потому соединяющие их улицы были причудливо извилисты. Но все они выводили путника на довольно обширную площадь, где стояла посадская церковь и находились торговые ряды.
        Посад не был защищен внешними стенами, а потому в минуты опасности все его население покидало свои жилища и укрывалось за стенами кремля, принимал посильное участие в его обороне.
        Княжеский двор, окруженный высокой стеной из заостренных наверху дубовых бревен, представлял собой как бы внутреннее укрепление. Напротив въездных ворот, и передней части этого двора, стояли обширные жилые хоромы с теремом посредине, выведенные из толстых сосновых бревен на высоком каменном основании и крытые крутой тесовой крышей. По фронту этот дворец-изба занимал сажен двадцать. К средней части его фасада примыкало невысокое, ступеней в шесть крыльцо, крытое трехскатной крышей, спереди опиравшейся па две деревянные колонны, покрытые затейливой резьбой. Резьбою же были изукрашены перила крыльца, наличники и ставни невысоких окон. В тереме окна были большие и широкие, и выходили они на все четыре стороны. На высоком древке, укрепленном на крыше терема, по обычаю пришедшему сюда из Польши, развевался стяг князей Карачевских: на голубом полотнище архангел Михаил с поднятым мечом в руке.
        В передней части двора, возле ворот и вдоль боковых стен, тянулись помещения княжеских дружинников. Позади хором, также примыкая к стенам двора, шли всевозможные службы; амбары, погреба, мыльни, сушильни, людские, поварни, конюшни и прочее. Непосредственно за дворцом был разбит небольшой, но тенистый сад, в котором ютилась княжеская баня, за садом шел огород, а в самом конце двора помещались псарня и коровник.
        Дворец князя и все его обширное хозяйство обслуживало человек двести дворовых людей и челяди, состоявшей как из вольных людей, так и из холопов, то есть лиц, попавших, в силу обстоятельств, на положение рабов. Такими обстоятельствами могли быть нарушения закона, женитьба на несвободной женщине без согласия ее хозяина и добровольная продажа самого себя в холопство. Но основная масса холопов состояла из пленных. В те времена русские удельные князья без конца воевали друг с другом, и нередко причиною этих войн являлось желание пополнить недостаток в людях за счет соседа. Но вместе с тем русские князья отнюдь не стремились к установлению рабовладельческого строя и состояние холопства рассматривали как нечто временное и преходящее.
        * В XIV» в. дружина чаще уже называлась «княжьим двором». В этой книге название дружины сохранено лишь за младшей ее частью, т. е. за личной гвардией князя.
        * Дворовыми людьми князя назывались его придворные. Слуги же назывались челядью.
        Недостаток в рабочих руках и земледельцах побуждал захватывать побольше пленных, а чтобы они не ушли обратно,  - обращать их в рабство. Но едва лишь эти рабы - холопы обживались на новом месте, им обычно давали вольную или, снабди землей переводили на положение зависимых, а потом вольных крестьян.
        Случаи массового и совершенно безвозмездного освобождения рабов были нередки уже в двенадцатом и тринадцатом столетиях, позже они стали еще более частыми. Так, например, сын Дмитрии Донского, великий князь Василий Первый, по завещанию перед смертью отпустил всех своих холопов па волю. После него это вошло в обычай у большинства русских князей и у многих бояр. Освобождение рабов проповедовала и православная Церковь.

* * *
        Минуло две педели после того дня, когда с Пантелеймоном Мстиславичем случился удар. Князь чувствовал себя лучше. К нему постепенно возвратился дар речи, но правая половина тела оставалась почти полностью парализованной, И большую часть времени он проводил, сидя у окна опочивальни, в глубоком ковровом кресле, в которое не без труда перебирался с постели, при помощи Тишки и других слуг. По состоянию здоровья Пантелеймон Мстиславич делами управления почти не занимался. Он будто ушел в себя, говорил мало и, как бы предчувствуя свой близкий конец, ко всему окружающему относился с вялым равнодушием. Но в Карачеве все шло обычным порядком. Старый князь, желая приучить сына к самостоятельности, последние годы поручал ему решение большинства дел и называл его своим соправителем.
        Василии Пантелеймонович занимался делами государства охотно. В это время ему было уже двадцать семь лет. Образование его нельзя было назвать блестящим, но по тем временам, когда многие удельные князья были вовсе неграмотны, оно все же могло считаться изрядным: он умел читать и писать, хорошо знал счет, имел верное представление обо всех главнейших государствах Европы и Азии, в общих чертах знал прошлое и настоящее Руси, бегло говорил по-польски и сносно по-татарски. И само собой разумеется был весьма сведущ в ратном искусстве: не было в ту пору князя, который не умел бы сам водить свои полки и сражаться в первых рядах, подавая воинам пример стойкости и отваги.
        Большинством своих не военных познаний Василий был обязан старику монаху, отцу Феоктисту, бывшему его наставником, да случайным встречам с заезжими людьми, расспрашивать которых был он великий охотник. Мать его Ольга Львовна, дочь галицкого князя, была второго женой Пантелеймона Мстнславича: первая умерла в молодых годах, не оставив потомства. От матери княжич тоже почерпнул многое. Она была женщина умная, не придерживавшаяся слепо старицы и хорошо понимавшая недостатки феодального строя. Под ее влиянием рано понял их и Василий, а понявши, стал задумываться о том, как их исправить.
        Иногда ему казалось, что он нашел правильные пути и видит возможность наладить лучшую жизнь, хотя бы в пределах своего княжества. Он брался за дело с горячностью, присущей его возрасту и характеру, при снисходительном равнодушии отца и тайном, а часто и явном, недоброжелательство его ближайших советников. Брался, и вскоре сама жизнь ему показывала, что дело обстоит неизмеримо сложнее, чем он думал; что малейшее изменение существующего порядка глубоко затрагивает обычаи, суеверия, самолюбия и интересы ряда лиц и установлений, с которыми ему не под силу бороться, уже хотя бы потому, что на них опирается его собственная власть.
        Постепенно он осознал, что сплеча тут рубить нельзя и что если он хочет что-либо изменить,  - ему предстоит длительная и трудная борьба, требующая не только ума и воли, но и тех качеств, которыми он еще вовсе не обладал: терпения, гибкости и спокойной, последовательной настойчивости.
        Задумываясь над тяжким положением родной земли, Василий видел, что для успешной борьбы с татарскими завоевателями и для преодоления растлевающего Русь удельного зла ей нужен единый крепкий Хозяин, слово которого было бы непререкаемым законом для всех, а власть опиралась бы не на боярскую верхушку, а на доверие и поддержку всей русской народной толщи, которая должна видеть в нем свою единственную и естественную защиту от угнетателей внешних и внутренних.
        Для появления такого единодержавного Хозяина русская почва еще не была подготовлена, но Василий понимал, что ее уже нужно готовить, и угадывал, в чем должна заключаться эта подготовка: прежде всего не в дальнейшем дробление на уделы, а наоборот,  - в образовании из них более крупных государственных единиц, а также в борьбе крепкую княжескую власть и в ослаблении боярского сословия, кровно заинтересованного именно в том, чтобы крепкой, а тем паче единодержавной княжеской власти на Руси не было.
        В сравнительно небольшом и патриархальном княжестве Карачевском бояр было немного и особо заметной роли они не играли. Но и тут они были такими же, как везде: спесивыми, думающими лишь о собственной выгоде и непоколебимо уверенными в том, что государство должно служить только их интересам. И если верховный носитель власти подобной точки зрения не разделял и старался подчинить интересы крупных помещиков - бояр общим интересам страны, они любыми путями стремились поставить у власти другого князя, более покладистого, не останавливаясь для этого даже перед изменой и преступлением.
        Князь Пантелеймон Мстиславич все это понимал и, не давая боярам особой воли, все же старался с ними ладить. В важных случаях он «думал» с ними «думу», то есть советовался по делам управления. Василий на этих совещаниях обычно тоже присутствовал и видел, что бояре редко давали князю полезный совет, но зато из всякого положения старались извлечь выгоду для себя. Познав им истинную цену, княжич стал обходиться без их советов и не скрывал от бояр своей неприязни.
        Конечно, не все русские бояре были одинаковыми. История указывает нам немало боярских имен, заслуживающих полного уважения. Их носители оказали родине важные услуги и были ценными помощниками своим государям. Но, во-первых, своих личных и сословных интересов они тоже никогда не забывали, а во-вторых, они все-таки были довольно редким исключением.
        В Карачеве подобным исключением являлся Семен Никитич Алтухов, который, по роду и по положению, тоже был боярином, но будучи прежде всего военным, он привык подчиняться воле князя без особых мудрствований, к тому же он был честен и умен. Василия он понимал и, в общем, ему сочувствовал, хотя в глубине души некоторые его затеи считал блажью, свойственной молодости, и в возможность их осуществить он не верил. Остальные же бояре относились княжичу с плохо скрываемой ненавистью и хорошо понимали, что их ожидают трудные времена, когда он займет «набольшего» князя.
        Совсем иным было отношение Василия к детям боярским, тоесть к мелкопоместному дворянству, в котором он виделнадежную опору в предстоящей борьбе с боярством. Этот слой средневекового русского общества не был еще развращен ни властью, ни богатством и родной земле своей давал гораздо больше того, что получал. Служилый дворянин жил обычно доходами с небольшого поместья, не превышавшего сотни десятин, и с юношеских лет до самой смерти почти не слезал с коня и не выпускал из рук оружия. Если он и не находился постоянно в дружине или при особе князя, то обязан был по первому зову явиться в строи «конно, людно и оружно», то есть приведя с собой нескольких воинов, вооруженных и снаряженных на его собственный счет. Войны в то время не прекращались, и это значило, что дворянин, за право пользованья своим скромным поместьем, платил пожизненной ратной службой, которая оканчивалась обычно его смертью на поле брани.
        Служилое дворянство составляло хребет каждой княжеской дружины и, конечно, завидовало боярству. Если Василий хотел успешно бороться с последним, то любовь и преданность дружины были ему совершенно необходимы. Он был слишком прям и безыскусствен, чтобы намеренно искать популярности, но этого и не требовалось: в воинской среде он был любим и почитаем за свои личные качества; отвагу, справедливость, щедрость, а также за доступность и открытый нрав. При случае он любил повеселиться в компании с молодыми «боярскими детьми».
        Любил Василия и простой народ, чувствовавший его отношение к боярам и видевший в нем своего защитника от их произвола. Конечно, имел он и недостатки, создавшие ему некоторое количество врагов: был горяч и несдержан, а в гневе часто терял власть над своими поступкам и словами. Но жертвы подобного гнева обычно его заслуживали, и потому, кроме пострадавших, княжича мало кто; осуждал за подобные вспышки.

* * *
        С того дня, как Василий разгромил брянский отряд, в сердцах карачевцев жила постоянная тревога: хорошо знав князя Глеба Святославича, все были уверены, что этого дела так не оставит. Со дня на день можно было ожидать появления его дружины под стенами Карачева.
        Сам княжич, учитывая общее положение дел в Брянске, о котором он был хорошо осведомлен через своих «доброхотов» сильно сомневался в том, чтобы Глеб Святославич рискнул сейчас затеять серьезную войну. Но все же приготовится и принять некоторые меры предосторожности следовало. Его распоряжению, у мест возможной переправы через реку были поставлены дозоры с хорошо налаженным вестовым гоном, благодаря чему о начале враждебных действий брянского войска Карачев мог быть оповещен уже через три часа. Кроме того, в самый Брянск были засланы верные люди, с наказом внимательно наблюдать за всем происходящим и обо всем важном немедленно извещать Василия. На случай возможной осады, стены карачевского кремля были где надо подправлены, склады пополнены необходимыми запасами, оружие проверено и приведено в боевую готовность. В мастерских и в кузницах стучали молоты и пыхтели горны: там ковали мечи, копья и наконечники для боевых стрел.
        Но проходили дни, а все оставалось спокойно. Наконец от лазутчиков стало известно, что, узнав о разгроме своего отряда и о пленении Голофеева, князь Глеб пришел в бешенство и хотел немедля идти на Карачев. Но как только слух о новом походе проник в народ, начались серьезные волнения.
        Непрекращающимися войнами своих князей Брянщина была доведена до крайности и могла решиться на все. При таком положении дел Глеб Святославич боялся уйти с дружиной из города, вполне основательно опасаясь, что брянцы его обратно не впустят, а пригласят к себе другого князя, что на Руси случалось уже не раз. Даже в войске своем он был уверен: в нижних слоях его, пополняемых из крестьян, давно зрела ненависть к князю, подогретая теперь рассказами отпущенных Василием пленных, участников последнего, неудачного набега. Карачевского княжича открыто сравнивали с Глебом Святославичем, и это сравнение никак ни шло на пользу последнего.
        Князь Глеб хорошо понимал, что в его государстве дело клонится к мятежу. Конечно, еще можно было его предотвратить, но для этого надо было идти на уступки, чем-то облегчитъ положение народа, вообще предпринять какие-то серьезные шаги, а какие именно,  - князь не знал, да и не хотел знать. Он был храбрым воином, но плохим правителем, а идти перед кем-либо тем паче перед своими же подданными на уступки было не в его обычае.
        В эти дни ему особенно не хватало Голофеева, бывшего одним из его ближайших советников в любимцев. Голофеевбыл неглуп и горазд на выдумки, он мог бы теперь подсказать князю - что делать. Но Голофеев сидел в плену в Карачеве. Конечно, выкупить его Глебу Святославичу было нетрудно,но посылка выкупа казалась ему унижением перед карачевскими князьями и как бы признанием того, что он не в состоянии отбить своего воеводу силою оружия.
        Глава 6
        Процесс раздробления государства на множество мелких княжеств-уделов грозил Руси распадом и постепенным поглощением воинственным и соседями, что я случилось с Полоцкой областью и с Галицкой областью, а затем с областями Киевской и Черниговской.
    Проф. В. А. Рязановский
        Все эти новости привез из Брянска карачевский боярский сын, у которого там жила замужняя сестра с большой семьей, а потому его легко было заслать туда, якобы в гости, ни в ком не возбуждая каких-либо подозрений. Приехал он нежданно и сразу должен был возвращаться назад, а потому Василии, который в это время полдничал, принял его в малой трапезной карачевского дворца, где в будние дни трапезовали только члены княжеской семьи, да иной раз немногие, наиболее близкие к ней лица. Это была, небольшая, в три окна горница, со стенами, облицованными гладко выструганными досками из мореного дуба, украшенными на соединениях искусной резьбой.
        При одном взгляде на убранство этой горницы можно было с уверенностью сказать, что хозяева страстно любят охоту и отдают ей немало времени: все, что тут было видно, выело к ней прямое отношение. Стены были обильно украшены трофеями охоты - оленьими, лосиными в турьими рогами, чучелами птиц, кабаньими и волчьими головами развешанными вперемешку с рогатинами, топорами, луками и иным охотничьим оружием. На полу, закрывая его сплошь, лежало несколько медвежьих шкур.
        За столом в этот день никого из посторонних не было. Василий полдничал вдвоем со своей младшей сестрой, княгиней Еленой Пронской. Впрочем, в Карачеве, по старой привычке, все еще продолжали называть ее княжной, иэто к ней подходило гораздо больше: от роду ей, правда, двадцать второй год, но маленькая, хрупкая, с детскими на лице, которому придавали особенную прелесть большие голубые глаза, доверчиво глядевшие из-под длинных ресниц,  - она казалась почти девочкой. Года два тому назад Елена вышла замуж за пронского княжича Василия Александровича и покинула отчий дом. Сейчас Пронск готовился к войне с Рязанью и, не желая подвергать жену опасностям возможной осады, Василий Александрович, не чаявший в ней души, поспешил отправить ее в Карачев, к отцу. Детей у них еще не было.
        Брат и сестра горячо любили друг друга. Их мать умерла, когда Елене было всего тринадцать лет, и девочка всею своей осиротевшей, но уже требующей отклика душой привязалась к Василию. Он, в свою очередь, привык делиться с нею своими мыслями и планами, которые встречали в Елены не только понимание, но и восторженное сочувствие. Подробно расспросив гонца о положении в Брянске, Василий отпустил его и сказал вошедшему с ним Никите:
        -  Садись, Никитушка, потрапезуй с нами. А коли уже полдничал, медку холодного выпей!
        -  Благодарствую, Василей Пантелеич,  - не чинясь ответил Никита, отстегивая меча подсаживаясь к столу.  - Все утро маялся с молодыми воями, обучая их сабельному и копейному бою. И лгать не стану; в глотке изрядно пересохло.
        -  Вот и промочи ее во здравие,  - сказал Василий, сам наливая ему меду в оправленный серебром отрезок турьего рога, вместимостью в добрую осьмуху (осьмуха или братина,  - старинная мера жидкостей, равная приблизительно литру с четвертью), да и закуси заодно.
        На столе стояло несколько серебряных и резных деревянных блюд с холодными закусками. Тут были копченый лосиный язык, студень из поросячьих ножек, рыбий балык, соленые грибы. По знаку Елены один из двух прислуживавших за столом отроков поставил перед Никитой кованную серебряную тарелку, а рядом положил нож и двузубую металлическую вилку. В русских княжеских и боярских домах вилкой начали пользоваться с двенадцатого века, тогда как при дворах западноевропейских королей, в том числе французских и английских, ее начала применять лишь в конце семнадцатого,  - до этого обходились пальцами.
        -  Ну, будь здрав, Василей Паптелеич, и ты, княгинюшка!  - сказал Никита, принимая кубок и осушая его до дна.  - Теперь ведомо, что войны у нас с Брянском не будет, можно и гулять.
        -  Что войны не будет, то я и наперед знал,  - промолвил Василий.  - Глебу Святославичу не до нас. Самому бы в Брянске усидеть.
        -  Оно-то так, только мыслил я, что он этого в расчет не возьмет: уж больно горяч. Сердце разума у него не слушает.
        -  Не столь он горяч, как завистлив. Все норовит свои болячки чужим здоровьем вылечить. Потому и послал Голофеева наших смердов полонять.
        -  Навряд ли он добром кончит свое княжение,  - заметил Никита.
        -  Ну, а что ему брянцы могут сделать?  - спросила Елена,  - Нешто не в его руках сила?
        -  В его руках дружина, Аленушка,  - ответил Василий,  - да и то до времени. Народ же сильнее всякой дружины. Княжескую власть он чтит и иной себе не мыслит, ибо знает, что в государстве как в семье: коли нет единого хозяина, то и порядка пет. Недаром говорится, что без князя народ сирота. Но ежели князь первым против порядка прет,  - тут уж не обессудь: народ долго терпит, но как лопнет у него терпение, он и не таким, как Глеб Святославич, от себя путь указывает! Киевляне, к примеру, своею волей, не одного великого князя согнали. Вспомни хотя бы предка нашего, Игоря Ольговича. Бывало такое не однажды и в иных княжествах.
        Но ведь он добром стола своего не схочет покинуть! Поди учнет воевать против своего народа?
        -  Вестимо, учнет, коли жив останется,  - вставил Никита.  - Да еще и татарву наведет на свою землю. У брянских князей тропка в Орду хорошо проторена.
        -  Покуда он из Брянска не выйдет и при нем дружина остается, скинуть его впрямь нелегко,  - сказал Василий.  - Потому и не идет на нас. Он теперь как на привязи у своего стола.
        Трапеза между тем продолжалась своим чередом. Когда сидящие за столом отведали закусок и крепких водочных настоек, которые отроки наливали им в небольшие серебряные чарки,  - двое слуг, в белых до колен рубахах, синих шароварах и мягких кожаных ноговицах, внесли в трапезную серебряную мису со щами и пирог с мясом. За этим последовала лапша с курицей, жареный поросенок и блюдо дичи. К жаркому были поданы вина красное грузинское и угорское. Наконец принесли заедки, свежие фрукты, варенные в меду ломти дыни и орехи, а к ним сладкое греческое вино.
        Елена Пантелеймоновна ела и пила очень мало, зато Василий и Никита отдали должное и яствам, и питиям.
        -  Доколе же, Господи, земля наша будет кровью исходить?  - с тоской промолвила Елена, продолжая начатый разговор.  - Ведь не столько от татар ныне Русь страдает, сколь от усобиц княжеских.
        -  То истина, сестра. Еще и хуже будет, коли станет в далее дробиться Русь наша на уделы. Ей нужны не десять князей, а один. Собирать надобно землю нашу, а не дробить. Вон московский-то князь, Иван Данилыч, кажись, правильно взялся: всеми правдами и кривдами, и мечом, и мошной, и ярлыками ханскими, мнет под себя соседних князей, одного за другим! И сегодня он на Руси уже большая сила, а погляди, с чего начал: Москва-то не столь давно была не важнее нашего Карачева.
        -  Сколько крови-то пролить надобно, чтобы всю Русскую землю воедино собрать!
        -  По крайности, не зазря та кровь будет пролита, княгинюшка,  - заметил Никита.  - А досе льется она за то, что каждый для себя хочет урвать кусок от тела матери нашей, Русской земли!
        -  На куски ее давно порвали,  - сказал Василий,  - и уже те куски на кусочки дерут. Рюриковичей-то все больше нарождается, и каждый хочет хоть на одной волости государем сидеть. Вот взять хотя бы и наше княжество: дед наш, Мстислав Михайлович, над всей Карачевской землей единым государем был. Родитель наш тоже таковым почитается, да уже не то: в Козельске сидит дядя Мстиславич, а в Звенигороде Андрей. Правда, крест старшему брату целовали, но думка у них одна: как бы и себе стать вольными государями на своих уделах! Покуда князь, батюшка наш, жив, они еще терпят: под его рукою им не столь уж обидно. А коли, не дай Бог, помрет родитель и на большое княжение я сяду,  - думаешь, так гладко все и обойдется?
        *Заедки - сладкое, десерт.
        -  Того быть не может!  - горячо сказала Елена - неужто духовную(завещание) отца своего, Мстислава Михайловича преступить посмеют? Должны они крест целовать тебе Васенька!
        -  Коли будут видеть мою силу, крест они, может, и поцелуют. Но только и станут ждать случая, чтобы то целование свое порушить.
        -  Сами не смогут, а помощи им в таком воровском деле никто не даст!
        -  Как знать! Вон дядя-то Андрей Мстиславич,  - онтебе из печеного яйца цыпленка высидит! Для попов он первый на Руси человек; женат на литовской княжне и родичу своему, великому князю Гедимину, без масла в душу залез, дочку выдал за новосильского князя,  - этот хотя и не вельми большой государь, зато близкий сосед. Словом, он себе друзей и силу подкапливает…
        -  Господи, ужели же и мы, Карачевские, промеж собой воевать учнем? Неужто же, Васенька, нельзя предварить такую беду?
        -  Можно, Аленушка. Для этого надобно глаз за всеми иметь, а наипаче силу свою крепить. Таков уж наш век: только силу и чтут, а коли слабость твою увидят,  - налетят как волки! К слову, Никита,  - как там идет наука молодых воев?
        -  Ладно идет, княжич, Народ подходящий. Сам ведаешь, в дружину мы берем людей отборных. К лошади все привычны, да и из лука бьют знатно: ведь тут с малолетства всякий начинает промышлять зверя и птицу. Ну, а рукопашный бой постигают борзо, день-деньской только тому их и учим.
        -  А Лаврушка как?
        -  Лаврушка, почитай, всех лучше. Сметлив, силен, да и старателен. Добрым воином будет!
        -  А брянцы, что до нас перешли?
        -  Этих и учить не надобно, вои бывалые…
        -  Добро, коли приживутся, поможем им у нас корни пустить. Да и Лаврушке, малость погодя, надобно пособить избу на посаде поставить. Пускай женится на своей Насте.
        В этот момент дверь отворилась, и в трапезную вошел дворецкий. Это был благообразный седой старик, более полувека служивший карачевским князьям и для всех, кроме членов княжеской семьи, давно уже превратившийся из Феди в Федора Ивановича, что для незнатного человека в времена почиталось небывалой честью. Поклонившись Василию, он доложил:
        Там, княжич, посланец из Брянска прибыл. Привез
        князю Пантелею Мстиславичу слово князя своего, Глеба Святославича.
        -  Батюшке ты о том сказывал?
        -  Сказывал. Князь велел тебе посла того принимать.
        -  А кто послом-то прибыл?
        -  Сын боярский Маслов Степан, сын Афанасьев.
        -  Сын боярский?  - нахмурился Василий.  - Знать, не почитает Глеб Святославич князей карачевских достойными того, чтобы боярина к ним прислать! Ладно, по послу у нас будет и прием. Где он, тот сын боярский?
        -  У крыльца дожидается, княжич.
        -  В хоромы его не звать, пусть там и стоит. На крыльце его принимать буду, вот как трапезу окончу.
        Прошло не менее часа, прежде чем Василий появился на крыльце. Остановившись на верхней его ступени, он молча посмотрел на стоявшего внизу брянского посла. Тот, также молча, поклонился в пояс.
        -  Сказывай!  - коротко бросил княжич.
        -  Князь брянский, Глеб Святославич, брату своему, князю Пантелею Мстиславичу, поклон шлет и слово: «Пошто ты, князь Пантелей Мстиславич, беглых людишек моих к себе примаешь и помогу им даешь? За то самое воины мои, в малом числе, в вотчину твою посланы были и смердов твоих имали. Войны с тобой не ищу, но ты бы воеводу моего Голофеева и детей боярских брянских в железах доле не держал, а добром бы их пустил, без откупа, на волю. Ино миру промеж нас не быть!»
        -  Все сказал?  - спросил Василий, когда посол умолк.
        -  Все, что наказано было, княжич.
        Теперь слушай и передай своему князю ответ: князь земли Карачсвской, Пантелеймон Мстиславич, брату своему, Глебу Святославичу, поклон шлет и слово: «Холопов беглых к себе николи не беру, а вольным людям, отколе они ни пришли, место и помогу даю и впредь давать буду, ибо таков на Руси обычай. А Голофеева и детей боярах твоих взял я за татьбу на моей земле и откуп на них положил в пользу людишек, ими побитых и пограбленных. И без того откупа их не отпущу. А коли мир между нами порушишь и силою схочешь своих людей отбить,  - в тот самый час, как дружина твоя подступит к Карачеву, Голофеева велю повесить на башне, чтобы всем добро видать было». Я сказал.
        Брянский посол поклонился в пояс и сделал шаг.
        -  Погоди,  - сказал Василий другим тоном,  - теперь когда с делом покончено, слово мое будет к тебе: ты на меня обиды не держи, Степан Афанасьич, то я не тебя, а посла брянского князя на крыльце принимал. А поелику ты большене посол, а гость, милости прошу в трапезную, нашей хлеб-соли отведать.

* * *
        Никите Толбугину не составило труда вторично пообедать, потчуя брянского гостя, который оказался старым его знакомцем. От крепких настоек и меда язык у сына боярского Маслова скоро развязался и поведал много интересного.
        По его словам, народ в Брянске бунтовал почти открыто. По селам и деревням ходили странники и юродивые, предвещая скорый конец света и возмущая смердов против бояр и князя, которого называли они антихристом. На минувшей неделе под самым Брянском были сожжены и разграблены вотчины двух бояр, а все их холопы и кабальные смерды ушли в леса. Была сделана попытка поджечь хоромы самого князя, на что он ответил жестокими казнями. Брянский епископ Исаакий увещал Глеба Святославича не доводить дела до крайности и пожалеть народ, но князь словам владыки не внял и приказал своим дружинникам на месте рубить голову всякому, кто станет бунтовать, смущать народ или оказывать неповиновение своим господам и властям.
        В общих чертах почти все это Василий уже знал от своего лазутчика. Выслушав теперь рассказ Маслова, он окончательно убедился в том, что Глеб Святославич, несмотря на свои угрозы, войну с Карачевым начать не сможет, ибо смута в Брянске заварилась всерьез и надолго. События вскоре подтвердили правоту Василия. Не прошла и недели со дня появления в Карачеве брянского послав как из Брянска явился другой сын боярский, который сполна вручил Василию откуп, назначенный за Голофеева и других пленников.
        -  А детей боярских наших их семьи откупают,  - добавил он,  - князь же Глеб Святославич о том ничего не ведает.
        Выслушав посланного и поняв наивную уловку Глеба, желающего замаскировать свою уступку Василий, усмехаясь, ответил: То нам все едино, кто за них откуп дает и кто о том ведает, а кто не ведает. Можешь забирать своих земляков, посоветуй им вдругораз мне не попадаться!
        Глава 7
        В один из следующих дней, вскоре после обеда, Василий, в сопровождении Никиты, выехал из малых ворот карачевского кремля. Любимы его аргамак Садко сверкал богатым убранством, да и сам он был сегодня одет нарядно: нем был синий, кафтан из шелковой камки, с меховыми оторочками и серебряным шитьем, легкие сафьяновые сапоги, расшитые цветным бисером, и низкая соболья шапка с голубым верхом. На поясе висела богато оправленная сабля.
        Спустившись к берегу, всадники переехали на левый берег Снежети, миновали Заречную слободу, пересекли широкую елань и вскоре очутились у ворот небольшой усадьбы, приютившейся в тени высоких, уже слегка позолоченных осенью кленов. Чуть поодаль от нее, вплотную к опушке леса, лепилась невзрачная деревенька в четыре двора.
        Никита, не слезая с коня, откинул щеколду потемневших от времени тесовых ворот, и оба въехали во двор усадьбы. Навстречу им, с громким, свирепым лаем, кинулись два лохматых пса, по, не пробежав и половины дороги, умолкли и завиляли хвостами. Эти гости были им, очевидно, хорошо знакомы. С левой стороны широкого, заросшего травой двора, огороженного крепким дубовым тыном, тянулся длинный низкий навес, справа - несколько изрядно обветшалых построек. В глубине, напротив ворот, стоял на высоко подклети небольшой, в три сруба, деревянный дом под тесовой крышей, с широким крыльцом-балконом. Сзади, под сенью огромной, в два обхвата, липы, виднелась еще низкая бревенчатая постройка,  - по-видимому, баня, без которой на Руси издревле не обходилось ни одно прочно сновавшееся хозяйство. На всем этом, несмотря на некоторые признаки запущенности, а может быть, именно благодаря им, лежала тень того спокойного и ленивого очарования, которое всегда было присуще среднерусским помещичьим усадьбам,
        Спешившись и бросив поводья Никите, Василий быстро взошел на крыльцо. Очевидно, его ужо заметили из окон дома, потому что дверь в эту минуту открылась и на пороге показалась молодая, очень красивая женщина в голубом сарафане и накинутой на плечи белой вязаной шали. При виде входящего в сени княжича свежее, как майское утро лицо ее заалело румянцем, а большие синие глаза, под дугами тонких и темных бровей, вспыхнули радостью.
        -  Князенька,  - промолвила она,  - приехал-таки, родный мой! Заждалась я тебя…
        -  Здравствуй, Аннушка,  - ответил Василий, обнимая прильнувшую к нему хозяйку и нежно целуя ее уста и щеки.  - Не мог я все это время к тебе быть: родитель вовсе хвор стал, а делов что ни день, то больше.
        -  Совсем истосковалась я по тебе,  - шептала Аннушка, возвращая поцелуи.  - Чего-чего уж только не передумала, тебя дожидаючи!
        -  Что же думала ты, моя ласточка? Но не говори, я знаю и сам! Думала ты: завелась у Василея другая зазноба, и с разлучницей тою делит он время и шепчет ей слова ласковые…
        -  Ой, ужели ж то истина?  - скорее жеманно, чем всерьез ужаснулась Аннушка, по всей повадке Василия понявшая, что подобная беда ее пока миновала.
        -  Стало быть, угадал?  - засмеялся княжич, снова ее целуя.
        -  Угадал, Василек,  - засмеялась и Аннушка.  - Уж тебе ли не знать сердца женского, не ведать всех его страхов я помыслов?  - с ноткой ревности в голосе добавила она.
        -  Что было, то ушло, люба моя. А сейчас для меня лишь ты желанна, и с тобою не хочу я мыслить ни о минувшем, ни о грядущем! Был бы я могучим волшебником,  - каждый час, проведенный с тобой, обратил бы я в вечность!
        -  Как сказка золотая, речи твои, мой светлый княжич! И отколе только ты слова такие берешь?
        -  Для тебя, зоренька, еще и не такие найду!
        -  Ой, что же это я?  - спохватилась вдруг Аннушка, в сенях тебя держу! Заходи в светлицу, а я сей же миг накажу, чтобы закусить нам подали.
        -  Не надобно, Аннушка, я не голоден. Вот разве медку холодного велишь поднести,  - отказываться не стану.
        -  И медку поднесу, и закусишь со мною! Ужели хочешь лишить меня такой радости?
        -  Ну, уж коли то тебе в такую радость, будь по-твоему.
        Когда молодая хозяйка вышла из светлицы, чтобы отдать нужные распоряжения стряпухе и служанкам, Василий опустился на крытую ковром лавку и глубоко задумался, в памяти его, день за днем, стала воскресать вся история их короткой любви.
        Аннушка была дочерью небогатого н многодетного звенигородского дворянина Спицына, служившего в дружине князя Андрея Мстиславича. Однажды в Звенигород прибыл гонцом от карачевского князя немолодой уже сын боярский Данила Кашаев. Он увидел семнадцатилетнюю Аннушку на какой-то гулянке и сразу влюбился в нее без памяти. С нею он не имел случал перемолвиться хотя бы словом, но перед отъездом познакомился с ее отцом, а вскорости прислал и сватов.
        Кашаев был мужчиною видным, хорошего роду, имел приличную вотчину под Карачевом и во всех отношениях являлся для Аннушки выгодной партией. А потому ее родителя, имевшие еще двух дочек на выданье, долго ломаться не стали, и участь Аннушки была решена, как тогда водилось, без малейшего ее участия в этом деле. Впрочем, Аннушка отнеслась к этому событию довольно спокойно и если поплакала немного, то больше для порядка. Она еще никого но любила. По любила, разумеется, и Кашаева, которого едва видела. Но отвращения он ей тоже не внушал, и она рассудила, что если, выдавая замуж, родители с ее желанием все равно не посчитаются, то судьба ее сложилась не столь уж плохо.
        Вскоре сыграли свадьбу, и Аннушка переселилась в вотчину своего мужа. Кашаеву было под сорок, но человеком а оказался хорошим, жену любил, и жили они ладно. Может быть, Аннушка по-настоящему полюбила бы мужа и была бы с ним вполне счастлива, если бы в глубине ее души и таилось скорее подсознательное, чем явное, чувство обиды, что он приобрел ее как вещь, не постаравшись даже расположить к себе и не поинтересовавшись - свободно ли ее сердце?
        Так прошло около трех лет. За год до описываемых событий Данила Кашаев, по поручению князя Пантелймона Мстиславича, отправился однажды, во главе десятка дружинников, в город Елец и по пути встретился с отрядом ордынского посла Кутугана, ехавшего в Смоленскую землю. Кутуган был ханского рода, н потому, по установленным еще при Батые порядкам, при встрече с ним полагалось сойти с коня к стать на колени. На Руси этот обычай давно никем не исполнялся, не исполнил его, конечно, и Кашаев, к тому же не знавший, с кем он встретился.
        Кутуган ехал в Смоленск, по поручению великого Хана Узбека, наводить там порядки, а потому по дороге не упускал случая показать свою власть. Он приказал своим охранникам стащить русских с коней и поставить на колони насильно. Кашаев, не знавший он одного слова по-татарски, ничего не понял из того, что кричали окружившие его татары, но когда один из них ударил его плетью по лицу, он выхватил саблю и снес обидчику голову. Через несколько минут его собственная голова, а также головы всех его спутников были отделенные от туловищ кривыми татарскими саблями, лежали в придорожной канаве.
        Аннушка, которой едва пошел двадцать второй год, осталась вдовой. Вотчина, унаследованная от мужа, давала ей возможность безбедного существования, но жизнь ее, протекавшая в обществе нескольких дворовых людей, была печальна и одинока.
        Василия она впервые увидела на похоронах мужа, но, поглощенная своим горем, не обратила на него особого внимания. Зато он был поражен редкой красотой Аннушки и тронут ее несчастьем. После отпевания он приблизился к ней, в теплых словах выразил свое сочувствие и спросил, чем может князь помочь семье своего верного слуги? Она ответила, что ей ничего не нужно, но в душе сохранила к ному чувство признательности и в дальнейшие дни одиночества не раз вспоминала его ласковый голос. Василий же ни на минуту не мог забыть Аннушку. Казалось, нежный образ ее раскаленным резцом вырезан в его памяти и стал ее неотъемлемой частью. Он легко увлекался женщинами, любовь испытал уже не однажды, но на этот раз чувство его было глубже и сильней.
        Через месяц Василий просил у отца дозволения отправить вдове Катаевой несколько возов различных припасов и подарков, в виде вспомоществования. Это было в порядке вещей: семьям убитых дружинников карачевские князья всегда оказывали подобную помощь. Но Василий просил гораздо больше обычного, да и в голосе его послышалось князю что-то особое. Он понимающе глянул на потупившегося сына и с легкой усмешкой сказал:
        -  Женить тебя надобно, Василей. Путаешься ты невесть с кем, а давно уже пора тебе помыслить о своей собственной семье да о продолжении рода.
        -  Еще успеется, батюшка,  - ответил Василий, как всегда отвечал, когда отец заводил разговор о его женитьбе.  - Жениться мне надобно с пользою для государства нашего, а такоже чтобы за жену не было стыдно перед людьми. А ныне такой я покуда не вижу.
        Не видишь потому, что не ищешь,  - проворчал старый князь и дал Василию просимое разрешение. Единственного сына своего он нежно любил, гордился им и стеснять его свободы не хотел.
        Василий отправил Аннушке княжьи дары, а через несколько дней послал к ней, в сопровождении Никиты, чтобы узнать - как он сам себя старался уверить,  - все ли ею получено и не нужно ли еще чего? Это их свидание было недолгим. Аннушка сдержанно и просто благодарила Василия за заботу, он был почтителен и несколько натянут. Ее траур сковывал ему язык, и она понимала это. Словами ничего в этот день не было произнесено, но глазами было сказано, а чувствами понято многое. С этого дня и она уже думала о нем непрестанно. В следующий раз Василий приехал только через два месяца, показавшиеся ям обоим двумя столетиями. Был конец ноября, земля уже покоилась под толстым покровом снега, но когда закоченевший в дороге княжич вошел из сеней в Аннушкину горницу, ему показалось, что сама весна шагнула к нему навстречу. В этот миг слова были излишни, и он молча сжал ее в объятиях.
        С тех пор он ездил сюда так часто, как только позволяли ему обстоятельства, и привязывался к Аннушке все больше. Она была жизнерадостна, с нею никогда не бывало скучно, а любящим сердцем своим умела безошибочно улавливать все оттенки его настроений.
        Много раз, пытаясь разобраться в своих чувствах, Василий спрашивал себя, что это: более сильное, чем обычно, влечение или же настоящая, единственная в жизни человека любовь? Сам себе в том не признаваясь, он страшился последнего. Страшился, ибо понимал, что в этом случае равенство положении встанет на их пути почти непреодолимой стеной. Пойдя напролом, жениться на Аннушке он, конечно, мог. Но это значило бы лишиться благословения, вызвать негодование всей родни и стать на Руси притчей во языцех. Даже на боярских дочерях князья женились редко, брак же его со вдовой безвестного служилого дворянина неминуемо был бы воспринят всеми как недостойный даже скандальный…
        Конечно, в маленьком Карачеве, где каждый шаг Василия на виду, вскоре все узнали об этой связи. Но, кроме личных недоброжелателей княжича, никто их строго несудил: оба они были людьми свободными от каких-либо семейных уз, всякий понимал, что повенчаться они не могут, а нравы в те времена не отличались чрезмерной строгостью. Все же, отправляясь в Кашаевку, Василий всегда звал с собою Никиту, который, приехав в усадьбу, тотчас находив себе какое-либо занятие: чаще всего брал один из охотничьих луков покойного Данилы Ивановича и уходил в ближайший лес на охоту, а иногда принимался наводить порядок в хозяйстве Аннушки, указывая дворовым, что и как надо сделать или починить. Случалось, что у них что-нибудь не ладилось, тогда он брался за дело сам, и любо было посмотреть, как все спорилось в его богатырских руках.
        Сегодня день был погожий, и Никита предпочел охоту, пока Аннушка хлопотала на кухне, он вошел в дом, поглядел на задумавшегося княжича, снял со стены лук и колчан со стрелами и молча исчез.
        Вскоре из сеней бесшумно вошла смуглая босоногая девушка и стала проворно собирать на стол. Ее появление вывело Василия из задумчивости. Он поднял голову и рассеянным взглядом скользнул по стенам светлицы. Они была обшиты гладко выструганными березовыми досками, принявшими от времени мягкий янтарно-розовый цвет. Вдоль одной из стен, почти во всю ее ширину, стоял довольно высокий деревянный ларь с украшенный резьбою крышкой. Над ним в несколько рядов тянулись полки, уставленные посудой и домашней утварью. На трех других стенах были развешаны резные деревянные блюда, вышивки, оружие ж охотничьи трофеи покойного хозяина. Убранство горницы дополняли несколько широких, крытых домоткаными коврами лавок и обеденный стол, стоявший посредине. Все эти вещи я отдельные части простой и скромной обстановки казались так хорошо обжитыми и таи гармонично слаженными между собой, что, выйдя отсюда, их немыслимо было вспомнить и представить себе порознь или расположенными в каком-либо ином порядке.
        Два низких окна были затянуты полупрозрачными пленками из высушенных бычьих пузырей. Оконная слюда стоила тогда очень дорого и была доступна только богатый людям. В комнатах, когда окна были закрыты, всегда царил полумрак, и в случае надобности их освещали лучиной, в более состоятельных домах - восковыми свечами.
        Но вот появилась и Аннушка. Сев за стол, она была непритворно счастлива и оживлена, веселый смех ее то и дело рассыпался по горнице. Как бедняку нерастраченная еще серебряная гривна кажется несметным богатством, так и, этот подаренный судьбою вечер мнился неисчерпаемым радости. Любимый был с нею, и не хотелось думать о том, что за считанными минутами счастья последуют, как всегда, тягостные дни тоски и одиночества, что подлинная жизнь проходит где-то стороной и никогда не сольется с ее жизнью…
        Однако, по мере того как двигалось время, неумолимо приближая час новой разлуки, смех ее звучал все реже, и теперь уже Василий, хорошо понимавший причину этого, нарочитой веселостью и шутками старался поддерживать ее бодрость. Наконец он поднялся и стал прощаться. Аннушка вышла проводить его на крыльцо.
        Стоял сентябрь, и желтая осенняя седина уже настойчиво вплеталась в зеленые кудри природы. Были поздние сумерки. С реки поднималась лиловая дымка тумана и, как тихая грусть, наплывала на луг. В невеселом, притихшем лесу однообразно и вяло перекликались сычи.
        -  Ох, ноет мое сердце, Васенька,  - тихо сказала Аннушка, прижимаясь к княжичу,  - будто какое несчастье чует…
        -  Полно, звездочка! Какое несчастье может чуять оно, коли счастье наше еще на заре своей?
        -  Сама не ведаю. Прежде того не бывало, а вот ныне все чаще мне мнится, будто ходит вокруг неминучая злая беда и скоро найдет нас…
        -  Не думай о том, Аннушка, то блажь пустая. Много радости еще у нас впереди. Ну, прощай, родная, Христос с тобой,  - добавил он, целуя ее,  - Вскорости опять к тебе буду!
        -  Прощай, Василек, хранит тебя Господь от всякого,  - стараясь скрыть слезы, промолвила Аннушка, крестя Василия,  - ан и сам ты себя береги, любимый мой!
        На обратном пути княжич, еще поглощенный своими чувствами, долго молчал. Молчал и Никита, ехавший рядом с ним понурив голову и думал о чем-то своем.
        -  Эх, Никитушка,  - промолвил наконец Василий,  - хороша все-таки жизнь, особливо когда любишь и когда тебя любят!
        Никита ничего не ответил, только вздохнул тяжело. Это удивило Василия, и он обернулся к своему стремянному
        -  Ты что это голову повесил? Али николи не любил?
        -  Любил, княжич,  - помолчав, ответил Никита.  - Да исейчас люблю.
        -  Ишь ты, а мне и невдомек было! Кто же она?
        -  Того не спрашивай, Василей Пантелеич,  - даже и тебе сказать не могу.
        -  Вон что! Ну, пожду,  - женишься, тогда и узнаю.
        -  Не узнаешь, потому что женою моею ей николи быть.
        -  Почто так? Али не люб ты ей?
        -  Не люб. Да и не ведает она о любви моей.
        -  Почто ж ты ей не открылся?
        -  То бы и прежде ни к чему не привело: не ровня я ей… Ну, а ныне за другим уж она.
        Внезапная догадка озарила Василия, и он с сочувствием посмотрел на своего верного слугу и друга.
        -  Ну, коли так, делать нечего,  - после долгого молчания промолвил он.  - В жизни нашей, видать, не все ладно устроено: многим дороги к счастью заказаны… Но ты не дюже кручинься. Другую тебе надобно искать, да и полно!
        -  Нет, Василей Пантелеич, другую искать не стану,  - грустно сказал Никита.
        -  Что, аль зарок дал?
        -  Зарока не давал, да сердце, кажись, само зареклось… Разговор оборвался, и через несколько минут всадники молча въехали в ворота кремля.
        Глава 8
        Воля князя-владельца, завещателя,  - вот единственное юридическое основание порядка наследования, действовавшее в XIV - XV веках во всех удельных княжествах.
    Проф. В. Ключевский
        Едва успел Василий войти в свои покои и отстегнуть саблю, как к нему явился дворецкий и объявил, что князь Пантелеймон Мстиславич уже два раза посылал за ним и ожидает в своей опочивальне.
        -  Ан приключилось что, Федя?  - спросил встревоженный Василий.
        -  Кажись, ничего нет,  - ответил дворецкий,  - и пошто тебя князь звал, мне не ведомо.
        -  А здрав ли родитель?
        -  Сам знаешь, княжич, какое теперь его здоровье. А хуже ему будто не стало.
        Не задавая больше вопросов, Василий направился в опочивальню отца. Пантелеймон Мстиславич сидел в своем кресле, возле стола, на котором горело, в серебряном свечнике, несколько толстых восковых свечей. Возле окна, позевывая, сидел на лавке постельничий Тишка.
        Перекрестившись на божницу, Василий в пояс поклонился отцу и спросил:
        Ты звал меня, батюшка?
        -  Садись,  - не отвечая на его вопрос, сказал князь, указывая глазами на лавку, которая стояла по другую сторону стола,  - разговор у нас будет долгий… Тишка, выйди отсель, да сюда никого не пускать, покуда сам не позову.
        Василий сел на указанное ему место и взглянул на отца. За последнее время князь заметно постарел. Борода его и длинные, еще густые волосы были совершенно белы, а на лице появилось несколько новых морщин. Но глаза были ясны и глядели на сына твердо и сосредоточенно.
        -  Настала пора говорить нам о главном,  - медленно начал он.  - Видно, близок мой час. Смерть, чаю, придет внезапно, а еще того раньше, может, снова отнимется мой язык. Потому и призвал тебя, чтобы наставить на княжение, поколе есть еще время…
        -  Полно, батюшка, что это ты? Бог даст, поживешь еще немало годов…  - начал было Василий, но старик сурово оборвал его:
        -  Помолчи и слушай! Не баба я, чтобы меня байками утешать! Смерти не страшусь и готов предстать перед престолом Господним, ибо совесть моя чиста. А ты готовься ко кяжению и верши его так, чтобы в смертный час свой також о себе мог сказать.
        Пантелеймон Мстиславич помолчал минуту и затем продолжал:
        Ты уже не отрок, а зрелый муж. Править государем можешь, да и навык к тому имеешь немалый. Но все же многому надобно тебе еще научиться и во многом себя обуздать. Допрежь всего, ты больно скор да горяч, а княжеством управлять - то не за зайцами гоняться. Многие твои думки знаю и вот что тебе скажу: прежде нежели в чем ломать старину, сколь бы худою она ни казалась,  - сто раз прикинь так и эдак,  - что из того произойти может? Помни твердо: По сарине будешь править - проживешь спокойно и люди тебя поддержат. Порушишь старину - наживешь ворогов множество и может дело так обернуться, что и другим добра не содеешь, да и сам пропадешь.
        -  Теперь другое,  - продолжкал он после небольшой паузы: - с боярами ты очень уж крут. Спору нет, потачки имдавать нельзя. Будешь слаб,  - всю твою власть приберут к себе и учнут лихоимствовать да народ кабалить. В прежние времена были они князю первые помощники, ну, а теперь зажирели и много о себе понимать стали. Сильный князь ныне им никак не с руки. Однако ломать их надобно с умом и не до конца. С умом, ибо они сильны и пойдут на все: вспомни хотя бы князя суздальского, Андрея Юрьевича, ими убиенного… Почему до конца ломать их не след, о том речь будет впереди. Княжеской власти потребна опора, и ведаю я, что опорой власти своей мыслишь ты сделать боярских детей. На твой век оно, может, и не плохо. Но ежели о грядущем помыслить, то все это к тому же и вернется: наберут иные дети боярские богатства и силы, а там и за властью потянутся.
        Помолчав немного, как бы собираясь с мыслями, старый князь продолжал:
        -  Единственной верной и крепкой опорой княжьего правления может быть токмо народ, и ты это помни всегда. Народ - сила великая, и не ищет он ни богатства, ни власти, а токмо защиты от богатых и властных. И в князе своем должен он видеть, допрежь всего, такого защитника. Крепкая княжеская власть нужна ему, как заслон от набольших врагов его - крупных вотчинников. Стало быть, коли хочешь иметь опору в народе,  - его, когда надобно, защити. И по той же причине негоже крушить боярство до конца: поколе оно есть и народ опасается его усиления, он за умного и доброго князя крепче держаться будет. Уразумел ты мысль мою?
        -  Уразумел, батюшка. Великою мудростью благословил тя Господь!
        -  Ладь и с попами,  - продолжал князь.  - Вестимо, средь них многие очи к небу возводят, а руками по земле шарят. Люди они, как и все. Кое-что им надобно давать, ибо в православии главная сила всей земли нашей Русской: только оно все воедино вяжет, и покуда крепко оно, с ним земля наша против всех ворогов устоит. А потому всякую поруху вере нашей православной, отколе бы она ни шла,  - надобно выжигать каленым железом. Татары же, благодарение Создателю, на веру нашу ни в чем не посягают и Церковь нашу чтут. К слову, татары-то ныне уже не те, что прежде. Редко мы их на земле своей и видим. Ежели бы не наши русские усобицы так и вовсе сбросить их со своей шеи было бы возможно. И час тот уже недалек: Русь крепнет, а Орда расшатывается.
        Поколе жив еще царь Узбек, государство его сильно, а умрет и почнется у них развал. Недаром Узбековы сыновья загодя друг друга режут.
        -  Но с татарами твое дело маленькое,  - слегка передохнув, добавил Пантелеймон Мстиславич,  - Один ты в поле не воин. А коли встанет на них вся Русская земля, то и ты вставай. Почин тому кто-нибудь из великих князей положить должен, московский ибо тверской. Сам ты войны не с кем не ищи, но вотчину свою, а наипаче дружину, крепи. То тебе всегда сгодится: вон уже и Литва на нас рот разевает, да и с Брянском тебе будет хлопот вдосталь.
        -  С Брянском я управлюсь, батюшка,  - сказал Василий.  - Глеб Святославич там такую кашу заварил, что у меня в самом народе брянском пособники и доброхоты сыщутся. И притом немало.
        -  То мне ведомо. Ведомо и другое: разумом ты силен, сердцем чист и рука у тебя твердая. Править нашим государством будешь ты добро, в том сумнения не имею. Однако все, что я досе сказал, то еще не главное… Ждет тебя кой-что и похуже…
        Князь оборвал свою речь и глубоко задумался. Было видно, что ему неприятно н тяжело переходить к повой теме, но он сделал над собой усилие и продолжал:
        -  О дядьях твоих говорю, о братьях моих молодших. Трудно тебе с ними будет… Я их в Карачев призову и, коли приедут, еще при жизни своей заставлю тебе крест целовать. Но могут и не приехать, отбрешутся чем-нибудь… Чую я, добром они под твоей рукой оставаться не схотят, как же, они, мол, старики, Мстиславичи, а ты токмо братанич (братанич - племянник, сын старшего брата, а сын младшего - брательник) их. Но право твое на большое княжение нерушимо, ибо по мне и старший в роду нашем. Тако же и в духовной отца моего указано, что после смерти моей княжить в Карачеве надлежит тебе.
        При последних словах Пантелеймон Мстиславдч здоровой рукой откинул крышку резного кипарисового ларца, стоявшего на столе, достал оттуда свернутый в трубку лист пергамента и протянул его Василию.
        -  На, читай в голос,  - сказал он.
        Повинуясь отцу, княжич бережно развернул пергамент Это была духовная грамота его деда, Мстислава Михаиловича, первого князя карачевского. Она была написана напродолговатом листе тонкой телячьей кожи, выделанной до глянца. Текст ее был четко выведен чернью, а заглавная буква киноварью. Василий приблизил документ к свечнику и прочел:
        -  «Во имя Отца и Сына и Святого Духа: се аз, раб Божий грешный Мстислав, а во святом крещении Михайло, князь Михайлов сын, Карачевской земли князь и Козельской, готовлен стати пред Богом, писах сю грамоту своим целым умом и в здравьи. Аще Бог живота моего возьмет, даю ряд сынам своим и се есмь раздел им учинил:
        Се приказал сыну своему большему Святославу большое княжение и дал есмь ему стольный Карачев, Елец да Мосальск со всеми волостьми и уезды, а також Серпейск и Кромы с волостьми и уезды и что в них есть сел и деревень, то все ему. А се даю сыну своему Пантелеймону Козельск и Лихвин и Белев с волостьми и уезды, деревни и села. А се дал есмь сыну своему Титу Звенигород с уездом, а сыну своему меньшому Ондрею город Болхов со всеми волостьми. А что останется золота, судов серебряных, жемчуга, каменьев, блюд и чаш многоценных, соболей и иных порт моих, тем поделятся сынове мои, а по церквам роздать два ста рубли. А что людей моих и стадов, то всем по равну.
        А се мой наказ: коль преставится князь Святослав, сидети в Карачеве его старшому сыну, а коль сынов ему Бог не даст, сидети на большом княжении старшому по нем брату, князю Пантелеймону, а по смерти его паки старшому его, Пантелеймона, сыну. И тако наследие наше в потомках держать, а молодшим князьям стольного князя чтити в отца место и из воли его не выходить. И быть всем дружны и усобицы не заводить, а кто заведет, того большой князь судить и казнить волен.
        Аще же кто волю мою в том порушит, да падет на того мое проклятие навек и пусть не со мною одним, а со всем родом нашим готовится стать перед Богом.
        Писана лета 6795(1287 г. христианской эры) месяца ноября 8 день, на память, святого архангела Михаила. А се послухи: отец мой душевный Некодим да поп покровский Михей».
        Внизу листа, скрепляя концы плетеной тесьмы, продетой сквозь пергамент, висела большая печать красного воска.
        На ней хорошо можно было разобрать неровную круговую подпись: «Печать князя Мстислава Михайловича». В центре печати виднелся оттиск изображения архангела Михаила, с мечом в руке.
        -  Ну вот,  - сказал Пантелеймон Мстиславич, когда Василий кончил читать и свернул пергамент,  - сам видишь, сумнения тут быть не может. Духовную эту по смерти моей возьми и береги как святыню. В ней вся твоя сила. И с нею в руках дядьев твоих заставь крест целовать, коли я того сделать не успею. Только, хотя они крест и поцелуют, добра ты от них не жди. Наперво каждый из них схочет в своем уделе быть вольным государем, и это бы еще полгоря. А то могут вкупе супротив тебя подняться, чтобы с большого княжения ссадить… И ты вот куда гляди: Тит с татарами хорош, а Андрей с Литвой. Опасайся больше Андрея. Тит прост и коли пойдет, то напролом, а Андрей хитер. Этот с виду будет покорный и ласковый, а с тем и тебя, и Тита спробует обойти…
        -  Не единожды и я о том помышлял, батюшка,  - промолвил Василий, когда старый князь умолк и, казалось, погрузился в раздумье.  - Но только тут я тоже кое-чего удумал, и мнится мне, что обломать их сумею, хотя, может, и не вдруг.
        Тому верю,  - сказал Пантелеймон Мстиславич,  - но княжение твое будет вельми трудным, и ты к этому будь готов. Наипаче же в делах своих николи не забывай, что ты правнук родной великого князя Михаила Черниговского, который лютую смерть предпочел унижению. Свято блюди честь рода нашего, ибо по высоте и древности нет ему равного, быть может, на целой земле.
        -  Славными предками нашими клянусь,  - взволнованно сказал Василий,  - что бесчестья роду нашему от меня вовек не будет!
        -  Добро, сын. А теперь слушай последнее мое слово: жениться тебе надобно. Оно бы давно пора, да неволить тебя во времени я не хотел.
        -  Батюшка…  - начал было Василий, но отец оборвал его…
        -  Помолчи! Шашни твои со вдовой Кашаевой мне ведомы. Но всякому овощу свое время, и блажь ту, вступивши на княжение, тебе надобно пресечь. Князю без семьи быть негоже, да и о наследнике нужно помыслить. О невесте для тебя подхожей я думал немало, и коли хочешь послушать доброго моего совета,  - женился бы ты на княжне Ольге, дочери муромского князя Юрия Ярославича. Все, кто ее видел, сказывают, что собою она писаная красавица, умна и годов ей не более двадцати. Род се тоже не хуже нашего. Сказать правду, я уже князю Юрию Ярославичу намек на то сделал и знаю, что породниться с нами он тоже не прочь. Остальное в твоих руках, и ты о том крепко подумай. Я же так мыслю, что лучшей невесты, чем Ольга Юрьевна, тебе и желать нечего, и чаю, будет она тебе доброй женой. Ну вот, теперь я тебе все сказал н, как придет мой час, покину сей мир спокойно. А сейчас подойди: благословлю тебя и ступай с Богом.
        Василий подошел к отцу и опустился на колени. Князь плохо повинующейся ему рукой перекрестил его трижды, потом нежно поцеловал в лоб. Стоя на коленах и припав губами к руке отца, Василий беззвучно плакал.
        Глава 9
        О, возлюблении князи русьскыи, не прельщайтесь пустошною славою света сего, яко хуже пучины есть. Не обидьте меньших си сродников своих, ангелы бо видят лице отца вашего иже есть на небесах.
    Троицкий летописец
        За время долгого княжения Мстислава Михайловича, который весьма заботился о восстановлении своих земель,  - город Козельск, до основания разрушенный ордой Батыя, не только отстроился полностью, но и вырос по количеству населения. Только укреплен он был значительно слабее, чем прежде: как Мстислав Михайлович, так и сын его Пантелеймон, владевший Козельском до вступления на карачевский стол, были миролюбивы и предпочитали расходовать средства не на крепости, а па то, чтобы поднять благосостояние края.
        Таким образом, в четырнадцатом веке Козельск лишь в центральной своей части был обнесен крепким, стоящим на земляном валу тыном из дубовых бревен, да в самой возвышенной точке имел деревянную сторожевую башню, которая была скорее противопожарным сооружением, чей военным.
        Внутри огороженного пространства, недалеко от обрывистого берега реки Жиздры, стояли княжеские хоромы, построенные еще Пантелеймоном Мстиславичем. Это было приземистое, скромное по виду строение, состоящее из нескольких соединенных между собой деревянных срубов, с высоким крыльцом и традиционным теремом посредине. Внастоящее время здесь жил со своим многочисленным семейством князь Тит Мстиславич, перешедший в Козельск из Звенигорода, после того как старший брат его вступил на большое княжение.
        Князь Тит был рачительным хозяином и по натуре прижимистым человеком. Будучи не самостоятельным, а зависимым князем, то есть по существу лишь крупным помещиком с княжеским титулом, он на показную сторону жизни особого внимания не обращал, роскошью пренебрегал и дружину держал очень небольшую, хорошо понимая, что воевать с кем-нибудь все равно не сможет. Зато он обладал изрядным количеством пахотных крестьян, отлично наладил все отрасли своего обширного, охватывающего целый уезд хозяйства, и денежки у него водились.
        Он был честолюбив, но это было честолюбие помещика, а не князя: Тит Мстиславич жаждал не столько власти, как богатства, и во власти видел прежде всего способ быстрого и легкого обогащения. Как следствие подобного образа мыслей, мечты его не останавливались на достижении независимости в Козельском уделе. Он прекрасно понимал, что такая овчина не стоит выделки: для того, чтобы добиться независимости, нужно будет идти на большие жертвы, а чей они окупятся, даже в случае успеха?  - Останется та же земельная площадь, то же количество рабочих рук и те же хозяйственные возможности, а расходов прибавится, и притом немало: надобно будет держать большую дружину, да жить придется пошире, как подобает самостоятельному государю.
        Нет, ему бы не пустяками заниматься в маленьком Козельске, а сесть на большое княжение в Карачеве! Шесть или семь городов с богатыми и обширными уездами прибавились бы тогда к его вотчине, десятки тысяч смердов обогащали его казну. Вот ото хозяйство! И всем сыновьям хватило Уделов. А так - куда их пристроишь? По деревням сажать, как детей боярских, что ли?
        Вестимо, покуда в Карачеве княжит старшой брат, Пантелемон, об этом и помышлять грешно. Но Пантелеймон и здоровьем слаб. Коли он умрет, неужто на большом княжении сидеть мальчишке Василею? А ведь сядет, и ничего пожалуй, не сделаешь: на его стороне н сила, и право, такова была воля отца и государя Мстислава Михайловича, чтобы братанич держал под своей рукою родных дядьев. И угораздило же родителя так распорядиться наследием и такую обиду учинить младшим своим сынам!
        Так думал князь Тит, и мысли эти особенно настойчиво стали одолевать его после того, как боярин Шестак прслв в Козельск гонца с извещением, что Пантелеймон Мстиславич тяжко захворал и дни его сочтены.
        Через две недели после событий, описанных в предыдущей главе, в трапезной козельского князя, за широким дубовым столом, крытым вышитой полотняной скатертью сидели, потягивая мед, четверо собеседников: сам хозяин, Тит Мстиславич,  - невысокий и худощавый мужчина угрюмого вида, с изрядно уже поседевшей рыжей бородой и его старший сын Святослав, человек лет тридцати, тоже невысокий и рыжий, чем-то напоминающий лису; знакомый уже нам боярин Щестак и, наконец, князь Андрей Мстиславич Звенигородский. Это был высокий, крепкий мужчина, весь облик которого дышал внешним благообразием. Волнистая русая борода его веером стелилась по груди, лицо было чисто и бело, а ласковые голубые глаза глядели на собеседника почти с детской доверчивостью. Словом, у Андрея Мстиславича была выгодная внешность: она сразу располагала к нему людей. И разве что очень тонкий наблюдатель заметил бы в его словах и манерах нечто наигранное и рассчитанное. Князь Андрей так хотел и так привык нравиться окружающем, что совершенно
непроизвольно уже применял для этого целый ряд мелких, выработанных практикой в перешедших в привычку приемов.
        Вот и сейчас, картинно откинувшись на спинку резного кресла и поглаживая унизанной перстнями рукой своювеликолепную бороду, он подчеркнуто внимательно слушал державшего речь боярина Шестака.
        Так вот,  - говорил боярин,  - как сведал я о том, что князь Пантелей Мстиславич вызвал к себе Василея и с глазу на глаз наставлял его ажио за полночь,  - я в тот же час послал гонца в Звенигород, чтобы упредить тебя, Андрей Мстиславич, а сам через седмицу, сказавши всем, что еду в свою дальнюю вотчину, пустился в путь и прибыл в Козельск. Ныне же надобно нам, всем вместях, крепкоподумать о грядущем и о том, что ждет нас по смерти Пантелея Мстиславича.
        -  А почто мыслишь ты, боярин, что смерть его столь близка?  - угрюмо спросил князь Тит.
        -  Тому предвестий есть немало. Допрежь всего, так Ипат баит, а он в этих делах гораздо сведущ. Да и без Ипата видать, что великий князь день ото дня слабнет. Знать, и сам он свою близкую кончину чует, кола ночью призывал сына и наставляя его на княжение.
        -  Отколь тебе ведомо, что наставлял? Мало ли о чем отец сыном могут гутарить?
        -  Нет, Тит Мстиславич, тут ничего иного быть не могло: старый князь, допрежь чем призвать Василея, велел принести к себе из крестовой палаты ларец с духовной грамотой покойного государя Мстислава Михайловича. И тот ларец я у него в опочивальне, на столе, своими глазами видел.
        Стало быть, ясно, что разговор у них был о наследии.
        -  Да, пожалуй, что так,  - не меняя позы, вставил Андрей Мстиславнч.  - А по той духовной грамоте родителя вашего, царствие ему небесное, на большое княжение надлежит теперь вступить Василсю Пантелеичу, коему мы крест целовать должны и чтить его отца вместо.
        -  Ужель так и сказано в духовной деда?  - подавшись вперед, спросил кияжич Святослав.
        -  Так и сказано. И еще добавлено, что ежели кто из князей земли Карачевскон с тем не согласится и схочет уйти из-под руки Василея,  - так он того князя казнить волен.
        -  Стало быть, нет у нас иного пути, кроме как под Васькину руку,  - с тоской и яростью сказал князь Тит.
        Последовало длительное молчание. Шестак натужно дышал, у Святослава Титовича на крепко сжатых скулах перекатывались тугие желваки, князь Тит нервно барабанил по столу концами пальцев. Только Андрей Мстиславич охранял полное спокойствие и даже как будто улыбался слегка в свою холеную бороду.
        Ужели же вы, князья Мстиславнчи, потерпите такую поруху чести вашей и старшинству?  - промолвил наконец Шестак.
        -  Такова отцова воля,  - отозвался Тит Мстиславич.
        -  Не могло быть на такое его воли!  - крикнул Шестак.
        -  Ведь когда преставился он, Василея еще и на свете было! Откуда мог знать князь Мстислав Михайлович, что так дело-то обернется? Ужели мыслите вы, что схотел бы он Юдных сынов своих отдать на глумление какому-то мальчишке? Не мог он того желать!
        Что пользы о том гадать, коли имеется написанная, духовная грамота, в коей точно указан порядок наследования? И ежели всем ведомо, что после брата Пантелеймона княжить в Карачеве надлежит сыну его Василею?
        -  Не знаю, кому оно ведомо,  - не унимался Шестак,  - а только мыслю я, что воля покойного князя Мстислава Михайловича со смертью его окончилась. Не мог он ведать грядущего, а потому и волю свою на него простирать не вправе. Дела нынешние живым надлежит решать, а не мертвым!
        -  Тебе хорошо языком трепать, боярин,  - сказал князь Тит,  - а родитель наш вечному проклятию предает того из потомков своих, кто волю его порушит.
        -  То пустое, Тит Мстиславич! Не ведал ведь он, как жизнь-то сложится, когда такое писал. А ныне не проклянет, а благословит он с небес того, кто землю нашу родную спасет от Васькиной лихости!
        Снова последовало продолжительное молчание.
        -  Ну, пускай бы даже мы почали оспаривать у Василея большое княжение,  - вымолвил наконец Тит Мстиславич,  - так ведь он с этой духовной отправится в Орду, и великий хан, без сумнения, укрепит его право. А нам эта тяжба головы может стоить. Сами ведаете, каков есть хан Узбек: коли сочтет нас виновными,  - выдаст Василею головой либо сам казнит.
        -  То истина, ежели Василей сможет показать ему духовную нашего родителя,  - небрежно заметил князь Андрей.
        -  А почто не показать, коли она в его руках?
        -  Ну, а вдруг она затеряется? Без нее-то дело о наследии зело спорное. И кто еще знает, на чью сторону станет царь Узбек.
        -  Вестимо, не на Василеву!  - оживился Шестак.  - Ведь ты, Тит Мстиславич, с ханом хорош. И коли заявишь свои права на карачевский стол, он тебе, а не кому иному ярлык даст! О Василей же он ежели чего и слышал, то лишь недоброе, от брянского князя. Да той худой его славе мы еще и от себя пособить сумеем.
        -  Хан ко мне милостив,  - медленно сказал князь Тит, перед которым вдруг развернулись новые, его самого поразившие возможности.  - Да вот телько…
        -  Ну, чего ты еще нашел, Тит Мстиславич?  - с жаром перебил Шестак.  - Даст он тебе ярлык на большое княжение, как свят Господь, даст! А на Руси ханское слово все споры решает.
        -  Так-то оно так. Да ведь духовная все же в руках у Василея.
        -  То и лучше, что в его руках,  - многозначительно промолвил Андрей Мстиславич.  - Человек он молодой, таких делах небрежительный… Сунет ее куда-нибудь, а после и сам не сыщет.
        -  Ну, это бабушка надвое гадала,  - усомнился князь Тит,  - а такое дело, какое мы затеваем, на авось негоже начинать.
        Ты мне поверь, братец! Я вещий сон видел намедни, а меня сны николи не обманывают,  - почти весело сказал Андрей Мстиславич.  - Потеряет ту духовную братанич наш!
        -  Ну, а все ж, коли не потеряет?
        -  Потеряет,  - уверенно повторил князь Андрей.  - А ежели бы и не потерял,  - ты с ханом веди дело так, будто отродясь о ней и не слыхивал. Коли попадет она в руки Узбека, скажешь: знать не знал и ведать не ведал об этой духовной, потому и затеял тяжбу.
        -  Ты не сумневайся в этом, Тит Мстиславич,  - горячо поддержал Шестак,  - я тоже чую, что духовная нам помехой не будет. Решайся же! Один ты можешь спасти всех нас и всю землю Карачевскую от лихой беды, от Василева беззакония! Тебя всем миром просим на великое княжение, а в случае чего и перед ханом, и перед всею Русью тебя поддержим. Молви только согласие свое. Ведь и честь, и богатство сами к тебе в руки просятся!
        Тит Мстиславич, в душе которого врожденная порядочность еще боролась с соблазном, при напоминании о богатстве решился окончательно. Проведя ладонью по лбу, покрывшемуся испариной, он глухо вымолвил:
        -  Ну, коли так, согласен! Чего же делать-то будем?
        -  Не теряя дня, собирайся в Орду,  - ответил Шестак.  - Вези царю Узбеку подарки и проси ярлык на карачевский стол.
        -  Да ведь брат-то, Пантелеймон, жив еще!
        -  Ну, и что с того? Ты Узбеку доведи, что, мол, карачевский князь, Пантелей Мстиславич, при смерти и дело о наследии надобно загодя решить, дабы после не приключилось смуты.
        -  А ежели хан о Василее спросит?
        -  Спросит аль не спросит, ты ему сам скажи: Василий шалый и желторотый хлопец и татарам наипервейший тому же недоброхот. А наипаче напирай на то, что ты есть, после князя Пантелеймона, старший в роде; что ты сын родной первого карачевского государя, а Василей ему токмо внук.
        -  А ты что скажешь, брат Андрей?
        Андрей Мствславич минутку подумал, потом ответил - Мыслю я, что Иван Андреич дело говорит. Все мы тебя старшим почитаем и после Пантелеймона тебя хотим большим князем. Но только ехать тебе самому в Орду никак негоже: тотчас об отъезде твоем всем станет ведомо, и Карачев всполошится. Небось и дети малые догадаются, почто ты к хану поехал, как раз теперь, когда большой князь при смерти.
        -  Кто ж тогда поедет?  - подозрительно покосился на брата Тит Мстиславич.  - Ты, что ли?
        -  Зачем я? Мне ехать тоже не след. Мое родство с Гедимином может все дело испортить: хан, чего доброго, подумает, что мы для Литвы стараемся. А пошли ты в Орду вот хотя бы Святослава.
        -  Меня?  - удивление спросил молчавший до сих пор княжич Святослав Титович.
        -  Ну, тебя же! Ты зрелый муж, и голова у тебя разумная. Дело это не хуже кого другого обделаешь, а о том, что ты и хану поехал,  - в Карачеве никому и вдомек не станет.
        -  То истина!  - обрадованно воскликнул князь Тит, которому не очень хотелось самому тащиться в Орду и унижаться перед ханом.  - Собирайся в путь, Святослав, тебе вверяем мы судьбы наша!
        -  Чту волю твою, батюшка, и клянусь, что доверие твое и дяди Андрея оправдаю,  - вставая и кланяясь, ответил польщенный княжич.
        Андрей Мстиславич благосклонно улыбнулся племяннику и ласково похлопал его по плечу. Он знал, что дело попало теперь в надежные руки. Тит Мстиславич был простоват и по-своему честен. Невзрачный на вид Святослав был, наоборот, далеко не глуп, хитер и упорен. Он завидовал Василию и ненавидел его, как только человек, обиженный природой и судьбой, может ненавидеть их общего баловня. Возможность собственными руками сокрушить Василия наполняла его восторгом, не говоря уж о том, что, удачно выполнив возложенную на него задачу, он, как старшой сын Тита Мстиславича, и себе самому обеспечивал в будущем большое княжение.
        «Этот будет стараться не за страх, а за совесть,  - удовлетворенно подумал Андреи Мстиславич, глядя на сияющего племянника,  - и от Василея он меня избавит. А от иных я и сам избавиться сумею».
        -  Ну, добро,  - сказал Тит Метислаеич,  - в Карачеве, стало быть, я сяду. Ты, Андрей, из Звенигорода, вестимо, перейдешь в Козельск. А с Василием все же мы как сделаем? Оставить его вовсе без удела, по мне, негоже, да и хан на это едва ли согласится…
        -  Да что на него смотреть, на Ваську скаженного?  - воскликнул Шестак,  - Пускай ладится куда хочет! А хану его ложно так расписать, что не токмо без удела,  - без головы его оставит!
        -  Ну, это ты позабудь, боярин! Я такого греха на душу не приму, да и другим не позволю. Помни, что в Василее тоже течет кровь черниговских князей, и не пристало нам пускать его по миру! Как мыслишь ты, князь Андрей, не дать ли ему Звенигород?
        -  Звенигород, брат дорогой, я хотел бы тоже за собой оставить. Сам ведаешь, двое сынов у меня. Федору, по смерти моей, Козельск бы остался, а Ивану Звенигород.
        Скупой Тит Мстиславич при этих словах сильно помрачнел, но понял, что при сложившейся обстановке отказать брату нельзя, и потому, скрипя сердцем, сказал:
        -  А Василсю, в таком разе, что же мы выделим?
        -  Василею можно Елец отдать.
        -  Вишь, твоим сыновьям два лучших удела, а моим что же останется, коли Елец Василею отдадим?
        -  Как что останется? Побойся Бога, брат! Святослав по тебе Карачев наследует, Ивану дашь Волхов, Федору - Мосальск.
        -  А Роману что?
        -  Да ведь Роману-то и десяти годов нету! Дашь ему Кромы, когда подрастет. Только и Елец, без сумнения, твоим будет, ибо Василей, по гордыне своей, навряд ля согласится на что иное, опричь большого княжения. Скорее всего, набуянит он тут, и придется ему уносить от ханского гнева ноги куда подале.
        -  Ну, ин ладно, на том и порешим. Только вот я о чем думаю: что, ежели помрет брат Пантелеймон прежде, чем ярлык у нас будет? Ведь тогда Василей заступит на карачевскйй стол, и мы тому помешать никак не сможем.
        -  Зачем мешать? Пускай его заступает. А когда вернется Святослав с ярлыком,  - попросим его честью из Карачева. Не станет же он с царем Узбеком воевать! Оно так, да все ж лучше бы по-хорошему сделать, без драки. Василей-то больно горяч.
        -  Обойдется! Время есть, еще что-нибудь надумаем, вестимо, лучше бы пожил Пантелей Мстиславич до возвращения Святослава. Тогда дело куда проще бы сделалось.
        -  Не пришлось бы еще нам Василею крест целовать!
        -  Коли о том речь зайдет, отказываться покуда нельзя, но и целовать негоже. Будем чем ни есть отговариваться
        -  Ну, ладно, значит, на том и стали! Наливай, Святослав, кубка. Выпьем за удачу дела нашего, и да поможем нам Господь!
        Собеседники еще долго сидели в трапезной, обсуждая второстепенные вопросы, стараясь предусмотреть все а наставляя Святослава Титовича, как вести дело с ханом и что ему говорить. Наконец, когда во дворе пропели вторые петухи, все встали.
        При выходе Андрей Мстиславич, как бы невзначай, обратился к Шестаку с вопросом:
        -  А ведомо ль тебе, Иван Андреич, где сейчас хранится отцова духовная?
        Шестак пристально и понимающе взглянул на звенигородского князя.
        -  Досе хранилась всегда в крестовой палате, в алтаре. А вот как потребовал ее к себе Пантелей Мстиславич,  - с той поры я ее там не видел. Либо она в опочивальне князя, либо Василей к себе унес. То я могу вызнать точно.
        -  Вызнай, Иван Андреич, не помешает.
        Глава 10
        Тура мя два метали на рогах своих с конем вместе, олень мя бодал, а лоси один ногами топтал, а другой рогами бодал. Вепрь мне с бедра меч оторвал, медведь ми у колена потник прокусил, лютый зверь скочил на мя и с конем поверже, а Бог мя соблюде.
    Владимир Мономах («Поучение»)
        Через три дня княжич Святослав, сопутствуемый ком дружинников и снабженный богатыми дарами для хана Узбека, великой хатуии(X а т у н ь - главная жена хана) и кое-кого из влиятельных татарских вельмож, выехал в Орду. В целях сохранения тайны всем было сказано, что он послан отцом с подарками к рязанскому князю Ивану Ивановичу, дочку которого Тит Мстиславич сватал для своего второго сына, Ивана.
        Отправив посла, все остальные участники заговора возвратились к своим обычным делам. Мрачный и раздражительный Тит Мстиславич, стараясь заглушить в себе суеверный страх и голос совести, настойчиво твердивший, что заслужил посмертное проклятие отца,  - с головой ушел хозяйственные заботы. Спокойный и со всеми ласковый Андрей Мстиславич, после долгого разговора с глазу на глаз боярином Шестаком, отправился к себе в Звенигород, Шестак, заметая следы, проследовал из Козельска в свою вотчину, навел там порядки н в конце октября возвратился в Карачев,
        В стольном города тем временем жизнь текла своим чередом. Давно минул праздник Покрова пресвятой Богородицы, прошел и Дмитриев день, а князь Пантелеймон Мстиславич, вопреки тайным предсказаниям ведуна Ипата и своим собственным предчувствиям, не только продолжал жить, но н чувствовал себя значительно лучше. Он начал даже покидать свое кресло и, опираясь на палку, самостоятельно передвигаться по горнице.
        В городе, да и во всем княжестве, царили мир и тишина. Беспокойный сосед, князь Глеб Святославич, всецело поглощенный борьбой со своими бунтующими подданными, карачевских рубежей больше не тревожил. Бдительность и сторожевую службу в Карачеве вновь ослабили, семейные дружинники жили по домам, запасаясь дровами и подготовляя свои хозяйства к суровой зиме. Во владениях карачевских князей голод вообще был редкостью, нынешний же год выдался особенно урожайным. Крестьяне наполнили зерном закрома, легко уплатили положенные подати и будущего не страшились. По деревням варили брагу, правили свадьбы и весело готовились к зиме.
        В связи с этим общим благополучием у Василия забот было не много. Почти все свободное время он проводил на охоте или в усадьбе у Аннушки. Последние встречи их были, впрочем, не очень радостны.
        Василий и прежде не обманывался в том, что рано или поздно, но придется отказаться от Аннушки и взять себе жену из княжеского рода, быть может, вовсе ему чуждую и нелюбимую. Но он отгонял от себя мысли об этом не близком еще, как ему казалось, будущем. После же ночного разговора с отцом он вдруг ясно ощутил, что это будущее уже надвинулось почти вплотную и что дни его счастья с Аннушкой сочтены. Теперь это счастье ему казалось особенно ярким, а мысль необходимости отказаться от него - особенно мучительной.
        Аннушка, проводившая большую часть времени в одиночестве и занятая только своими мыслями о Василии и об их отношениях, давно уже осознала неминуемость такого конца и была к нему лучше подготовлена. Она полностью отдавала себе отчет в той, что с уходом Василия в ее жизни ничего не останется, кроме тоски и воспоминаний, ибо другого она полюбить не сможет и не захочет. И все же она была готова принять этот сокрушающий удар безропотно, кап расплату за недолгое счастье, подаренное ей судьбой. Правда, она пришла к этому не сразу, вначале все существо ее восставало против необходимости уступить любимого другой женщине, ее заранее сжигала ревность к этой еще неизвестной сопернице. Но постепенно она примирилась с этим, и любовь ее мало-помалу приняла характер самоотречения.
        Когда Василии, после долгих в мучительных колебаний, сказал ей наконец, что отец сватает для него княжну Муромскую, Аннушка, вся поникнув, долго сидела молча, потом подняла на него наполненные слезами глаза и, запинаясь, вымолвила:
        -  Так и должно быть, Васенька… Ну, что ж… Вес говорят, что княжна Ольга Юрьевна красавица. Дал бы Господь, чтобы и душою она была так хороша, как лицом… Только бы было тебе с нею счастье.

* * *
        В один ноябрьский день, едва на востоке наметились первые признаки рассвета, Василий, в сопровождении Никиты, выехал из городских ворот. На обоих были короткие меховые полушубки, шапки-ушанки и теплые валеные сапоги, снизу подшитые кожей. У каждого за плечами был лук и колчан со стрелами, на поясе - длинный нож, а в руках охотничья рогатина. С полдюжины крупных поджарых собак весело суетились вокруг всадников. Все это не оставляло сомнении в целях их поездки: накануне выпал обильный снег и сегодня любого зверя легко было обнаружить и взять по свежему следу.
        Выехав из города и миновав мост, охотники направились вниз по берегу Снежети. Верстах в десяти отсюда течение реки описывало крутую петлю, образуя нечто вроде низменного, заросшего кустами и высокой травой полуострова, с узким перешейком, упирающимся в густую чащу леса. Привлеченные хорошим пастбищем, животные забредал* из лесу на этот полуостров и, никем не тревожимые, часто задерживались тут подолгу. Особенно любили эту излучину дикие кабаны, ночью копавшие здесь коренья, а днем отлеживающиеся в густом кустарнике, который давал им надежное убежище. Место это было - идеальным для охоты: став на перешейке и пустив на полуостров собак, охотник мог быть уверен, что вспугнутая дичь его не минует. Туда-то и направили своих коней Василий и Никита, не раз уже там охотившиеся.
        -  Ну, расскажи, как же тебе ездилось?  - спросил Василий, когда всадники въехали в лес, укрывший их от холодного ветра, который не очень располагал к разговорам.
        Никита только накануне возвратился из довольно долгой поездки. По поручению Пантелеймона Мстиславича он ездил приглашать удельных киязей на семейный совет, связанный с тяжелой болезнью большого князя. Но это, разумеется, был лишь предлог, пользуясь которым князь Пантелеймон хотел заставить своих братьев поцеловать крест Василию. Дело надо было провести с умом, поэтому его не доверили простому гонцу.
        -  Ездилось-то хорошо, Василей Пантелеич, да только пользы от моей езды вышло не много,  - ответил Никита.
        -  Что так?
        -  Видать, твои дядья почуяли, зачем их призывают. Небось их теперь в Карачев и золотом не заманишь!
        -  Это я и наперед знал. Поведай все ж, как тебя там принимали да жаловали?
        -  Да что ж, приехал я сперва в Звенигород. Чай, сам знаешь, какие они там медовые,  - усмехнулся Никита.  - Встретила меня на крыльце сама княгиня Елена Гимонтовна, бласкала прямо как родного сына. Но вот, говорит, беда: ухал князь Андрей Мстиславич в Литву, и когда возвратится - никому не ведомо. Вестимо, обнадежила, что как только назад будет он из Литвы, в сей же час отправится Карачев. Но только сдается мне, что долго нам его ожидать придется.
        -  А как мыслишь ты, точно ли он в Литву уехал?
        -  Едва ли. Больше похоже, что дома он схоронилсь. Али ты что приметил?
        -  Приметил, что у них хоромы полны попов. Оно правда, Звенигороде их николи мало не бывает, но тут сразу учуял я, неспроста такое сборище. И после сведал, что съехались И на освящение церкви святого Адриана, которую недавно закончил постройкой князь Андрей. Вот и помысли,  - возможно ли дело, чтобы ту церковь без вето святили? А ежели Андрей Мстиславич и впрямь куда отлучился,  - могла ли не знать княгиня, когда он воротится, коли наш с нею разговор был октября тридцатого, а на первое ноября празднуется память святого Адриана?
        -  Да, шито белыми нитками. Ну, а дальше что было?  - Дальше поехал я в Козельск. Здесь мне уже вовсе иной прием был оказан. Встретил меня какой-то сын боярский, спрашивает -  что надо? Говорю: посланец из Карачева к козельскому князю. Ввел он меня в пустую горницу и, не промолвив слова, ушел. Долго я там сидел один, наконец входит княжич Иван. Смотрит волком. «А батюшка,  - говорит,  - сильно недужен». Спрашиваю,  - а что ж такое ему приключилось? «Посклизвулся,  - отвечает,  - вчерась на лестнице и дюже спину себе повредил. Лежит и вовсе двинуться не может».  - «Так что же,  - спрашиваю,  - тебе, что ли, княжич, обсказать, с чем я прислан?» - «Нет,  - говорит,  - сейчас батюшку знахарь пользует, а как кончит, я тебя туда проведу». Ладно, кончил свое дело знахарь,  - вводят меня в опочивальню князя. Тит Мствславич лежит на лавке под образами, руки на брюхе складены,  - ну, вот сейчас умрет! А у самого рожа красная и в глаза не глядит. «Сказывай,  - говорит,  - с чем прислан?» Я обсказал. Поохал он
чуток и молвит: «Сам видишь, какое мое здоровье. Вот ты братцу Пантелею Мстиславичу о том и доведи. Скажи ему, что как только на ноги встану, тотчас его волю исполню и в Карачев приеду. Но когда это будет,  - одному Богу ведомо, потому что дюже мне худо».
        -  С тем, значит, ты и уехал?
        -  С тем и уехал. Но только, ночуя в Козельске, вызнал я ненароком от княжеской челяди, что назад тому месяца полтора гостил у Тита Мстаславича звенигородский князь и что был там к ту пору такоже наш боярин Шестак.
        -  Ого! Это неспроста. Видать, они что-то промеж собою затеяли.
        -  Как Бог свят, Васалей Пантелеич! Люди баили, что они, все трое, да еще княжич Святослав с ними, затворившись в трапезной, совещались цельный день и цельную ночь, аж до вторых петухов. И даже слуг туда не допускали. Остерегись, Василей Павтеленч; это супротив тебя они что-то заводят.
        -  Поживем - увидим. То навряд, чтобы они сейчас пошли далее разговоров: для дела у них еще жилы слабы, но поглядывать будем.
        Тем временем собеседники приблизились к цели своей поездки. Не доезжая шагов трехсот до перешейка, они спешились, привязали в укромном месте своих коней, и Никита взял всех собак на сворку, чтобы они раньше времени не спугнули дичь. Затем оба вышли на перешеек и принялись тщательно изучать следы на снегу, дабы знать заранее какие звери проследовали на полуостров и с кем им предстоит встретиться.
        В ту пору этот огромный лесной массив, воспетый в русских былинах под названием Брянского ласа, изобиловал всевозможной четвероногой и пернатой дичью. Не говоря утке о зайцах, лисицах, куницах, белках, выдрах и других некрупных пушных зверях, водившихся здесь в несметных количествах,  - по лесным речкам встречались целые поселения драгоценных бобров. Не была редкостью также и рысь. Встреча в лесу с медведем была заурядным явлением, а волки, собираясь зимою огромными стаями, держали в постоянном страхе редкие лесные деревня. В топких низинах, укрываясь в камышах и кустарниках, нежились дикие кабаны, по берегам рек и озер паслись целые стада оленей и лосей, нередко встречался еще и воспетый русской народной поэзией лесной исполин - тур, окончательно истребленный два-три века спустя.
        Из пернатых постоянными и многочисленными обитателями этих лесов были глухари, тетерева и рябчики, а летом в лесных озерах появлялись лебеди и неисчислимое множество гусей и уток. В жизни обитателей этого края охота играла важную роль: она давала мясо для пищи, шкуры для всевозможных домашних поделок и меха для одежды и для продажи. Несмотря на несовершенство охотничьего оружия (лук, нож и рогатина) и опасность многих видов охоты, ею занимался с детских лет почти каждый мужчина. И немало было таких, которые к концу жизни убитых медведей и лосей исчисляли десятками, а более мелких зверей сотнями и тысячами. Для Василия и Никиты не составило особого труда собраться в принадлежности и характере следов, испещрявших с заснеженный перешеек. Они точно установили, что на полуострове находится с пол дюжины диких свиней, что туда забредал довольно крупный лось, который вскоре снова ушел в лес и, наконец, что по перешейку долго топталось несколько волков, но дальше они почему-то не пошли. Остальные письмена,
оставленные на снегу лапами более мелких четвероногих, не стоили внимания.
        -  Дивлюсь,  - промолвил Василий, когда осмотр был закончен,  - почему оттуда сразу ушел обратно сохатый?
        -   И почто туда не зашли солки, хотя они и шли по следу свиней?  - добавил Никита.
        -  Неужто секача побоялись?(С е к а ч - старый кабан, вожак стада)
        -  Едва ли. Может, просто сытые были и потому решили с секачом не связываться. А может, испугались чего.
        -  Чего ж бы им пугаться, коли там никого, опричь свиней, нету? Ведь сохатый и тот раньше ушел.
        -  Ума не приложу. Следов тут боле ничьих не видать.
        -  Может, какой зверь туда еще до вчерашнего снегопада забрел?
        -  Чего бы он там досе делал? Да и какой зверь? Медведь в эту пору уже в берлоге спит… Разве что нечисть какая?
        -   Ну, уж сказал! Нечисти волки не боятся. Да чего тут долго гадать?  - спускай собак, и зараз узнаем, кто там есть!
        Собаки, почуявшие свинец, уже давно заливались истошным лаем и рвались из рук Никиты. Получив свободу, они стремглав кинулись на полуостров и вскоре исчезли в кустах, не переставая лаять.
        Охотники между тем расположились шагах в пятидесяти друг от друга, по краям перешейка, так, чтобы кроме него держать под обстрелом русло реки, по обе стороны излучины, на тот случай, если зверь вздумает уходить по льду. Противоположный берег в этом месте спускался к воде крутым обрывом, и взобраться на пего не смогло бы ни одно крупное животное. Воткнув возле себя в снег рогатины и проверив, легко ли ножи вынимаются из ножен, Василий и Никита наложили по стреле на тетивы луков и устремили глаза на полуостров, где, судя по яростному лаю, собаки уже увидели кабанов.
        Вскоре впереди раздался треск ломаемых кустарников, и на перешеек со злобным хрюканьем выскочило небольшое стадо диких свиней. Увидев перед собой охотников, животные на мгновение остановились в нерешительности, но затем, следуя примеру своего вожака, все разом бросились в проход между ними, устремившись к спасительной опушке леса. Воздух одновременно прорезали две стрелы, в стаде раздался болезненно-яростный рев, и два животных, падая, вскакивая и снова падая, завертелись на снегу, в то времкак остальные с быстротою ветра скрылись в лесу. Свиньи, в которую стрелял Никита, после нескольких судорожны прыжков опрокинулась на спину и задергалась в конвульсиях. Стрела угодила ей в бок с такой силой, что наконечник в вышел из другого бока. Но секач, которому стрела Василия пронзила шею, несмотря на тяжелую рану и кровь, хлеставшую у него из пасти, почти сразу твердо стал на ноги и, пригнув к земле голову, вооруженную страшными клыками, бросился на своего противника.
        Василий, уже вблизи, выпустил в него вторую стрелу, глубоко ушедшую зверю в холку, а затем, видя, что кабан продолжает бежать как ни в чем не бывало,  - схватился за рогатину. Он метил животному в левую часть груди, но в последний момент секач сделал судорожное движение головой, благодаря чему острие вонзилось правее, не задев сердца. Всею тяжестью своей массивной туши кабан навалился на рогатину и, вогнав ее в себя по самую поперечину, продолжал яростно напирать, заставляя Василия быстро пятиться и не давая ему возможности высвободить свое оружие.
        Вскоре положение охотника сделалось отчаянным: за спиной его находился берег, загроможденный обледенелыми камнями и корягами, к которым быстро припирал его разъяренный кабан. Упасть значило погибнуть, а еще несколько шагов - и удержаться на ногах будет невозможно… К счастью для Василия, Никита был уже близко. Подбежав к кабану, он левой рукой схватил его за ухо, а правой дважды погрузил ему в бок свой длинный нож. Напор на Василия сразу ослабел, секач покачнулся, захрипел и почти без движения рухнул на землю.
        -  Ну, спасибо, Никита, вовремя ты подоспел!  - промолвил Василий, снимая шапку и обтирая ею вспотевший
        -  Еще чуток, и опрокинул бы меня этот дьявол.
        -  Ништо, княжич… А здоровенный секачище! Должно, пудов на двадцать вытянет,  - добавил Никита, рассматривая саженную тушу, распростертую у его ног.
        -  Да, такого не часто встретишь. Ловко ты его, однако, за ухо поймал… Погоди, а собаки?  - вскричал Василий.  - куда же собаки-то подевались?
        Действительно, собаки не преследовали выскочивших кустов свиней и никакого участия в травле не принимали, и в пылу охоты никто не заметил. Однако их захлебывающийся лай слышался теперь совсем близко. Василий и Никита одновременно обернулись в сторону полуострова и остолбенели от неожиданности: не далее чем в тридцати шагах, глядя на них налитыми кровью глазами и нахлестывая себя хвостом по лоснящимся крутым бокам, стоял огромный, совершенно черный бык, с длинными, широко расходящимися рогами, концы которых грозно устремлялись вперед. Распаляя себя, он рыл передней ногою землю, временами, как бы нехотя, отмахиваясь своей страшной головой от бесновавшихся вокруг собак.
        -  Тур!  - хриплым голосом выдохнул Василий, как зачарованный глядя на лесного царя.  - Да какой!
        -  Давай, княжич, не то уйдет!  - прошептал в ответ Никита, в пылу охотничьей страсти не помышляя, как и Василий, о смертельной опасности, на которую они шли.  - Подбирай скорее свой лук, и будем бить его разом!
        Василий бегом кинулся к луку, лежавшему в нескольких шагах, и, подобрав его, возвратился на прежнее место. Никита тем временем, не спуская глаз с тура, выдернул рогатину Василия из туши кабана и воткнул ее в землю, рядом. Затем снял свой лук в наложил на тетиву самую надежную стрелу, с зазубренным стальным наконечником. Василий последовал его примеру.
        -  Добро, что я сегодня своего «перуна» взял,  - пробормотал Никита,  - словно бы чуял такую встречу!
        «Перуном» у него назывался трехаршинный лук, сделанный из толстого смолистого корня лиственницы, оплетенного для прочности лосиными жилами. Кроме того, в средней части он был обложен роговыми пластинами. Натянуть его тетиву было под силу только такому богатырю, как Никита, но зато пущенная им стрела пробивала насквозь человека в кольчуге.
        Между тем тур, который решил, очевидно, с боем прорваться в лес, пригнул голову к земле и двинулся вперед, набирав разбег перед атакой. Но в этот момент на него яростно набросились собаки, не решавшиеся приблизиться, пока он стоял на месте. С быстротой и ловкостью необычайной для такого громадного животного тур обернулся и взмахнул головой. Одна из собак с распоротым брюхом взметнулась в воздух и отлетела шагов на десять, остальные бросились наутек. Тур не стал их преследовать, а вновь повернулся к людям, которые сейчас находились от него не далее двадцати шагов.
        -  Пока хорошо стоит и не нагнул башки,  - быстро сказал Никита,  - целим ему оба в левую сторону груди… Готов? Ну с Богом!
        Свистнули две стрелы и почти рядом вонзились в широкуюгрудь животного. Испустив страшный рев, тур поднялся на дыбы, опустился, рухнул на колени передних ног, но сейчас дав снова вскочил и, не переставая устрашающе реветь, ринулся на людей. Еще по одной стреле вонзилось в тушу зверя, не причинив ему особого вреда. На третий выстрел времени уже не было.
        -  В сторону скочь!  - крикнул Василий, бросая лук и хватаясь за рогатину.  - Пусть проскочит! Колоть будем, когда обернется, инако с ног свалит!
        Перед самой мордой тура охотники отпрыгнули в разные стороны. Промчавшись с разбега еще несколько шагов, уже теряющий силы лесной исполин обернулся, отыскивая глазами врагов, и в этот момент две рогатины глубоко вошли ему в грудь. Он еще рванулся вперед, заставив попятиться навалившихся на рогатины людей, рванулся второй раз, уже значительно слабее, наконец, издав предсмертный тоскливый рев, рухнул на колени и медленно повалился на бок.
        -  Вот это добыча!  - сказал Василий, выдергивая рогатину и тяжело дыша.  - Вдвоем насилу одолели!
        -  Да, поле у нас сегодня, что и говорить, удачное,  - отозвался Никита.  - Но и работы предстоит немало: нужно снять шкуры и разделать туши.
        -  Голову этого тура надо целиком зачучелить и повесить на стене в хоромах,  - сказал Василий.  - Да и секач того достоин. Ишь, какие клыки!
        Немного отдохнув, охотники принялись за дело. Через час снятые шкуры, отрезанные головы и лучшие куски мясных туш были подняты на ветви ближайших деревьев, чтобы их не растащили волки, пока за добычей будут присланы из города сани.
        День уже начинал клониться к вечеру, когда Василий и Никита выехали из лесу и увидали всадника, во весь опор Скакавшего из города им навстречу. Оба пришпорили лошадей, а вскоре перед ними осадил взмыленного коня Лаврушка. Лицо его было бледно.
        -  Скорее, князь, скачи в Карачев,  - взволнованным голосом сказал он, забыв даже приветствовать Василия,  - повсюду тебя ищем!
        -  Сказывай, что случилось?  - крикнул Василий, вмиг заражаясь его волнением.
        Родитель твой, князь Пантелей Мстиславич, преставился!
        Глава 11
        Пантелеймон Мстиславич ушел из жизни спокойно и без страданий. Последние дни он чувствовал себя совсем хорошо и заметно оживился. Накануне смерти лично принял вернувшегося из поездки Никиту и обстоятельно расспросил его обо всем. К известию о том, что братья его увильнули от посланного им приглашения, он отнесся по виду спокойно и только пробормотал:
        -  Ну, того и ожидать следовало… Знаю я их.
        Ночью он спал хорошо, утром долго беседовал с боярами и пообедал с охотой. Затем, по обычаю, отправился отдохнуть, а в три часа вошедший в опочивальню Тишка нашел его мертвым. Лицо князя было величаво и спокойно. Очевидно, он умер во сне и не заметил, как перешел в другой мир.
        Его похоронили в церкви святого архангела Михаила, рядом с отцом и старшим братом Святославом. Покойного князя все любили, и потому на похороны его собралось множество народа, но ни Тита, ни Андрея Мстиславичей не было. Вместо них из Козельска прибыл княжич Иван Титович, а из Звенигорода - оба сына князя Андрея - Федор и Иван.
        На большое княжение, согласно порядку наследования, установленному первым карачевским князем, вступил Василий Пантелеймонович, что всеми было принято как должное и не встретило никаких возражений ни в одном из уделов. Молчал Козельск, молчал и Звенигород. Бояре, в отношениях с новым князем, держались почтительно, никакими просьбами ему не докучали и в советники не навязывались. Жизнь в Карачевской земле по-прежнему текла мирно и тихо, в полном согласии с издревле установившимися обычаями.
        Такая тишина, а в особенности покорность боярства и уделов вначале удивили Василия и даже показались ему подозрительными. Но проходили дни и недели, ничто не нарушало обычного порядка, все распоряжения набольшего князя исполнялись без пререканий, и Василий постепенно успокоился.
        -  Кажись, обошлось,  - решил он.  - Должно быть, смекнули, что лучше на рожон не лезть…
        Благополучно, как казалось, сложившаяся обстановка вскоре сосредоточила мысли Василия на тех внутренних мероприятиях, о необходимости которых он давно думал,  - теперь надо было исподволь проводить их в жизнь. В основном они сводились к тому, чтобы ограничить рост и значение боярства и укрепить положение свободных крестьян, которых бояре постепенно втягивали в кабалу.
        Общественные отношения на Руси спокон веков развивались своими собственными путями, не схожими с практикой других народов. Но, хотя многие из этих народов считали Россию отсталой и варварской страной,  - почти на любом этапе истории эти отношения были у нас более справедливыми и гуманными, чем на Западе. И резко ухудшались они именно тогда, когда в силу тех или иных исторических причин влияние Запада становилось у нас особенно сильным. В качестве примеров достаточно указать появление на Руси византийской принцессы Софии Палеолог, пресловутое «окно в Европу» императора Петра Первого и «золотой век Екатерины» - урожденной принцессы Ангальт-Цербстской,  - в царствование которой русский крестьянин, впервые за всю нашу тысячелетнюю историю, был обращен в подлинного и законченного раба.
        О том, что древняя и средневековая Русь была гораздо гуманнее Запада, достаточно красноречиво говорит простое сравнение основных судебных норм. В то время, как в западных странах даже незначительная провинность влекла за собой бесчеловечные наказания (почти всегда связанные с членовредительством) и самые изощренные виды смертной казни,  - древнерусское законодательство почти не знало иных карательных мер, кроме денежного штрафа и церковного покаяния. Телесные наказания у нас были редкостью. Смертной казни не существовало вообще. Даже так называемая Древнейшая Русская Правда за убийство лишь разрешала ближайшим родственникам отомстить тем же, а если мстить было некому, дело ограничивалось крупным штрафом: «Аще убьет муж мужа, то мстит брат за брата, либо сын за отца, либо отец за сына, либо сын брата, либо сын сестры. Аще же не будет мстителя, то сорок гривен а убитого». В более позднем судебнике,  - Правде Ярослава Мудрого, право мести за убитого сохранено, но уже сыновья Ярослава это право отменили.
Наказаний, связанных с членовредительством, во всех этих древнейших русских кодексах нет и в помине. Только в XII столетии Владимир Мономах, под влиянием греческого духовенства, вводит телесные наказания (битье) и «урезание носа» за особо тяжкие преступления против религии и семейной морали. Но тот же Мономах в своем «Поучении» сыновьям пишет: «Ни правого, виновного не убивайте и не велите убить его. Если и будет достоин смерти - не губите христианской души… И сильным не давайте губить человека». В судебном Уложении Владимира Мономаха мы находим, между прочим, такую статью: «Аще кто зуб рабу своему выбьет, или рабе своей,  - на свободу да отпустит в зуба место».
        Из этого видно, что русские правовые нормы начала XII века, не в пример Западу, требовали гуманного обращения с рабами и даже за легкое увечье обязывали отпускать их на волю.
        Согласно тому же Мономахову Уложению,  - не только за насилие, но даже за покушение на насилие над рабой своей господин обязан был дать ей вольную. Стоит сравнить это с «правом брачной ночи», которое существовало в Западной Европе не только во времена Владимира Мономаха, но и значительно позже. Согласно этому «праву», при выходе замуж крепостной крестьянской девушки первую брачную ночь она проводила не с мужем, а со своим господином, если он этого хотел.
        Из летописей мы знаем, что случаи смертной казни в Древней Руси все же бывали. Но она применялась не в порядке соблюдения законов, а скорее в обход и нарушение их. По существу такая казнь бывала просто убийством, совершаемым по приказанию лица достаточно высокостоящего и сильного, чтобы не считаться с законом. Такие случаи участились во времена татарского владычества, когда нравы ожесточились, но все же смертная казнь и тогда не нашла себе места в писаном русском законодательстве. Впервые ввел ее в свой Судебиик только в 1497 году великий князь Иван Третий, женившийся на гречанке Софии Палеолог и в угоду ей и ее иностранному окружению начавший заводить в Москве римско-византийские порядки. И недаром в своей знаменитой переписке с Иваном Грозным князь Андрей Курбский писал, имея в виду Софию Палеолог и ей подобных: «В предобрый русских князей род всеял дьявол злые нравы наипаче женами их, коих поимывали от иноплеменников».

* * *
        Испокон веков, еще задолго до принятия Русью христианства, основным занятием здесь было земледелие, и все население Русской земли делилось па сельские общины, подбиравшиеся главным образом по родовому признаку. Каждая такая община но существу представляла собой экономически независимую единицу и все что нужно производила для себя сама. Лишь позже, когда потребности и запросы людей расширились, кое-что стали покупать в городах, но единства и целости общины это не нарушало.
        С оформлением восточных славян в государства, управляемые князьями, наряду с крестьянскими общинами стали появляться отдельные собственники - бояре, владевшие крупными земельными угодьями. Такие хозяйства требовали большого количества рабочих рук и первоначально обслуживались «челядью» или «холопами», то есть людьми, зависимыми от хозяина или «господина». В ту пору это были главным образом пленники, захваченные во всевозможных войнах и походах, однако рабами они, в полном смысле этого слова, не являлись.
        Вообще рабства, в тех законченных формах, в которых оно широко практиковалось на Западе, па Руси никогда не существовало. Даже в седой древности рабство у славянских племен носило лишь временный характер, весьма гуманный по сравнению, например, с Римом. Византийский писатель шестого века Маврикий Стратег вот что пишет о славянах: «Пленников своих они не держат в вечном рабстве, но, ограничивая срок плена определенным временем, предлагают им на выбор: за известный выкуп возвратиться к себе домой или же остаться на положении людей свободных и друзей». Самое слово «челядь» происходит от «чадо», «чадо», то есть «дети»; слово «холоп» - от «хлопец», что означает приблизительно то же самое. Таким образом, по идее это были не рабы, а младшие члены общей хозяйственной семьи, что, конечно, не исключало возможности сурового обращения,  - в те времена ему нередко подвергались и собственные дети.
        Постепенно увеличиваясь, боярские поместья требовали все большего количества рабочей силы, и недостаток в ней стал пополняться главным образом за счет безземельных крестьян, освобожденных холопов, людей, почему-либо изгнанных из общины, обедневших неудачников и т. п. Появилась новая категория зависимых людей,  - так называемые «закупы».
        Закуп получал от помещика землю, коня, сельскохозяйственные орудия, а иногда и денежную помощь, обязуясь со своей стороны часть времени работать на «барщину», иными словами, за все полученное платить помещику своим трудом на его полях. Несколько позже барщина почти повсеместно была частично или полностью заменена «оброком», то есть платой продуктами своего собственного труда. Это для крестьян было выгоднее: не отрываясь для барщины от своего личного хозяйства, они получали возможность вести его лучше и производить большее количество продукции. Бояре, разумеется, старались выжать из своих закупов как можно больше и в то же время их закрепостить, но верховная, княжеская власть этому обычно не сочувствовала и не содействовала. Отношения бояр и закупов были точно определены и защищались законом. Закуп без согласия господина уйти не мог, но в то же время рабом он не являлся и обязан был выполнять только ту работу и в том размере, как это было определено договором, а в остальном он оставался свободным
человеком. Если хозяин начинал обращаться с ним как с рабом и требовать с него лишнее,  - по закону он терял на него все права. С другой стороны, если закуп пытался бежать и его ловили,  - он превращался в холопа, то есть переходил в разряд зависимости, которую условно можно назвать рабской. Но только условно, ибо все эти виды зависимости носили по существу крепостной, а не рабский характер. Западноевропейский или восточный раб был вещью, а русский холоп был личностью. Он мог, по закону, обзавестись семьей, совершать торговые и денежные сделки, выступать истцом и свидетелем в суде, приобретать движимое и недвижимое имущество, передавать его по наследству или по завещанию, мог в любой момент выкупиться на волю. Классический же раб ни одного из этих прав не имел и зависел всецело от воли своего хозяина.
        Таково было положение людей зависимых - холопов и закупов. Но они отнюдь не составляли большинства: вся основная масса сельского населения состояла из свободных крестьян - «смердов», которых называли также черными людьми, а позже - черносошными крестьянами. Они жили своими общинами и платили в княжескую казну подать, которая вносилась обычно натурой.
        Каждый член общины владел определенным земельным участком на правах полной собственности, то есть мог его продавать, арендовать, передавать по наследству или по завещанию. Кроме того, он пользовался общинными угодьями, принадлежавшими всем вместе: пастбищами, лугами, лесом, озерами. Каждая община располагала также запасными землями, для наделения людей пришлых, которых сход соглашался принять в общину, а также для расширения наделов малоземельным или многосемейным. Земли было достаточно, и владения некоторых крестьянских общин исчислялись сотнями квадратных верст.
        Община пользовалась довольно широкими правами самоуправления. Она выбирала своих старост и десятских, а общие дела решала сходом, или «миром». Правление общины раскладывало подати по своему усмотрению и само собирало их для внесения в княжескую казну. Сход разбирал все тяжбы и судил за преступления, кроме самых тяжких. Словом, своею хозяйственной жизнью, внутренним устройством и бытом община распоряжалась сама, и вышестоящие власти в ее повседневные дела обычно не вмешивались.
        В те времена границы общинных владений редко бывали точно определены, и это иногда давало повод к злоупотреблениям со стороны соседей - помещиков, старавшихся захватить спорные земли. Если стороны не приходили к полюбовному соглашению, община имела право и возможность искать защиты своих интересов у князя. И обычно ее находила, ибо в случае недовольства крестьяне могли сняться с места и перейти в другое княжество, а князю это было невыгодно: он лишался плательщиков податей и резервов воинской силы. Людей в ту пору всюду не хватало,  - любой князь охотно принимал к себе «новоселов», давал им землю и обычно помогал стать на ноги.
        Позже, под влиянием целого ряда причин, все это значительно изменилось к худшему. Но в четырнадцатом веке положение крестьян на Руси было в общем неплохо, и ему с полным правом могли позавидовать крестьяне любой другой страны.
        Этому крестьянскому благополучию сильно угрожал рост боярских владений, постепенно вовлекавший в зависимость от бояр все большее количество людей прежде свободных. Это не значит, что бояре захватывали их силой или присваивали себе земли вместе с их свободным населением. Такие факты бывали, но скорее как исключение, тем более что вотчиннику рабочие руки были, пожалуй, нужнее, чем увеличение земельной площади, а их он этим путем не приобретал: не желая попасть в зависимость от помещика, крестьяне с захваченных им земель могли перейти на свободные, в которых Тогда еще не было недостатка.
        Опасность заключалась в ином: среди свободных крестьян тогда, как и во все времена, бывало немало таких, которые, в силу различных причин и обстоятельств, не преуспевали собственном хозяйстве и попадали в затруднительное положение. Бояре, в погоне за нужной им рабочей силой, охотно ссужали таких людей деньгами и всем необходимым, тем, чтобы долг был после отработан. Польстившись на боярскую помощь, эти неудачники попадали, таким образом, в кабалу, образовав новый слой зависимых людей, так называемых кабальных смердов. Боярство широко пользовалось таким способом закрепощения свободных крестьян, расшатывая этим не только общину, но и самые устои государства.
        Василий надеялся положить этому предел, с одной стороны всячески препятствуя дальнейшему расширению боярских вотчин, а с другой - оказывая от государства самую широкую помощь нуждающимся крестьянам.
        Для более близкого ознакомлении с крестьянскими нуждами он решил предпринять несколько поездок в глубь своего княжества, и в частности - присмотреться к жизни тех общий, которые непосредственно граничили с боярскими владениями. Обдумав, откуда начинать, Василий послал за Лаврушкой.
        -  Ты давно в своем селе не был?  - спросил он, когда парень явился на зов.
        -  На минувшей седмице туды ездил,  - ответил Лаврушка.
        -  Небось и в Бугры заглядывал, к своей Насте?
        -  То истина, княже: и в Бугры я наведался.
        -  Ну, как,  - Настины родители теперь отдают ее за тебя?
        -  Еще бы не отдали!  - самодовольно ответил Лаврушка, превратившийся уже в ладного и подтянутого воина.  - Вот как закончу на посаде рубить избу, так и свадьбу справим. У нас уже все обговорено с Настей.
        -  Что же, давай вам Бог. А от меня будет вам к свадьбе подарок: конь да корова.
        -  Премного благодарны тебе, пресветлый князь! Без тебя николи не бывать бы нашему счастью,
        -  Ладно, оставим это, А сейчас ты мне вот что сказки: отстроилось уже ваше Клинково после того пожара?
        -  Давно отстроилось, княже. Сейчас куды лучше прежнего показывается.
        -  Ваша община, кажись, с вотчиной боярина Шсстака соседствует?
        -  Точно, княже. Наказал нас Господь таким соседством…
        -  Чем же вам боярин не люб?
        -  Больно уж сутяжен. У его, должно, утроба из семи овчин сшита: что ни увидит, так и норовит заглотнуть. Да и другое есть…
        -  Что ж другое?
        -  Любит он народ кабалить. Доведет человека до нужды и сам же помощь предлагает. А у его лишь попользуйся чем,  - после не вывернешься!
        -  Ну, добро, завтра поутру собирайся. Поедешь со мной, хочу я сам поглядеть, как Клинково ваше построилось.
        Глава 12
        И князи и власти милование и заступление и правду покажите на нищих люден, страхе ради Господня.
    Игумен Иосиф Волоцкий (XV в.)
        К полудню следующего дня Василий, в сопровождении Лаврушки и еще нескольких дружинников, въезжал уже в село Клинково, новенькие избы которого были в беспорядке рассыпаны по пологому склону холма, спускавшегося к небольшой речке. На другом ее берегу поднималась стена векового леса, который широким полукругом охватывал земли общины. Клинково насчитывало десять дворов, но к нему были приписаны еще две близлежащих деревни, одна в три, другая в четыре двора. В те времена более крупные крестьянские поселения считались редкостью.
        Изба клинковского старосты Ефима Робкина, рубленная на невысокой подклети, где в зимнее время помещались телята и свиньи, стояла в глубине довольно большого двора, по одну сторону которого находился овин, а по другую сарай и конюшня. За избой, ближе к берегу реки, на участке, который летом служил огородом, виднелась небольшая закопченная банька, а возле нее - огромная куча дров, заготовленных на зиму.
        Когда Василий и его спутники въехали во двор, сюда уже сбегались со всего села люди, узнавшие высокого гостя. Староста, несмотря на мороз, выскочивший из избы в одной рубахе, растерянно кланялся князю и от волнения не мог вымолвить слова.
        -  Ну, здравствуй, старик,  - улыбаясь, сказал Василий.  - Чай, узнал меня?
        -  Как мне тебя не узнать, батюшка князь!  - воскликнул староста, обретая дар речи.  - Кабы не доблесть твоя да не помога,  - на эвтом месте ничего бы ноне не было, окромя пустого пожарища! Век того не забудем, как ты нас от бряацев отбил.
        Ну, то дело давнее. А ныне каковы у вас дела?  - Все слава Богу, твоя княжеская милость. Село, вишь, отстроили, урожай сняли добрый, чего ж нам еще? Да ты зайди в избу погреться-то, не побрезгай нами, батюшка! В избе было темно и дымно, так что, войдя в нее, Василий сперва ничего не видел, кроме слабо мерцающего огня лучины. В то время труб в деревнях не делали, все избы были курными, и дым из печи вытягивался в небольшое волоковое окошко, проделанное в стене и снабженное заслонкою. Значительная часть дыма оставалась при этом внутри, клубясь под потолком целыми облаками.
        Освоившись немного с темнотой, Василий огляделся кругом. Помещение представляло собой одну общую горницу, аршин восемь в длину и шесть в ширину, с деревянным полом. Закопченные бревенчатые стены были проконопачены мхом и паклей, а небольшое световое окно - затянуто бычьим пузырем. Слева от печи стоял большой, грубой работы стол и пара таких же скамей, а вдоль всей стены тянулась полка с кухонной утварью. Справа шли широкие полати, занимавшие добрую треть горницы. Они составляли как бы внутренний второй этаж, служивший спальней всему семейству. Под полатями Василий увидел какие-то кадки, мешки, связки кож и множество иной хозяйственной рухляди. Тут же висели веники и пучки сухих трав, составляющие домашнюю аптеку. Среди всего этого добра разгуливало, вдобавок, несколько кур.
        Хозяйка, хлопотавшая у очага, и двое парней, сидевших на лавке, при входе князя отвесили земные поклоны.
        -  Мои молодшие,  - пояснил староста, кивнув в сторону парней,  - старшие-то уже своими семьями живут. Ну, старуха, поднеси дорогому гостю меду!
        -  Погоди, хозяин,  - сказал Василий.  - Вашего меду я с охотой отведаю. Но ведь время полуденное, а вы небось гостей не ждали. Так позвольте и мне вас койчем попотчевать. Да зови и других в избу, чтобы хоть по одному человеку от каждого двора было. Заодно и побеседуем.
        Лаврушка принес торбу, из которой извлек объемистую сулею с водкой, копченого гуся, окорок и большой кусок жареного мяса. Пока он, с помощью хозяйки, резал и раскладывал еду на столе, изба наполнилась народом.
        Крестьяне пили охотно, но есть при князе стеснялись и на вопросы отвечали односложно. Только лишь после второй-третьей чарочки робость их стала понемногу рассеиваться. Заметив это, Василий начал наводить разговор на то, что его интересовало.
        -  Сколько же у вас всего земли?  - спросил он.
        -  Орамой землицы у нас наберется чуть поболе от тысячи шестисот четей,  - подумав, ответил староста.  - Ну, окромя того, имеются, вестимо, луга и лес. Помаленьку его подсекаем и тоже запахиваем.
        -  А мужиков сколько в общине?
        -  С парнями и отроками у нас в Клинкове мужских душ тридцать восемь, в Гавриловке шестнадцать да в Лесках десять.
        -  Стало быть, пахоты, выходит, почитай, по двадцать пять четей на душу?
        -  Ну, энто как сказать… Колись так было. А ноне,  - кто как преуспел, у одних больше стало, а у иных и вовсе меньше. Есть у нас, к примеру, безлошадные, так куды же им по двадцать пять четей?
        -  Кто у вас тут самый бедный?
        -  А вот Ксенев Илья,  - указал староста на приземистого чернобородого мужика средних лет.
        -  Сколько же у тебя земли, Илья?  - спросил у него Василий.
        -  Ноне только пять четей осталось, твоя княжеская милость,  - ответил мужик.
        -  А другие двадцать куда подевались?
        -  Да, вишь, как оно получилось,  - начал рассказывать Ксенев.  - От родителя, значит, мы с братом Трофимом наследовали без малого сорок четей. Два коня тожеть было. Ну, стали вместях хозяевать, не делясь. Попервах все ладно шло, а потом повернуло да и пошло как под откос… Один год был неурожай,  - пришлось зимою смолоть семянное жито. А весною что сеять станешь? Ну, ударили челом соседу, боярину Шестаку. Ссудил он нам зерна двадцать мешков. Посеяли, а на энтот год град нам все повыбил,  - отдавать зерно нечем и сеять, обратно, нечего. Вдругораз одолжил нам боярин зерна и денег трошки ссудил, но только за все за это взял закладную на землю. Дале одного коня у нас волки съели, а на одном остатнем чего наробишь? Э, да что тут долго рассказывать! Пошла наша землица боярину Шестаку, только вот пять четей нам и оставил, да и то сколько в ногах у него поваляться пришлось! Брат Трофим еще трошки помаялся, да и сам к нему в кабалу пошел, а я вот еще шебаршусь покедова, да тоже, видать, энтим кончу…
        -  Вот оно как,  - промолвил Василий.  - Но токмо свободному человеку в кабалу идти - это уж последнее дело.
        *Четь, или четверть - старинная земельная мера, равная до XVII в. половине старой десятины, или, приблизительно, трем четвертям гектара.
        Надобно тебе снова на ноги становиться, Ильи! Подати ты как платишь,  - как и все другие?
        -  Не, мы, безлошадные, платим только четвертую часть супротив обычной раскладки.
        -  Ладно, от податей и от числа тебя на пять лет ослобоняю вовсе. Пришлю тебе такоже коня. Староста, сколько у вас еще безлошадных?
        -  Окромя Ильи, есть еще один,
        -  И ему будет от меня конь. А запасные земли у вас
        есть?
        -  Чуток есть, твоя княжеская милость.
        -  Прирежь из них Ксеневу четей десять и другим малоземельным, коли таковые имеются, тоже добавь, чтобы меньше пятнадцати четей ни у кого не было. А как обзаведутся вторым конем, еще по десяти четей им дашь.
        -  Да ведь земля-то опчая,  - возразил староста.  - Я без согласия мира ее раздавать не волен.
        Твоя правда, мир уважать надо. Но ведь тут, почитай, все в сборе, вот и решайте сейчас. А я послушаю,  - есть ли средь вас такие, которые своему же брату помочь не схотят. |
        -  Да чего тут решать?  - загудели со всех сторон голоса - Знамо дело, добавить им пашни! Без лошадей, вестимо, ента земля ни к чему им была, а ежели князь им коней дает, о чем толковать?
        -  Вот и ладно,  - сказал Василий.  - Стало быть, дело решено.
        -  Слов не найду благодарить тебя, батюшка князь!  - со слезами на глазах сказал Ксенев, кланяясь Василию в землю.  - Ведь это я прямо как вдругораз родился!
        -  Может, есть у кого какие просьбы аль жалобы?  - спросил Василий.
        Последовало долгое молчание. Потом в дальнем углу народ начал перешептываться, и наконец оттуда вытолкнули вперед дюжего мужика с курчавой русой бородкой.
        -  Обижает нас прикащик боярина Шестака, Федька Никитин,  - кланяясь Василию, сказал он.  - Где только возможно, норовит нам поруху сделать, аспид!
        -  Что ж он такое делает?
        -  А чего удумает, то и делает! То, к примеру, боярским стадом наши поля потравит, а то нашу худобу к себе загонит и опосля откуп требует, якобы она боярский хлеб топтала. А летось вот пригнал на мой луг косарей и велел им все сено выкосить да свезти в боярскую усадьбу. Разогнался я косить,  - а и там уже ни травинки нету!
        *Числом называлась дань, собираемая для татарского хана.
        -  Ну, а ты что, смолчал?
        -  Пошел я до его, а он крик поднял. «Ты что, говорит, сукин сын, видал, как я твое сено косил да возил? А коли не видал, помолчи, не то шкуру спущу!» А чего там было видать, коли люди, что мой луг косили, сами о том сказывали!
        -  А боярину ты не жалился?
        -  Жалился и боярину. А он говорит: «Не могет того быть, чтобы мой прикащик такое содеял. На кой ляд нам твое сено, коли у нас свое девать некуды? То, говорит, не сумлевайся, кто-либо из вашей же общины украл. Только ты, говорит, не печалуйся, я тебя, коли хочешь, своим сеном ссужу, опосля отработаешь».
        -  Во! во!  - раздались голоса.  - У его завсегда так! Что хошь предлагает, а вот поддайся, возьми,  - только и очухаешься, как пойдешь по миру али влетишь в кабалу!
        -  Это дело я разберу,  - нахмурившись, сказал Василий,  - и сено свое ты обратно получишь. Как звать тебя?
        -  Иваном звать, Купреевым, всесвстлый князь.
        -  Ладно, что еще есть у вас?
        -  Железом бы нам трошки разжиться, батюшка князь,  - сказал кто-то из толпы.  - Пашем мы деревянной сохой-косулей, а земля у нас, сам ведаешь, из-под лесу: что ни колупни, то и корень! Было бы железо, наковки можно было бы поделать на сохи, а то и окованный подсошник пустить, для отвалу. Тогда и пахать бы можно поглубже, и работа бы спорее пошла.
        -  Это ты дело говоришь,  - живо ответил Василий, сразу заинтересовавшийся такой новинкой.  - Как звать-то тебя?
        -  Турин я, Демьян, твоя княжеская милость.
        -  Ты что, где-либо видал такое али сам придумал?
        -  Проходил тута минувшим летом странник и баил, что эдак пашут в иных землях, где он побывал.
        -  Добро, Демьян, пробуйте и вы. Дам вам железа и кузнеца хорошего пришлю из города. Ежели это дело у вас пойдет ладно, мы и в других местах то же заведем. Ну, что ж,  - добавил Василий,  - коли все сказали, на том беседу нашу закончим. Пособляйте один другому и до кабалы своих но допускайте. В случае же кто станет обижать вас али беда какая приключится, доведите о том прямо мне, вот хотя бы через земляка вашего Лаврушку. А пока бывайте здоровы.
        Из села Клинкова Василий со своими людьми направился прямо в усадьбу боярина Шестака. Лицо его было хмуро и сосредоточенно, за всю дорогу он не проронил не слова.
        Въехав на боярский двор, загроможденный всевозможными службами, и не обращая внимания на заметавшуюся во все стороны боярскую челядь, он сурово спросил выбежавшего ему навстречу дворецкого: - Боярин дома?
        -  В Карачеве он, твоя пресветлая княжеская милость,  - кланяясь в землю, ответил дворецкий.
        -  Позвать сюда прикащика Никитина!
        Струсивший дворецкий бегом кинулся исполнять приказание. Через несколько минут перед князем предстал высокий чернобородый детина, с красной рожей и заплывшими медвежьими глазками. Он старался держаться с достоинством, но это ему плохо удавалось.
        Ты прикащик боярина?  - спросил Василий, не отвечая на его низкий поклон.
        -  Я самый и есть. Чего изволишь, твоя княжеская милость?
        -  Это ты летось приказал у клинковского смерда Ивана Купресва выкосить луг и свезти сено в боярскую усадьбу?
        -  Врет он, батюшка князь! Не верь ты ему, анафеме! Пропил он, должно, свое сено, а теперя…
        Ты врешь, разбойник, а не он!  - загремел Василий, напирая на побледневшего приказчика конем.  - Сказывай, почто ты такую татьбу учинил?
        -  Воля твоя, княже милостивый, а токмо не ведаю я ничего о том сене,  - смиренно произнес Никитин.  - За ништо меня лаешь.
        -  Добро,  - сдерживая бешенство, промолвил Василий,  - созвать сюда всех ваших косарей! Я их сей же час сам допрошу, и ежели хоть один покажет, что ты посылал его косить у Купреева, не минет и трех минут, как будешь висеть на воротах. А ну, малый!  - обратился он к одному из боярских холопов, которые с любопытством наблюдали за происходящим,  - живо, зови сюда косарей. Да по пути прихвати и добрую веревку!
        Малый повиновался со всею быстротой, на какую был способен, а сразу обмякшего приказчика начала потряхивать мелкая дрожь.
        -  Погоди, пресветлый князь,  - запинаясь, вымолвил он.  - Теперь будто припоминаю я, что был такой грех. Смилуйся, батюшка, не губи, спьяна меня нечистый попутал!  - завопил он, падая на колени.
        -  Вишь, как слова мои о веревке тебе сразу память прочистили - зло усмехнулся Василии.  - Ты о ней почаще вспоминай. Коли хоть одна еще жалоба на тебя будет не помилую. На первый раз дать ему пятьдесят плетей,  - обратился он к своим дружинникам, которые, к великому удовольствию боярской челяди, не мешкая принялись за дело.
        А все то сено чтобы сегодня до ночи было свезено на двор к Купрееву и складено, где он укажет! Ты, Лаврушка, тут останься и пригляди за этим, а вы догоняйте, как управитесь,  - сказал он воинам, поровшим приказчика, с остальными направляясь к воротам.
        Часть 2
        Глава 13
        На высоком и крутом нагорье, над стремниной реки Десны, тянутся к небу неприступные стены и башни брянского кремля, с трех сторон охваченного избами обширного, утонувшего в зелени посада. Неповторимый по величавой красоте своей вид открывается отсюда на бескрайное море лесов, затопившее холмы и равнины, и на красавицу Десну, далеко внизу, средь обрывистых берегов уносящую свои быстрые воды в зеленую даль.
        По древности лишь очень немногие русские города могли соперничать с брянском. В числе нескольких других укрепленных городков он был заложен в десятом веке, в период борьбы князя Владимира Святого с вятичами. От большинства этих городков вскоре не осталось ни следа, ни памяти, но город Брынь,  - как он тогда назывался,  - уцелел и разросся, главным образом в силу своего выгодного географического положения: он стоял у слияния двух судоходных рек Десны и Болвы, и имел прямое водное сообщение с Киевом. Сюда стекалась дань, которую натурой вносили в княжескую казну племена и народы северо-восточной части Киевского государства,  - отсюда она по Десне и по Днепру отправлялась в столицу. Вскоре по этой же водной дороге пошла оживленная торговля: из Брыни в Киев потекли меха и продукты лесного промысла, в обратном направлении шли городские товары, хлеб, оружие и ткани.
        В конце двенадцатого века русские летописи уже называют этот город не Брынью, а Дебрянском, вероятно потом) что он был окружен обширными лесными дебрями, которые тоже способствовали его благополучию, надежно защищая от всевозможных кочевников, постоянно тревоживших Древнюю Русь своими набегами.
        Несомненно по той же причине, при татарском нашествии Дебрянск пострадал меньше, чем другие крупные центры Черниговского княжества, и это обеспечило ему положение главного города края, куда была перенесена и епископская кафедра из разрушенного Чернигова. Таким образом, Дебрянск имел прекрасные предпосылки к тому, чтобы успешно развиваться и вырасти в одну из крупнейших столиц удельной Руси, подобно Москве, Твери и Рязани. Но собственные князья оказались для него хуже татар: их беспрерывными войнами и междоусобиями вся Брянская область была опустошена, а городская торговля парализована. Вместо того чтобы расти и богатеть, этот город,  - который теперь уже чаще называют Брянском,  - стал быстро приходить в упадок и терять свое прежнее значение.
        Князья на брянском столе сменялись часто, и едва один из них добирался до власти, на него тотчас ополчался кто-нибудь из родичей. Соперники втягивали в свои распри татар и Литву, разоряли народ и гибли в усобицах сами. Наконец кроме Глеба Святославича в живых почти никого из них не осталось, и он утвердился в Брянске прочно. Однако народу от этого не стало легче: прежде, в период усобиц, каждый князь, хотевший удержаться у власти, был вынужден в какой-то степени считаться со своими подданными, Глеб Святославич, оставшись один, перестал с ними считаться совершенно. Как следствие этого, страна постепенно пришла к состоянию замедленного, но принявшего устойчивые формы брожения, вернее полумятежа, в неуклонном развитии которого силы князя шли на убыль, а силы народа крепли и созревали для окончательного взрыва.
        Князь со своей дружиной чувствовал себя в безопасности лишь за высокими городскими стенами, за которыми укрылись также и те бояре, вотчины которых были разграблены или пожжены холопами и кабальными людьми. Вокруг этих стен простирался огромный посад, настроенный по отношению к городу явно враждебно и являющийся главным очагом недовольства и смуты.
        Это еще не было осадой, но с каждым днем становилось все более на нее похожим. Отдельные дружинники и небольшие их группы уже не рисковали отдаляться от стен, ибо на них сыпались насмешки, оскорбления и угрозы, а в случае ответа - камни и все, что попадало под руку. Не раз бывало, что их ловили и отбирали оружие, а некоторые и сами перебегали к посадским.
        Но и верных защитников у Глеба Святославича еще оставалось немало. Временами из кремлевских ворот появлялся хорошо вооруженный отряд, который разъезжал по посаду, наводя страх и расправу: избы особенно приметных мятежников грабили и жгли, а их самих, если удавалось словить, вели на торговую площадь и тут, в назидание другим, пороли плетьми, а некоторым даже рубили головы.
        Иногда сильный отряд дружинников, вооруженных как на воину, выходил из города и отправлялся в глубь страны, по деревням и селам, а через несколько дней возвращался с обозом продуктов, взятых в счет податей или просто отобранных у крестьян. Оказавших неповиновение смердов тоже пригоняли с собой и били на площади плетьми, а уличенных в грабежах и поджоге вешали на кремлевской стене, чтобы другим неповадно было.
        В одно морозное зимнее утро, шагах в ста от запертых ворот кремля стояла небольшая группа посадских людей, угрюмо наблюдая, как на городской стене двое катовготовились вешать очередную жертву,  - оборванного чернобородого мужика со скрученными за спиной руками. Тут же возле виселицы, стояло несколько княжеских дружинников.
        -  Глянь, что деют, анафемы!  - с негодованием произнес один из зрителей.  - Нету дня, чтоб кого-либо не казнили. Эдак они скоро нас всех переведут!
        -  Веревок не хватит,  - сквозь зубы процедил другой.
        -  Ну, пождите, аспиды,  - крикнул третий,  - придет наш час, так вашими же кишками вас давить будем!
        -  Стой, братцы! Да это, никак, Прошку Бугаева вешают?
        -  Он самый и есть! Когда ж это схватили его княжьи каты?
        -  Эй, Прошка!  - закричал кто-то во весь голос.  - Разом сигай со стены вниз! В снег упадешь - не убьешься, а тута мы тебя в обиду не дадим!
        Но несчастный пленник явно не мог уже воспользоваться этим советом: один из палачей крепко держал его сзади за связанные руки, другой надевал ему на шею петлю. Однако голос товарища он услышал и поднял голову.
        -  Прощевай, родимая земля!  - крикнул он.  - Воздайте за меня, братцы, мучителям моим!
        В эту секунду каты дружно навалились на свободный конец веревки, и тело Прошки, судорожно подергиваясь, поднялось на аршин над стеной. Посадские поснимали шапки и с минуту стояли молча. Смерть была в Брянске заурядным явлением, но все же каждый невольно подумал, что завтра на месте Прошки может оказаться он сам.
        -  Пошто погубили человека, лиходеи?  - выходя из оцепенения, крикнул стоявшим на стене Прошкин приятель.  - Али креста па вас нет?
        -  Князь велит, так и всех вас перевешаем!  - отозвался со стены один из дружинников.
        -  Упырь он проклятый, а не князь! Пожди, сучий выкормыш, невдолге и сам задрыгаешь на веревке, рядом со своим князем!
        Выпущенная из бойницы стрела свистнула над головой кричавшего. Толпа, не переставая выкрикивать угрозы и ругательства, подалась немного назад. Ворота кремля распахнулись, и оттуда выехал конный отряд дружинников, человек семьдесят. Все они были в кольчугах и при полном вооружении. Впереди других, в шлеме - ерихонке и в золоченом бахтерце, надетом поверх малинового кафтана, гарцевал на караковом жеребце воевода Голофеев.
        Практика уже давно научила посадских, что делать в случае подобных вылазок. Сейчас же все бросились в ближайший из оврагов, пересекавших посад, где конница достать их не могла. Оттуда, по дну оврага и закоулкам, выбрались на торговую площадь, служившую центром общественной жизни посада, где легко было затеряться в толпе, а в случае крайности - дать дружный отпор нападающим.
        *К а т - палач.
        *Бахтерец - древний русский доспех, сделанный из соединенных между собой металлических пластин.
        На площади в этот день было особенно людно и даже шел кое-какой торг, что теперь случалось не часто. Открыли лавки мелкие купцы; гончары, шорники и древорезчики выложили свои немудреные товары; бабы с лотков и расстеленных на снегу рогож торговали домотканым холстом, вяленой рыбой, сухими травами и всякой снедью. Ни мехов, ни чего-либо ценного видно не было: такие вещи продавались лишь с оглядкой, из-под полы, ибо по трудным временам спрос на них был невелик, зато княжьи люди норовили отобрать их, пользуясь всяким случаем. Возле рыбного ряда однорукий верзила в лаптях и в кожухе, по самые глаза заросший дремучей курчавой бородой, водил ученого медведя. В окружавшей их толпе то и дело раздавались взрывы смеха и одобрительные восклицания.
        -  А ну, Миша, покажи добрым людям, как боярин на нашей земле хозяйнует,  - говорил вожатый, обращаясь к своему питомцу. Медведь, свирепо рыча, распластался на брюхе, подгребая под себя снег и все, до чего мог достать.
        Вытянув лапу, он зацепил когтями вязку рыбы, лежавшую на рогоже ближайшей торговки, и тоже поволок ее под себя. Баба всплеснула руками и заголосила.
        -  Не бойся, тетка,  - под общий хохот успокоил ее верзила,  - Мишка не всамделишный боярин, он твою рыбу отдаст. Энто он только так, для показу. А совесть у его не боярская!
        -  Ай да ведмедь!  - восторженно воскликнул один из зрителей, тощий и рябой мужик, одетый, несмотря на мороз, в легкий дырявый зипунишко.  - Стало быть, и он с боярами встревался!
        -  Видать, не дюже близко,  - сказал другой.  - Шуба на ем все ж таки осталась, не то что на тебе!
        -  А зачем мне шуба?  - бойко ответил рябой.  - О нас князь радеет: шубы нет, так он нас плетью греет!
        -  Для тепла он уже по пятеро мужиков в один кафтан согнал!
        -  Бают люди, кто новой подати не внесет, тех станут в Орду продавать!
        -  Там таких, как ты, не купляют! Гляди, что от тебя осталось: борода да кости!
        -  Энто как сказать,  - ответил обиженный.  - Добавь еще трошки ума, а у тебя и того нету. Пошто ты такой дурак?
        -  Вода у нас такая в колодце. То от ее.
        -  Вона! А князь наш, случаем, не пил вашей водички? Все снова засмеялись, и громче всех торговка, у которой
        Мишка уволок рыбу. Вынув из возвращенной ей связки самую крупную рыбину, она сунула ее вожатому:
        -  Вам с боярином на хозяйство. А ну, может, он еще чего знает?
        -  Как не знать?  - ответил однорукий.  - Ен все знает. Покажи, Мишук, как князь Глеб Святославич народ свой жалует!
        Медведь с ревом навалился на своего хозяина, согнул его пополам и принялся тузить лапами по спине. В толпе снова раздался хохот, но сразу же оборвался: в увлечении зрелищем никто вовремя не заметил, что на площадь въехал отряд дружинников и что воевода находится уже в нескольких шагах. Теперь все шарахнулись в стороны.
        -  Ты, Федька, эти шутки брось,  - сказал Голофеев, вплотную наезжая на вожатого.  - Мне ведомо, чему твой медведь обучен. И коли не велю тебя бить плетьми, то потому лишь, что был ты добрым воем и на княжей службе руку потерял. Однако гляди: не уймешься, так все сполна получишь!
        -  А я что?  - нимало не испугавшись, ответил однорукий.  - Мне тожеть жить чем-то надобно. Покеда князь меня кормил, я ему, как сам ты сказал, служил справно. А без руки я ему стал ненадобен: сунул в остатнюю руку гривну, да и ступай куды хошь! Теперь меня не князь, а ведмедь кормит!
        Другому бы Голофеев таких вольных речей не спустил. Но он уважал воинскую доблесть и потому лишь ответил своему бывшему дружиннику:
        -  Кормись, как можешь. Но коли не хочешь, чтобы я твоего кормильца убить велел, народ мне не баламуть!
        -  Нас не ведмедь, а твой князь взбаламутил,  - крикнул из толпы рябой,  - вот его и вели убить!
        -  Это кто сказал?  - обернулся Голофеев.  - А ну взять этого собачьего сына!  - приказал он передним дружинникам.
        -  Сам ты собачий сын!  - крикнул кто-то с другой стороны, явно желая отвлечь внимание от рябого и дать ему время затеряться в толпе.
        -  Схватить и этого!  - распорядился воевода. Несколько дружинников спешились и, расталкивая толпу, кинулись исполнять приказание. Один из них, обогнав товарищей, совсем было настиг рябого, но вдруг ему преградил дорогу саженного роста детина.
        -  Куды прешь?  - спокойно спросил он.
        -  Уйди с дороги, не то худо будет!  - крикнул дружинник. Но детина не двинулся с места.
        -  Не сверенчи,  - сказал он, не повышая голоса,  - не то сворочу тебе рыло, а воеводе скажу, что так и было.
        Дружинник схватился за саблю, но в ту же секунду на него обрушился пудовый кулак, и он упал как подкошенный. Пока сюда проталкивались отставшие воины, ни рябого, ни его защитника уже и близко не было. Но другого крикуна успели схватить. Это был приземистый рыжий мужик с огромным багрово-сизым носом. Взглянув на него, Голофеев усмехнулся.
        -  Ну, повесить тебя я всегда успею,  - сказал он,  - с такой сопатиной сыскать тебя немудрено. Всыпать ему, для первой встречи, сотню плетей!
        Четверо дружинников растянули рыжего на снегу и спустили ему штаны. Двое других стали по бокам и приготовились сечь.
        -  Эй, воевода!  - крикнул кто-то из толпы.  - Ты его сечь не моги! То грех великий. Брянский мужик ноне свят: при таком князе, как наш, ен всякую седмицу говеет!
        Голофеев оставил этот возглас без внимания и подал знак своим людям. На носатого мужика посыпались хлесткие удары.
        -  Он не разумеет!  - крикнули с другой стороны.  - Не так ты его величаешь. Рази ж он воевода?
        -  А кто же он?  - отозвались из толпы.
        -  Бери выше!
        -  Как так выше?
        -  Да так! На ем ноне аж два чина: собачий сын и дурачина!
        По площади прокатился взрыв хохота.
        -  А ну, молчать, чертово семя!  - накаляясь, крикнул Голофеев.  - Еще такое слово услышу и велю вас саблями разгонять!
        В этот момент толпа почтительно расступилась, и к мосту порки, позванивая веригами, приблизился высокий костлявый старик с седою впрозелень бородой и длинными, спутанными в колтун волосами. Он был невероятно грязен и одет в жалкие лохмотья, едва прикрывавшие его худое тело. Но несмотря на лютый мороз, он, казалось, по испытывал холода. Это был юродивый Степа, почитаемый в Брянске за святого.
        Юродство с древних времен было на Руси обычным и весьма почитаемым явлением. Приняв на себя подвиг отречения от всех жизненных благ и удобств, что в глазах народа придавало им ореол святости, и зачастую прикидываясь дурачками,  - юродивые широко пользовались своим положением в обличительных целях, не боясь говорить правду в глаза кому угодно. «Христовы угоднички» или «люди Господини», как их тогда называли, находились, по общему убеждению, под особым покровительством Божьим, а потому даже такие государи, как Иван Грозный и Борис Годунов, суеверно страшась небесной кары, а вместе с тем и народного гнева, терпеливо сносили их публичные обличения.
        -  Почто воеводу убиваете, слуги антихристовы?  - грозно закричал старик воинам, поровшим посадского, и даже попытался вырвать у одного из них плеть.
        -  Окстись, Степа,  - сказал последний,  - нешто мы воеводу секем? Это вор и взмутчик!
        -  Это он-то вор?  - мотнул юродивый бородой в сторону лежавшего на снегу мужика.  - Это мученик святой! Он на себя удары ваши примает, а убиваете вы не его, а воеводу!
        -  Ну, кто там меня убивает, Степа,  - досадливо промовлвил Голофеев.  - Нешто не видишь: вот он я, перед тобою, жив и здрав на коне сижу!
        -  Вижу, Паша! Ан иное я тоже вижу: вот на энтом же самом месте лежит в крови твое растерзанное тело. И дух от его смрадный, как от издохлого пса!
        -  Уйди от греха, Степа, Богом тебя прошу!
        -  А ты меня не гони, Пашка! Я тебе во как надобен: кто, как не я, помолится о грешной душе твоей, антихристу проданной?
        -  Что ты мелешь, безумный? Какому антихристу душа моя продана?
        -  Антихрист, как и Господь, один. Ныне Глебом Святославичем он прозывается! Князю тьмы служишь ты, Пашка, а не князю земному!
        -  Убрать отсюда этого дурака!  - теряя терпение, крикнул своим дружинникам Голофеев. Но слова юродивого, в которых чувствовалась редкая сила убеждения, так подействовали на воинов, что они не решались выполнить приказание. В народе между тем начался сильный ропот.
        -  Только троньте Божьего человека, ироды! Живыми отседа не выпустим!  - раздались крики. Это уже было не прежнее зубоскальство, а грозное предостережение, и Голофеев это понял. Но он не принадлежал к числу робких и отступать перед толпой не привык.
        -  Чего стоите?  - крикнул он воинам.  - Сказано вам гнать его взашей!
        В тот же миг увесистый булыжник угодил ему в середину груди. Раздался звон доспеха, и Голофеев покачнулся в седле. Град камней, поленьев и осколки льда посыпались на дружинников.
        -  Сабли вон!  - крикнул Голофеев.  - Разгоняй эту сволочь, а заводил вяжи!
        Вся площадь мигом пришла в движение, как растревоженный муравейник. Вооружаясь чем попало, посадские сдвигали вместе сани и переворачивали ларьки, чтобы укрыться от натиска конницы. Началась всеобщая свалка, 8 которой сперва трудно было что-либо разобрать. Однако через несколько минут стало очевидно, что верх берут дружинники. Под умелым руководством Голофеева они вскоре прижали своих противников к одному краю площади и кое-кого успели даже связать. Но в тот момент, когда их победа казалась уже несомненной, из боковых улиц, в тылу у отряда, на площадь стремительно вырвались потоки новых людей. Эти были вооружены уже гораздо основательней; в руках у них мелькали колья, вилы, охотничьи рогатины и, что хуже всего для конницы,  - косы. Впереди всех скакал на невысоком чалом коне человек лет пятидесяти, в шлеме в с саблей в руке. Его появление все посадские встретили восторженными криками. Это был сын боярский Дмитрии Шабанов, в прошлом заслуженный воин, а ныне открытый враг Глеба Святославича и любимец
всего брянского посада.
        Положение теперь резко изменилось: дружинники оказались зажатыми с двух сторон в середине площади, причем неприятель численно превосходил их по крайней мере в десять раз. Самым благоразумным было бы, не принимая неравного боя, отойти по одной из боковых улиц к кремлю, но отчаянный Голофесв, который надеялся к тому же на лучшее вооружение выучку своих людей, о том и не думал. Оставив два десятка всадников для обеспечения тыла, он повернул остальных лицом к новому противнику. Но посадские теперь тоже имели опытного начальника.
        -  Эй, не дури, Голофеев!  - крикнул он, выезжая вперед,  - Уводи своих, покуда большая кровь не пролилась! Миром вас отпустим!
        -  Гляди, какой ты добрый,  - усмехнулся Голофеев.  - Только шалишь! Отсюда мы вместе уйдем: я на коне, а ты у меня на аркане!
        -  Эх, Павел Ильич! Славный ты воин, а идешь супротив своего народа!
        -  Эх, Дмитрий Романович! Славный ты воин, а идешь супротив своего князя!
        -  Не хочет более народ этого князя!
        -  Коли не хочет, пусть пробует согнать. А мне этот князь вельми люб, вот я за него и стою! Вперед, ребята!  - крикнул Голофеев.  - Секи всех в крошево!
        На площади вновь разгорелась жаркая схватка. В воздухе мелькали сабли и колья, слышался звук глухих ударов, топот ног и рев озверелых людей. Посадские пустили в дело косы, и лошади дружинников падали одна за другой, с подрезанными ногами. Невозмутимый великан, недавно защищавший рябого, оторвав от ближайшего забора длинную жердь, вломился в самую гущу конников, круша направо и налево. Красноносый мужик, которому, благодаря вмешательству юродивого, вместо сотни плетей успели дать не больше десятка,  - примостившись подле груды гончарных изделий, с завидной меткостью швырял в княжьих людей горшки, кувшины и миски. Гончар, сразу смекнувший, что в такой свалке его хрупкий товар все равно не уцелеет,  - сам подавал ему снаряды.
        Шабанов, почти не принимая непосредственного участия сражении, умело руководил действиями посадских людей, появляясь всюду, где их натиск начинал ослабевать. Благодаря этому перевес вскоре начал склоняться на их сторону. Голофеев, сваливший уже не одного противника, заметив, кой урон производит в его рядах великан с жердью, начал добиваться к нему. Улучив минуту, он уже замахнулся саблей, но в этот миг глиняный горшок, ловко пущенный красноносым, попал ему в голову и, разбившись о шлем, разлетелся в куски.
        -  Ото тебе за мою «сопатину», собачий воевода!  - крикнул мужик,
        Этот незначительный сам по себе случай имел, однако, для Голофеева скверные последствия: пока он поправлял шлем, от удара насунувшийся на глаза, один из посадских успел пропороть ему рогатиной ногу, у самого бедра. Воевода усидел в седле и, превозмогая жестокую боль, несколько минут еще отбивался саблей от наседающих противников. Но чувствуя, что слабеет, и видя, что продолжать сопротивление бессмысленно, он приказал своим людям пробиваться в боковую улицу в отходить.
        Напрягая последние силы и истекая кровью, он лично проследил, чтобы все раненые дружинники были подобраны, а потерявшие лошадей - пропущены вперед. И сам покинул площадь последним. Шабанов приказал никого не преследовать.
        Глава 14
        Той же зимы 6848 (1340 г) злыя коромольницы Брянци, сшедшеся вечей, убиша князя своего Глеба Святославичи, месяца декабря в шестой день, на память святого отца Николы. Бе же в то время в Дебрянске и митрополит Феогност и не возможе уняти их.
    Троицкая летопись
        Разнеся по домам раненых и подобрав убитых, которых казалось семь человек, народ столпился вокруг боярского сына Шабанова.
        -  Ну, Дмитрий Романыч, а теперь чего делать станем?  - спросил один из посадских. Видимо, он играл не последнюю роль в только что развернувшихся событиях, ибо голова его была обмотана грязной тряпицей, из-под которой еще сочилась кровь.
        -  Чего тут спрашивать!  - крикнул другой.  - Надобно подымать народ да идти на кремль! Али станем ждать, покеда нас всех изведут помалу?
        -  Тоже вякнул! А чаво ты с дрекольем исделаешь супротив эдаких стен да княжьих лучников?
        -  Может, чего и сделаем! Все лучше, нежели ожидать, поколе тебя схватят и вздернут!
        -  Коли до войны дойдет, не все вой встанут за князя. Есть немало таких, что на нашу сторону клонятся.
        -  Ну, как же! Видать, сегодня уже один на твою сторону склонился и тебе ухо стесал! Пожди теперя, покуда новое вырастет!
        -  В леса надобно уходить, вот что!
        -  Али ты сдурел? Зимою в лесах мы враз с голоду да с холоду повыздыхаем, а князь как сидел в тепле да в сыте, так и будет сидеть!
        -  Эх, братцы, видать, нам только и осталось ходу, что из ворот да в воду!
        Шабанов, дав людям накричаться, сделал знак, что хочет говорить. Крикунов начали толкать под бока, и вскоре на площади установилась относительная тишина.
        -  Мыслю я так,  - негромко начал Шабанов.  - Поелику Глеб Святославич народу не люб, его все одно силою сгонять придется. Сам он подобру не уйдет. Однако тут кто-то верно сказал: одним нам, посадским, идти с дрекольем против кремля и дружины - это, вестимо, не дело. И другую истину я тут слышал: войско не все пойдет за князем, ежели промеж нас учнется война. Коли мы разумно повернем дело, дабы не слыть ворами либо мятежниками,  - может, у князя и вовсе немного будет защитников. Есть на Руси обычай: во дни смуты вече народное должно молвить свое слово, и что оно скажет,  - тому в быть! Коли князь народу не люб, вече вольно ему от себя путь указать и призвать другого. Так не раз и не два на Руси бывало! И хотя под татарами мы сей обычай не часто вспоминаем,  - силу свою он и доныне не потерял. А посему совет мой будет таков: нимало не медля созвать народное вече и пускай оно скажет свою волю!
        -  Истина! Золотые слова твои, Дмитрий Романыч!  - закричали кругом.  - Созвать ноне же вече! Что оно порешит, на том и станем все, как один человек!
        -  А где созывать-то его будем?  - спросил кто-то.
        -  Как где? А вот здеся и созовем!
        -  А ежели князь о том сведает да велит дружинникам взять нас в сабли? Тут много не навечуешь!
        -  Не посмеет! Вече - энто право народное.
        -  А что ему право? Плевать он хотел! Ежели бы он право наше уважал, нешто бы мы его гнали из Брянска?
        После долгих пререканий было решено собирать вече на площади, но в колокол при этом не бить, чтобы в кремле не догадались, в чем дело. Кроме того, Шабанов посоветовал, на всякий случай, загородить все улицы, идущие со стороны кремля, и приходить на сход, вооруженными кто чем может.
        Пока бирючи (Бирюч - глашатай.) отправились в слободу и в ближайшие села скликать народ, оставшиеся принялись за работу. Через три часа входы со всех улиц, кроме одной, были завалены бревнами, камнями, глыбами льда и снегом. Площадь очистили от всего лишнего и посредине соорудили из бочек и досок помост для старшин.
        Народ между тем подваливал со всех сторон, и вскоре вся площадь оказалась заполненной. На помост взошли земский и торговый старосты, Дмитрий Шабанов и еще несколько наиболее уважаемых лиц, имена которых выкрикивали из толпы. Посадский протопоп, отец Евтихий, долго отказывался от этой чести, не зная, как отнесется к тому владыка Исаакий, но в конце концов махнул рукой и тоже влез наверх.
        Закричал бирюч, призывая всех к молчанию. Земский староста замахал шапкой и объявил вече открытым. Протопоп, сняв с себя наперсный крест, благословил старшин и толпу, после чего выступил вперед Шабанов и низко поклонился народу.
        -  Братья!  - крикнул он.  - Народ православный! Почто мы сегодня собрались,  - всем вам ведомо. Времени у нас мало: всякий час могут сюда нагрянуть княжьи люди. Так давайте без лишних баек и споров решать судьбу земли нашей Брянской, и да вразумит нас Господь своею премудростью!
        По площади прокатился гул одобрительных голосов. Многие, скинув шапки, осеняли себя крестным знамением. Выждав, пока все снова затихло, Шабанов продолжал:
        -  Каков есть князь наш, Глеб Святославич, и как печется он о народе своем, каждому ведомо. Так вот, пусть вече скажет, допрежь всего, свое слово: люб ему сей князь али не люб? И надобно ли ему из Бряшцины путь указать?
        -  Не люб он нам!  - раздались отовсюду крики.  - Пропади он пропадом, антихрист проклятый! Наладить его отселя к нечистому духу! Не хотим такого князя!
        -  На энтом весь мир, как один человек, стоит!  - крикнул, протискиваясь вперед, рябой мужичок, принимавший столь деятельное участие в утренних событиях.  - Да ведь князь-то добром не уйдет! Как сгоним-то его, братцы?
        -  О том речь впереди,  - ответил Шабанов,  - а сперва надобно с одним делом покончить. Стало быть, Глеба Святославича мы не хотим. Но не зря говорится, что без князя земля вдова! Значит, перво-наперво надобно думать: кого звать к себе князем? И может статься, что тот новый князь сам пособит нам старого согнать!
        -  Истина!
        -  Где там истина! То наихужее, что может быть: заварят они тут кашу, а мы хлебай! Один на другого татар призовет, а тот на его литовцев либо смоленцев, и вконец землю нашу разорят!
        -  Всем еще памятно, как тут брянские-то князья друг дружку чубасили!
        -  Самим надобно энтого согнать, а уж след того нехай другой жалует!
        -  Самим сгонять - это тожеть не просто! Сколько крови-то нашей прольется!
        -  Надобно сперва свой выбор сделать,  - сказал Шабанов,  - а тогда уже и прикинем, может ли нам пособить тот новый князь али нет. Кого хотите к себе князем, православные?
        -  Да чего ж? Из брянских князей, окромя Глеба Святославича, почитай, один Дмитрий Александрович остался!
        -  Ну и нехай остается, бодай его козел! Не хотим мы его!
        -  Не хотим боле князя из этого поганого роду!
        -  Из иных русских земель князя надобно звать! Брянскими мы уже во как сыты!
        -  Одного из московских княжичей можно призвать!
        -  Не хотим московских! Москве только покажь сюды дорогу,  - почухаться не успеешь, как она всю землю нашу под себя подберет!
        -  Энтим пальца в рот не суй!
        -  Смоленского, Василея!
        -  Бери его себе, а нам не надо! С ими, со смоленскими, войны не оберешься, а нам бы хоть чуток тихо пожить!
        -  Из смирных князей надобно выбирать и не драчливого роду!
        -  Так тогда что ж? Смирнее карачевских нету! Энти николи сами не воюют, только обороняются, когда на них кто лезет!
        -  И добро обороняются! Всем, чай, памятно, как летось Васнлей Пантелеич нашему воинству налатал!
        -  Его и звать! Лучшего князя не сыщем!
        -  Вот это князь! Погляди, как у его люди живут!
        -  Василея Пантеленча хотим к себе князем!
        -  Смоленского княжича хотим!  - заорал кто-то из кучи торговых людей,  - Смоленского, Василея, а не карачевского!
        -  Пойди ты к лешему, живоглот, со своим смоленским! Знаем, пошто ты за его кричишь!
        -  Корысть торговую выше блага нашего ставишь, чертов толстосум!
        -  Карачевского, Васился!!
        Растолкав народ, к помосту пробился однорукий Федька, водивший медведя, и, подняв над головой свою культяпку, закричал на всю площадь:
        -  Братцы! Поглядите сюды! Вот энту руку мне Василей Пантелеич самолично отсек! Через его я калекой стал! А все же я здеся громче всех кричать буду: его хотим к себе на княжение! А руку он мне отсек, когда летось повел нас Голофеев карачевских смердов полонять, а Василей Пантелеич нас в лесу настиг. И рубанул он меня, спасая парнишку-холопа, коего я мало не размозжил!
        -  И я там был!  - закричал кто-то из толпы.  - Весь отряд наш карачевцы тогда полонили, и всех до единого Василей Пантелеич велел отпустить без откупа. Вот это князь!
        -  У такого и в ногах поваляться стоит того ради, чтобы принял нас под свою руку!
        -  Надысь сказывал мне сват мой, из карачевского села Клинкова,  - крикнул рябой,  - что приехал до них князь Василей Пантелеич и повелел всем, кто победнее, земли прирезать, а безлошадным подарил коней. А прикащика боярского, что народ обижал, присудил плетьми сечь!
        -  Энто настоящий князь, а не такой, что у народа как чирей на тине сидит!
        -  Его давай на княжение! Василея Пантелеича!  - закричали кругом.  - О иных и слышать не хотим!
        Замахав шапкой, Шабанов не без труда восстановил на площади тишину.
        -  Кого хочет народ, дело ясное,  - сказал он.  - И лучшего выбора не могли мы сделать. Но помнить следует, что Василий Пантелеич в своей вотчине княжит и едва ли схочет ее покинуть…
        -  А кто велит ему свою вотчину покидать?  - крикнул однорукий Федька.  - Пущай и Брянском и Карачевом володеет!
        -  То еще и лучше,  - закричали со всех сторон.  - Соседи мы! Коли воедино сведем два наши княжества, всем от того польза произойдет! Гляди, какая сила получится! Никто сюды с войной сунуться не схочет!
        -  И по мне так,  - промолвил Шабанов,  - но надобно знать, что сам Василей Пантелеич на это скажет. Ведь Глеб-то Святославич еще в Брянске сидит, и сила при нем немалая. Может статься, не схочет князь Василей свой народ в войну с ним втравливать.
        -  Сами своего змея наладим! Пущай только согласится Василей Пантелеич у нас княжить!
        -  Знамо дело! Коли даст он свое согласие, сразу учнем народ подымать. А может, он нам и оружием чуток подбросит!
        -  Добро,  - промолвил Шабанов,  - тогда больше и толковать не о чем. Надо засылать к нему послов наших и звать на княжение,
        -  В сей же час посылать! Выкликай, народ, кого в послы?
        -  Шабанова, Дмитрия Романовича!
        -  Гостя Фрола Зуева!
        -  Староста Бобров, Аннсим Ильич, нехай едет!
        -  Отца Евтихия!
        -  Не можно мне, чада мои, без благословения владыки в такое дело встревать,  - сказал протопоп, подходя к краю помоста,  - а владыка Исаакий, сами ведаете, в отъезде. Мыслю я, что выбор ваш он одобрит, тако же как и я одобряю, однако от лица Церкви первое слово ему надлежит сказать, а не мне. Других выбирайте, братие, да не токмо от старшины, а и молодших людей не обходите: дело это всенародное!
        -  Истина! Гончара Фому давай!
        -  Ивашку Клеща!
        -  Федьку однорукого!
        *Гость - крупный купец.
        -  Окстись ты! Куды, я такой красивый, да еще с ведмедем пойду? Других кричи!
        -  Андрюху Бохина!
        -  Матвея Никитина!
        Вскоре состав посольства определился, и выборным было наказано отправиться в Карачои на следующий же день.
        -  Да чтоб с худыми вестями не ворочались!  - напутствовали их.  - Хоть землю у ног Василев Пантелеича лбами своими протрите, а чтоб его согласие было!
        Глава 15
        В середине декабря в Карачев приехал, с небольшим отрядом воинов и слуг, муж Елены Пантелеймоновны, княжич Василий Александрович Пронский. Сухощавый и подвижной блондин, с гладко выбритым подбородком, оп выглядел моложе своих тридцати двух лет, а по характеру был весельчак и балагур. С его приездом патриархальная тишина карачевского дворца сменилась шумным оживлением, которому, впрочем, не суждено было долго длиться: княжич приехал за женой и через несколько дней должен был выехать, вместе с нею, обратно в Пронск.
        За первым же ужином, к которому, но случаю приезда такого гостя, были званы карачевские бояре и кое-кто из дворян,  - Василий Пантелеймонович, опечаленный предстоящей разлукой с сестрой, постарался отсрочить ее отъезд.
        -  Куда тебе спешить?  - говорил он зятю.  - Делов у тебя важных в Пронске нету, ну и погости здесь подоле! А то потянешь Елену в эдакую даль по самым лютым морозам.
        -  И рад бы я, братец, да нельзя: родитель мой человек строгий и не только княжество, а и нас, сынов своих, держит в страхе Божьем. Коли наказал он мне к Рождеству Христову быть назад в Пронск, стало быть, надобно ехать. А мороз русскому человеку не страшен.
        -  Опричь мороза, вам и Рязань угрожает. Лучше бы Елене здесь переждать, поколе минет у вас опасность войны.
        -  Э, тезка! Та опасность, кажись, николи не минет,  - так что же, нам с женою до старости порознь жить?
        -  А как у вас ныне с Рязанью?
        -  Живем как братья родные, как Кайн и Авель,  - усмехнулся княжич.  - Рязанский князь Коротопол никак того забыть не может, что Пронск прежде рязанским уделом был. Спит и во сне видит, как бы это снова на него лапу наложить. В минувшем году уже собрал он против нас большую рать, да не вышло: припугнул его князь московский, Ива Данилович,  - он, вестимо, нашу сторону держит, потому что сильная Рязань ему никак не с руки. Мы же, пока да дело, времени не теряли и Пронск, который и прежде был зело крепок, еще гораздо укрепили. Потому Елене и можно туда смело ворочаться: зубы на нас Коротопол по-прежнему вострит, только ежели теперь сунется,  - беспременно их под нашими стенами оставит. Еще, гляди, как бы мы его самого, из Рязани не выгнали!
        -  Не боишься, Аленушка, ехать к таким забиякам?  - шутливо спросил Василий.
        -  Чего же, братец, бояться? Война и здесь может случиться.
        -  С кем она тут будет? Глеб Святославич воюет со своими подданными, ему не до нас. Иные же соседи у нас смирные.
        -  А в уделах у тебя все спокойно?  - спросил княжич.
        -  Все, слава Богу, хотя и есть люди, коим весьма хотелось дядьев моих взбунтовать,  - сказал Василий Пантелеймонович, покосившись на боярина Шестака.  - Княжение свое не войнами крепить хочу, а миром и правдой, которая у меня будет одна для всех, и для больших, и для малых. К слову, боярин,  - обратился он к Шестаку,  - ведомо ли тебе, что намедни прикащику твоему, Федьке Никитину, приказал я дать пятьдесят плетей за разбой?
        -  То мне ведомо от моих людей,  - ответил Шестак.  - Только зря тебе его оговорили, княже, и напрасно ты тем наговорам веру дал. Коли не спешил бы ты рушить старые обычаи и предоставил то дело мне, я бы в нем лучше разобрался.
        -  Разбирать там было нечего, поелику твой холоп сам повинную принес. А вот про какие порушенные мной обычаи ты говоришь, я что-то в толк не возьму.
        -  Говорю я про то, что на Руси спокон веку суд над холопом вершит его господин. А ты тот обычай порушил и сам моего холопа судил и казнил.
        -  Стало быть, князь, по-твоему, не может в своем государстве судить и казнить разбойника, ежели он чей-то холоп?! Не слыхал, я что-то о таком обычае!
        -  За своих холопов перед князем я ответчик, но я же и судья,  - не унимался Шестак.
        -  Сдается мне, князь Василей, что не разумеешь ты своего боярина,  - вмешался в разговор княжич Пронский,  - дело тут ясное: в обиде он на тебя за то, что ты велел дать плетей прикащику, а не ему самому, понеже он за холопов своих ответчик!
        Шестак привскочил на лавке, но за столом раздался дружный взрыв хохота, и дело обернулось шуткой.
        -  Коли так, не серчай, боярин,  - сквозь смех промолвил Василий.  - Я тебя обидеть не хотел. То лишь по моему незнанию обычая вышло.
        -  Это все шутки, князь,  - пробурчал Шестак,  - а человека ты ни за что высечь велел.
        -  Повинную он принес при всей твоей челяди,  - переставая смеяться, жестко ответил Василий,  - а коли мыслишь ты все же, что вины на нем нет, стало быть, он на себя чужую вину принял. Я в то дело въедаться не стал, а ежели ты имеешь к тому охоту, дознайся от него правды, и я тогда истинному виновнику втрое плетей велю дать!
        -  То не беда, что вздул ты Фому за Еремину вину,  - засмеялся Пронский.  - Чай, Фоме оно на пользу пойдет, а Ереме на острастку. Скажи-ка лучше, братец, где ты добыл такую важную турью голову, что вон там на стене висит? Что-то я в прошлый приезд ее не видел.
        -  Этого тура мы вместе с Никитой взяли в минувшем месяце, надалече от Карачева. И тогда же вон того секача: видишь, голова над дверью?
        -  Видать, знатный был секачина. Но турьих рогов таких я отродясь не видывал!
        Разговор за столом перешел на охотничьи воспоминания и более не возвращался к острым темам. Но когда гости разошлись и члены княжеской семьи остались одни, Василий Александрович, бывший человеком неглупым и очень наблюдательным, сказал шурину:
        -  Сдается мне, братец, что с боярами тебе будет немало мороки, ежели ты и впрямь общую правду для всего народа установить мыслишь. То им не на руку. Покуда ты с Шестаком препирался, я другим на рожи поглядывал и вижу, не жалуют они тебя.
        -  То мне ведомо,  - ответил Василий.  - По их разумению, князь для того и поставлен, чтобы масло им в кашу лить. А поелику знают, что я того делать не стану,  - рады бы меня в ложке воды утопить. Только руки коротки.
        -  Все же ты опасайся их. Есть оружие, коего ни тебе, ни мне честь наша не дозволят пустить в дело, ну, а им оно как раз по руке: имя ему подлость. Оно и в слабых руках сильно, и тем оружием бояре не одного князя свалили.
        -  Упустили они свой час,  - усмехнулся Василий.  - Измены либо воровства какого ждал я от них, как встану на княжение. И ведаю, затевали они что-то, да, видать, не получилось у них. А теперь не скоро дождутся случая.
        -  Может, и так. Но все же на твоем месте я бы зорко поглядывал. Берегись бед, пока их нет!
        Несмотря на то, что Василии уже привык к общей спокойности и бдительность его значительно притупилась,  - слова зятя произвели на него некоторое впечатление. Придя к себе в опочивальню и сбросив кафтан, он глубоко задумался. Ему было очевидно, что бояре, сами по себе, не представляв серьезной опасности ни для княжества, ни для него лично был, он достаточно силен, чтобы, в случае надобности, скрутить любого из них. Опасность может возникнуть лишь тогда, когда они найдут себе пособников более сильных, чем они сами.
        На кого же они могут рассчитывать? На золотоордынского хана?  - Эту мысль Василий тотчас отбросил: в интересах хана было защищать спокойствие и порядок в подвластных ему русских землях, и он, конечно, никогда не поддержит смутьянов, которые замышляют против своего законного князя, исправно платящего дань в Орду. Да они и сами к хану не посмеют сунуться.
        Брянский князь едва ли пойдет на такое дело, а если бы даже и хотел, то не сможет: ему дай Бог самому на своем столе удержаться, не то что соседних князей спихивать. Нет, пожалуй, бояре могли рассчитывать только на его удельных князей. Но они сидят тихо и его вступление на карачевский стол приняли без возражений, как должное. Правда, крест они еще по целовали, по ведь он и сам пока не поднимал о том разговора. И стоит ли его поднимать? Пожалуй, нет надобности,  - подумал Василий.  - Поелику они во всем покорны,  - какая нужда обижать их лишним напоминанием о том, что они, старые люди, обязаны повиноваться воле своего племянника? Лучше привести их к крестоцелованию малость погодя, когда оба пообтерпятся и поймут, что он вовсе не ищет их унижения. Остановившись на этом, самом благоразумном, как ему казалось, решении, Василий успокоился и крепко заснул.
        Через несколько дней Елена с мужем уехала из рачева. Василий и Никита, провожавшие их до ближайшего ночлега, возвратились домой мрачные и подавлении? За всю дорогу едва обменявшись несколькими словами: каждый был поглощен своими невеселыми думами.
        Никита любил Елену Пантелеймоновну с того самого дня, когда впервые ее увидел. Другой, менее скромный и бескорыстный человек, на его месте, вероятно, пытался бы добиться взаимности. Как-никак он принадлежал к хорошему, старому роду и при дворе карачевского князя был принят как свой,  - брак его с Еленой хотя и был бы неравным, все же находился в пределах возможного. Но Никита любовь свою к дочери владетельного князя и своего государя считал безнадежной и чуть ли не кощунственной. Глубоко затаив ее в душе, он за все эти годы ничем не выдал своих чувств ни Елене, ни кому-либо другому, если не считать того разговора, при возвращении с охоты, который позволил догадаться о них Василию.
        Когда княжна вышла замуж, Никита не очень убивался: сам он никаких надежд не питал и знал, что все это должно кончиться именно так. Но другие женщины его не привлекали. Незаметно для себя он привык жить лишь памятью о Елене, и последние месяцы, когда мог говорить с ней и видеть ее каждый день, он чувствовал себя почти счастливым. Теперь же, с ее отъездом, для него потускнели все краски мира.
        Василий, проводив сестру, тоже остро почувствовал пустоту и одиночество своего холостяцкого существования. Правда, оставалась Аннушка, но ее жизнь протекала в стороне, видеться они могли лишь урывками, и Василия уже не удовлетворяли эти украденные у судьбы минуты счастья. Он сознавал, что так жить ему больше не пристало и надо обзаводиться собственной семьей. Но жалость к Аннушке все время заставляла его откладывать свое сватовство к княжне Ольге Муромской.
        Чувство тоски и одиночества, охватившее Василия, обострялось вынужденным безделием; после отъезда Елены целую неделю валил снег, затем ударили лютые морозы. Жизнь в Карачеве замерла, все отсиживались по домам, и если бы не густые столбы дыма, повсюду поднимавшиеся из печей,  - город казался бы мертвым нагромождением снежных холмов, наметенных на руины древнего поселения, сотни лет назад покинутого людьми.
        Однажды, когда Василий, погрузившись в раздумье, сидел у пылающего очага, дворецкий ему доложил, что прибыли какие-то люди из Брянска и просят допустить их к князи.
        -  Кто такие?  - вяло спросил Василий, не сразу переходя от своих дум к действительности.
        -  Шестеро их пришло, княже. Старшим у них сын боярский Дмитрий Романов сын Шабанова, а с ним торговые люди Анисим Бобров да Фролка Зуев, да еще гончар один и двое посадских,  - запамятовал я имена-то их.
        «Это, видать, что-то незвычайное»,  - подумал Василий, а вслух сказал:
        -  Ладно, веди их в переднюю горницу да с морозу поднеси по доброй чарке, а я сейчас выйду.
        Когда через несколько минут князь вошел в приемную палату, шестеро сидевших там посетителей поднялись со скамей и низко поклонились, касаясь руками пола.
        -  Будь здрав вовек, князь-государь Василий Пантелеймонович, да хранит тебя Господь на долгие годы,  - промолвил стоявший впереди всех пожилой мужчина с сильной проседью в бороде. По подбитому мехом кафтану военного покроя и висевшей на боку сабле Василий сразу понял, что это и есть боярский сын Шабанов. Двое из его спутников были в крытых сукном лисьих шубах, остальные в нагольных тулупах.
        -  Будьте здравы и вы, добрые люди,  - приветливо ответил Василий.  - Сказывайте, с чем пожаловали?
        -  Чай, ведомо тебе, княже, какое лихолетье переживает ныне наша Брянская земля,  - не сразу начал Шабанов.  - Непрестанными усобицами князей наших народ разорен дочиста. Некому пахать, некому сеять: все здоровые смерды, годные к работе, кто голову сложил, кто воротился домой увечным, а иные в княжье войско поверстаны. По деревням только и остались бабы, детишки да старцы немощные, кои не выходят из нужды и голода. Не лучше и в городах. Рукомесло ныне умельца не кормит, торговля замерла: брянцам покупать не на что, а со стороны кому охота торговать с нами, коли в земле нашей нет ни закона, ни порядка? Князь же наш, Глеб Святославич, наиглавный в тех бедах виновник, вместо того, чтобы народ свой пожалеть, еще пуще его душит и выколачивает из людишек последнее…
        -  Погоди,  - перебил Василий.  - Все горести земли Брянской мне ведомы, и отколе идут они, я тоже добре разумею. Но того, что хулишь ты здесь князя Глеба Святославича, мне слушать не пристало. Не я его вам на княжение ставил, не мне и судить его.
        -  Мы у тебя суда на Глеба Святославича не ищем,  - ответил Шабанов.  - Мы сами, весь люд брянский, его судили, и приговор наш единокупен: не хотим больше такого князя, ибо не защитник он своего народа, а первый ему лиходей и кат. Коли оставим его,  - он и вовсе всю землю наш обезлюдит. Ты не мятежников зришь перед собой, княже, а выборных брянских людей, вечем народным посланных к тебе челом бить: избави нас от великой беды и смуты, прими над землею нашей княжение!  - с этими словами Шабанов и его спутники повалились перед Василием на колени.
        Василий, который, судя по первым словам Шабанова, полагал, что брянцы будут просить какой-нибудь помощи в борьбе против своего князя, был настолько изумлен этим неожиданным челобитьем, что в первый миг даже растерялся.
        -  Да как же так?  - промолвил он.  - Ведь я не свободен. У меня своя вотчина есть… Да вы встаньте с колен-то… Аль мыслите вы, что я землю отцов своих оставлю другому, а сам к вам пойду?
        -  Почто ее другому оставлять?  - сказал Шабанов, поднимаясь с колен.  - Будешь княжить и там н тут. Сольем два государства наших под твоею властью! Каждой стороне от того будет выгода. Давно ли Брянск я Карачев частями единого княжества Черниговского были, наибольшего на Руси? Вот к тому и надобно обратно идти.
        -  Почто меня-то призываете вы? Или мало вам на Руси других князей, гораздо старших и славных, нежели я?
        -  А ну их, этих старших да славных!  - махнул рукой Шабанов.  - Мы как раз не славного, а тихого да разумного князя хотим! Хватит с нас славных-то! Тебя к себе на княжение просим потому, что ты всем брянцам люб. Оно и не диво: всем ведомо, как в твоей вотчине люди живут. И дед твой, и отец были государи мудрые и смирные, о народе своем пеклись, войнами да усобидами его не губили,  - знаем, что и ты такой. Не зря на Брянщине тебя всем прочим князьям в пример ставят. Пожалей, батюшка Василий Пантелвич, народ наш горемычный, уважь челобитье его!
        -  Уважь, батюшка князь, всем миром тебя о том просим!  - повторили и другие выборные, снова опускаясь на колени.
        Василия, уже оправившийся от неожиданности, глубоко задумался. То, что предлагали ему эти люди, было не только разумно, но и отвечало его собственным представлениям о пользе раздробленной на уделы Руси. Перед ним открывалась возможность объединить под своей властью два сравнительно крупных княжества и тем положить во всем этом крае конец раздорам и усобицам, зачинщиками которых всегда являлись неугомонные брянские князья.
        Он уже готов был дать свое согласие, но сейчас же ему пришло в голову другое соображение: Глеб Святославич, со своей дружиной, сидит еще в Брянске и добром оттуда, конечно, не уйдет. Значит, надо будет идти на него войной. Удобным для себя моментом легко могут воспользоваться оба Мстиславича, которые попытаются отделить Козельск и Звенигород, а то и захватить Карачев. Тогда, вместо умиротворения, весь край окажется залитым кровью, и в глазах народа единственным виновником этого будет он, Василий, погнавшийся за чужой вотчиной. Нет, прав был отец,  - в таких делах надобно охватывать все и нельзя поддаваться первому чувству, сколь бы оно пи казалось благонамеренным.
        -  Брянский народ, я благодарю за высокую честь и в челобитиой ему не отказываю,  - медленно сказал Василий после продолжительного раздумья,  - но и принять ее не могу, покуда князь Глеб Святославич находится на Бряпщине. Коли есть еще люди, которые за него стоят, стало быть, не все у вас хотят меня князем. Значит, не миновать войны,  - прольется много крови и моих и ваших людей. Я же ищу мира и не хочу, чтобы мои подданные помыслили, что ради возвеличения своего повел я их на убой. А посему вот вам мои слово: силою выгонять Глеба Святославича из Брянска не стану, а коли вы сами ему от себя путь укажете,  - тогда приду и буду у вас княжить. И земли наши воедино сольем.
        -  Того мы от тебя и ждали,  - также подумав, ответил Шабанов.  - Вестимо, ежели дал бы ты нам в помощь своих воев либо пособил оружием, все это дело куда скорее бы завершилось. Однако перечить тебе не станем и волю твою чтим. Коли ты своих людей бережешь, стало быть, и нас беречь будешь, когда сядешь в Брянске князем. А что сядешь,  - в том у нас сумнения теперь нет, ибо Глеба Святославича мы с помощью Божьей, и сами сгоним! У людишек наших силы вдвое прибудет, как узнают они, что дал ты согласие свое. Ну, а пока прощай, княже, и спаси тебя Христос за то, что не отвернулся ты от нас и уважил мольбу страждущей земли нашей!
        -  Не достоин был бы я любви вашей, коли отпустил бы от себя голодными в такой холод,  - усмехнулся Василий.  - Прошу в трапезную; закусим и побеседуем за чаркой об иных делах.
        Глава 16
        Аще не охранит Господь града, не спасет ни стража, ни ограда.
    Древнерусская поговорка
        Томительно долго тянулся студеный январь. Плотно укрывшись горностаевой шубой снегов, земля спала глубоким сном. Ледяные цепи зимы крепко сковали природу. Под тяжестью искрящихся снежных пластов в насыщенном холодном воздухе неподвижно стыли темные лапы елей. Даже звери попрятались по укромным убежищам и норам, а о человеке и говорить нечего: коли не было в том крайней нужды, он старался не покидать своего жилища и жался поближе к очагу, в котором ни днем, ни ночью не погасал огонь.
        В деревнях и селах по очереди собирались в каждой избе, бабы чесали кудель, пряли нитки и ткали, негромко напевая. А когда надоедало петь, пугали друг друга страшными рассказами об упырях и оборотнях, об озорных проделках лешего, о русалках и другой нечисти. Или слушали длинную, как зимняя ночь, сказку о непобедимых богатырях и прекрасных царевнах, которую заводила какая-нибудь бывалая старуха. Мужчины, делая вид, будто их мало интересуют все эти бабьи россказни, тут же неторопливо правили свои зимние дела: чинили сбрую, катали валенки или сучили лески из конского волоса.
        Однообразно тянулось время и в княжеских хоромах. Со дня отъезда сестры Василий лишь два-три раза навестил Аннушку да однажды ходил с Никитой в лес, брать из берлоги медведя. Все же остальное время коротал преимущественно в своей трапезной, в обществе Никиты, Алтухова и других ближних дворян. От скуки пили и ели гораздо больше обычного, вспоминая прошлое Русской земли, обсуждая ее настоящее и делясь мыслями о будущем. Вокруг было тихо, и все, казалось, предвещало Карачевской земле мир и спокойствие.
        В первых числах февраля в Карачев нежданно приехал князь Андрей Мстиславич Звенигородский. Василий, несколько удивленный его появлением, насторожился, но тем не менее принял дядю с подобающим радушием.
        -   Ну, вот и я, братанич дорогой,  - ласково говорил князь Андрей, троекратно целуясь с Василием.  - Не обессудь, что я тебя по старой привычке так называю. Ведаю,  - ныне ты над нами великий князь, и надлежит мне чтить тебя в отцово место,  - с добродушным смешком добавил он.
        -  Полно, Андрей Мстиславич, княжеские дела одно, а семейственные - иное. И нету к тому причин, чтобы менять наши родственные обычаи.
        -  Рад это слышать от тебя, Василей Пантелеич! Сам ведаешь, как сына тебя люблю и лучше иных разумею, что большого княжения из нас всех ты наиболее достоин! От сердца тебя поздравляю и первый пред тобою голову клоню,  - с этими словами Андрей Мстиславич и в самом деле низко поклонился племяннику.
        -  Что ты, дядя Андрей!  - обнимая его, воскликнул Василий, невольно поддаваясь обаянию этих льстивых слов.  - Не по службе приехал ты, а как дорогой гость и как равный!
        -  Не только гостевать я приехал, а наипаче долг свой пред тобою исполнить. И поверь слову, Василей Паятелеич, доселе не мог я этого сделать: изрядно позадержался у тестя в Литве, а как добрался до дому, гляжу - делов накопилась целая прорва. Только пот сейчас и удалось вырваться.
        -  Не разумею я, о чем говоришь ты, Андрей Мстиславич?
        -  Крест тебе целовать и приехал.
        -  Ну, какой в том спех? Я тебе и так верю.
        -  Нет, не говори, Василей Пантелеич! Это надобно сделать немедля. Беспременно сыщутся злые языки, которые станут тебе на меня всякое нашептывать. Так вот, я и хочу, чтобы промеж нас все ясно и чисто было и ты бы сам мое к тебе усердие видел!
        -  Воля твоя, но знай, я тебя к тому не понуждаю.
        -  Знаю, родной. Но сам я хочу исполнить то, что мне моя совесть селит. Ты предвари отца протопопа, чтобы готов был, а то мне сегодня же в обрат ехать надобно: княгиню свою оставил вовсе хворой.
        -  Ну, по крайности, сперва хоть потрапезуем по-христиански!
        -  От этого отказываться, вестимо, не стану. Только прежь всего хоту я сходить во храм Михаила-архангела, поклониться праху возлюбленного братца Пантелеймона Мстиславича, родителя твоего - Как горевал я, получивши весть о его кончине! Веришь,  - целую ночь плакал как махонький! Ехать на похороны было уже поздно, но я в тот час же отписал Покровскому монастырю пятьсот четей земля и две деревни, на вечное поминовение его праведной души.
        Пока Андрей Мстиславич совершал свое паломничество, Василии, не переставая удивляться усердию дяди, послал звать к обеду отца Аверкия и бояр. Трапеза затянулась надолго. Звенигородский князь был в ударе и обстоятельно рассказывал обо всем, что видел и слышан в Литве, а боярин Шестак задавал ему бесконечные вопросы, выпытывая все новые подробности. Наконец, когда начало смеркаться, князь Андрей спохватился, что ему скоро надо ехать, и поднялся из-за стола.
        -  Что же, Василей Пантелеич,  - сказал он,  - исполним главное, коли ты готов. Так уже буду я спокоен, что даже в мыслях не попрекнешь ты меня гордыней либо каким тайным умыслом. А ты, боярин,  - обратился он к Шестаку,  - сделай милость,  - прикажи моим людям, чтобы зараз коней готовили.
        Шестак ушел и долго не возвращался. Остальные тем временем последовали за Василием в крестовую палату. Войдя туда, Андрей Мстиславич приблизился к алтарю, преклонил колени и истово помолился. Затем поднялся, оглянул иконостас и промолвил, обращаясь к Василию:
        -  Что-то не вижу я здесь образа Архангела, коим великий дед мой покойного родителя благословил?
        -  Тот образ в моей опочивальне, в божницу вделан,  - ответил Василий.
        -  Воля твоя, Василей Пантелеич, а хотел бы я крест о целование свое свершить пред ликом семейной святыни нашей. Не можно ли его сюда принести?
        Василию была хорошо известна необычайная набожность звенигородского князя, а потому желание это показалось ему вполне естественным. И он ответил:
        -  Сюда принести трудно: всю божницу, и с лампадами, придется подымать. А ежели хочешь,  - пойдем отсюда в опочивальню, и там отец Аверкий тебя ко кресту приведет.
        -  Добро, пойдем! Спаси тебя Господь, братанич, за то что просьбу мою уважил,  - сказал Андрей Мстиславич. Протопоп взял с аналоя массивный золотой крест, и все отправились в княжескую опочивальню.
        Подойдя к божнице, освещенной ровным светом лампад, князь Андрей стал на колени и распростерся ниц перед образом архангела Михаила. Все остальные тоже преклонили колени. Свершив краткую молитву, отец Аверкий крестом благословил присутствующих, и все поднялись на ноги, только Андрей Мстиславич еще некоторое время продолжал класть поклоны, шевеля губами и истово крестясь. Наконец он тоже встал и промолвил:
        -  Счастлив ты, Василей Пантелеич! Счастлив, что в доме твоем находится эта великая святыня нашего славного рода. Пресвятой Архангел, воевода небесного воинства, почиет здесь, и с таким хранителем не страшны тебе все земные вороги!… А в этом ларце, что стоит под образом, должно быть, хранится духовная князя великого Мстислава Михайловича, покойного батюшки моего?
        -  Да, она,  - ответил Василий, подходя к ларцу и опуская руку на его крышку.  - Может, желаешь прочесть ее перед крестоцелованием, дабы не иметь сумнения в том, что все свершается согласно воле первого князя земли нашей?
        -  Что ты, Василей Пантелеич! Какие могут быть у меня сумнения? Я ту духовную добро знаю, и еще раз читать ее нет мне никакой надобности. Да и время мое на исходе. Давай приступим, отец Аверкий!
        Священник, с крестом в руке, подошел вплотную к божнице и стал рядом с Василием. Андрей Мстиславич, устремив глаза на лик Архангела, поднял правую руку и отчетливо, без заминки, словно делал это уже не раз, произнес:
        -  Яз, раб Божий недостойный Адриан, а во святом крещении Андрей, князь звенигородский, перед сими святынями клянусь: братанича моего, Василея Пантедеймоновича, старшим в роду почитать и из воли его не выходить, доколе он большим князем земли Карачевской будет. В том призываю Господа во свидетели и святой крест Его целую!
        С последним словом он шагнул вперед и приложился губами ко кресту, протянутому ему отцом Аверкием. Затем низко поклонился племяннику, который обнял его и троекратно поцеловал.
        Василия немного удивили слова произнесенной клятвы, и на мгновение ему показалось, что звенигородский князь оставляет себе какую-то лазейку. Но эта мысль сейчас рассеялась. «Поелику большим князем земли Карачевской я остаюсь до смерти своей либо пока сам не покину княжения,  - подумал он,  - Андрей Мстиславич сказал правильно. А он многоглаголен и цветистую речь любит,  - то давно ведомо».
        -  Ну, вот,  - промолвил князь Андрей,  - теперь перед тобою и перед совестью своей чист. Что же до брата моего, Тита Мстиславича,  - чай, сам ведаешь, что он чуток с норовом… Ты не помысли, будто я про него худое хочу сказать,  - спохватился он,  - только мнится мне, что сам он сюда для крестоцелования не приедет, как я сделал. А ежели ты его спесь уважишь и однажды самолично к нему в Козельск наведаешься,  - он тому будет рад и там же тебе крест поцелует.
        -  Я с этим не спешу,  - ответил Василии,  - а совет твой мне люб. Дядя Тит Мстиславич годами всех нас старше, и чести моей не убудет, ежели я его старость уважу. Как только время выберу, первым поеду к нему в Козельск. Только мнится мне, что лучше повременить с этим до лета, дабы не помыслил он, будто мне не терпится его крестоцелование принять.
        -  Истина, родной, истина! Мудр ты не по летам, и с таким князем процветет и возвысится земля паша!
        Во время этого разговора некоторые из бояр уже вышли из опочивальни в переднюю горницу. Однако находившийся в их числе Шестак вскоре торопливо вошел обратно и крикнул испуганным голосом:
        -  Никак, горим, княже!
        -  Как горим? Где ты увидел?
        -  Чтось во дворе полыхает. Скрозь окна передней горницы большой огонь виден!
        Все поспешно бросились из опочивальни. Один лишь Андрей Мстиславич замешкался в ней немного, прикладываясь к образу архангела Михаила. Но через минуту и он присоединился к остальным, так что небольшой задержки его никто в сумятице не заметил. Слова Шестака всех взволновали не на шутку, ибо в те времена, когда все строилось из сухого дерева, а борьба с огнем велась лишь с помощью ведер и топоров,  - пожары являлись страшным и частым бедствием, уничтожавшим целые города. К счастью, оказалось, что во дворе горел сенной сарай, стоявший несколько особняком от других построек. Сена в нем тоже было немного. Сбежавшиеся люди, под личным руководством Василия, закидали огонь снегом, и вскоре пожар был потушен. От чего он произошел, осталось невыясненным.
        -  Дивное дело,  - говорили люди,  - отколь там огонь мог взяться? Ведь и близко никого не было! Не иначе как издали, из какой-либо печи искру переметнуло!
        -   Должно, так. Но вот диковина: сарай был весь снегом занесен, да к тому же и ветра нет! Может, домовой либо кикимора осерчала? Посудачив, все разошлись, и на том дело кончилось, ибо злого умысла тут подозревать было нельзя: кто стал бы поджигать почти пустой сарай, стоящий в стороне от других строений?
        Едва покончили с пожаром, князь Андрей, повозка и люди которого были уже готовы, заторопился с отъездом.
        -  Куда ты поедешь, на ночь глядя?  - удерживал его Василий.  - Волка теперь большими стаями ходят. Оставайся ночевать, а завтра поутру тронешься.
        -  Благодарствую, Василей Пантелеич. И рад бы остаться, но не могу: обещал своим, что назад буду без промедленья, да и самого меня нездоровье жены тревожит. А волки нам не страшны: ночь будет лунная и со мною человек двадцать слуг. И, сердечно распрощавшись с Василием, он уехал.
        Глава 17
        Невры, по-видимому, колдуны. Скифы живущий там эллины утверждают, что каждый невр ежегодно на несколько дней обращается в волка, а потом снова принимает человеческий облик.
    Геродот
        *Невры - праславянское племя, во времена Геродота (V в. до Р. X.) обитавшим на территории нынешней Белоруссии.
        Вечером того самого дня, когда в карачевском дворце происходили только что описанные события, в новенькой пятистенной избе Лаврушки, стоявшей на самом краю посада, было тепло и людно. Вокруг большого, не успевшего еще потемнеть стола, неторопливо беседуя, сидело за трапезой несколько человек. Молодая хозяйка Настя, с лицом, разрумянившимся от жара, ловко орудовала у печки, время от времени подкладывая всякой снеди в стоявшие на столе миске.
        Не прошло и месяца с того дня, как молодые справили свою свадьбу, и Насте тут все еще казалось необычным: и просторная изба, выглядевшая хоромами по сравнению с ее прежним деревенским жильем, и новая добротная утварь, и обилие соседей, а главное,  - то уважение, с которым они относились к ее мужу, еще недавно безродному деревенскому пареньку. Новая жизнь казалась Насте почти сказкой, а потому хозяйничала она с охотой и усердием. Все спорилось в ее умелых руках, все вокруг блистало чистотой и порядком.
        Сегодня был «прощеный день» - конец Масленицы, и перед вступлением в Великий пост люди предавались веселью и чревоугодию. После катания с гор, кулачных боев и других уличных потехах Лаврушка позвал к себе на блины двух неженатых приятелей дружинников, а Настя пригласила соседку, с которой успела особенно подружиться,  - молодую еще вдову Фросю, с десятилетним сынишкой Сеней. Под вечер неожиданно пришли еще двое. Это были односельчане Насти, дед Силантий и молодой веселый мужик Захар Дубикин, присланные своей общиной с челобитной к князю.
        Сейчас вся эта братия сидела за столом, освещенным горящею с двух сторон лучиной, и, справившись с огромной миской наваристых щей, приканчивала уже не первую стопку промасленных блинов, которые хозяйка то и дело подкладывала на плоскую деревянную тарелку.
        -  Эк потрафило тебе, Лавруха,  - говорил Захар Дубинин, запивая очередной блин глотком браги.  - Живешь ноне что твой боярин! Ведь год назад и сам ты о таком помыслить не мог!
        -  Истина, Захар! Кабы не князь наш, дай ему Бог сто лет жизни, не видать бы мне ничего этого. Так по сиротству своему и остался бы на деревне последним человеком.
        -  В народе бают, что Василей Пантелеич дюже правильный князь. Сказывают, для его все едино, что боярин, что смерд.
        -  То так и есть,  - подтвердил один из дружинников.
        -  Вот же, вот!  - сказал дед Силантий.  - Потому и порешили мы прямо ему бить челом с нашим делом.
        -  А какое у вас дело?  - полюбопытствовал второй дружинник.
        -  Да вишь, имеется там у нас один луг спорный. Спорности-то в ем, положим, никакой нету, энтот луг завсегда нашей общине принадлежал. Да только от деревни он далеко, и мы его годов пять али шесть не косили,  - сена нам покедова и с ближних лугов хватает. Ну, а теперь почал его выкашивать боярин Опухтин,  - его вотчина с нашими землями смежается. Вот, значит, и опасаемся мы, как бы тот луг боярин у нас вовсе не оттяпал.
        -  А что думаешь! У бояр это скоро.
        -  Вот же, вот! Летось мы боярскому прикащику сказывали: коли боярину сена не хватает, пущай покедова косит. Только луг наш. А прикащик в ответ: «То еще бабушка надвое сказала, ваш аль не ваш! У вас, баит, на тот луг грамоты нету, стало быть луг боярский, а не ваш». Грамоты у нас и точно нету, но нету ее покеда и у боярина. Ну, значит, как стало всем ведомо, что новый князь человек правильный, мир и порешил ударить ему челом, чтобы дело это по закону урядить.
        -  Не сумлевайся, дед,  - сказал Лаврушка,  - князь вас в обиду не даст. Он бояр не дюже жалует. А вот ты поведай лучше, как сегодня над вами леший надсмеялся!
        -  Да что туг сказывать? Одно слово - удружил, прокляый! Как есть сбил с пути, и в таком месте к тому ж, которое я не хуже своего двора знаю!
        -  Часа три по лесу блукали,  - подтвердил Захар,  - уже не чаяли и на дорогу выбраться, да спасибо дед Силантий тоже не лыком шит, знал, как лешему нос утереть!
        -  Расскажи, дедушка, все, как оно было,  - попросила Настя, подкладывая на стол блинов.  - Да и блиночки кушай!
        -  Благодарствую, хозяюшка. Кажись, уже сыт по горло.
        -  Ништо, дед Силантий,  - сказал Лаврушка,  - блин не клин, брюха не расколет! Ешь да рассказывай!
        Силантий не заставил себя долго упрашивать. Он взял с тарелки румяный и лоснящийся блин, свернул его в трубку, обмакнул в миску со сметаной и неторопливо съел, оставив лишь самый краешек, который швырнул под печку. Затем допил брагу и туда же выплеснул из чарки последние капли. Человек бывалый, обычаи вежливости он соблюдал строго: сидя в гостях, не забывал почтить домового.
        -  Стало быть так,  - начал он свой рассказ.  - Выехали мы с Захаром с самого ранья, и к полудню нам уже недалече до Байкова оставалось. Но только мы из лесу к деревне начала сворачивать, глядим - у самой дороги на пне мужик сидит. Мужик как мужик, не дюже старый, борода кучерявая, седоватая. На ем тулуп, а сбоку котомка. Сидит, значит, и прямо на нас глядит. Захар и крикни ему: «Здорово, земляк! Пошто тут на морозе сидишь? Гляди, задница ко пню примерзнет!» А мужик хоть бы что, только пуще на нас лупился. Начал я смекать, что дело нечисто, и говорю тихонько Захару: «Брось ты его чипать, а стебани-ка лучше коня, чтобы он нас поживее отседа унес!» Тут и Захар уразумел, что энто за мужичок, и давай коня кнутом полосовать! Покатили шибко и назад не оглядаемся. Только не проехали и полпоприща, посклизнулся наш конь и захромал на всю! Видим, нипочем до Карачева не дойдет. Делать чего, оставили его, вместе с санями, у Захарова кума в Байкове, а сами пешки пошли. Оттель до города поприщ десять, а прямиком, по
просеке, и восьми не наберется. Только, значит, свернула мы на тую просеку, глядим - впереди через нее волк перебежал. Ну что ж? Всякому ведомо, что коли волк дорогу перебежит, энто к добру. Обратно же, днем волк не страшен. Идем, стало быть, дальше. Часа пол шли, только видим - просека кончается и кругом такая глухомань, какой я в тех местах сроду не видывал. Не иначе, думаю, как забрали мы от просеки вправо, по прогалине. Поворотили в обрат, вышли на истинную просеку, идем будто правильно. Глядь,  - впереди снова волк через дорогу шмыгнул! Чего, думаю, он, анафема, тут мотается?
        Одначе идем. Поприща два отмахали,  - опять просека в чащобу уперлась, и дальше дороги нету! Вернулись чуток назад, взяли по тропке влево, идем. Невдолге видим - снег впереди притоптан, стадо быть, ктось перед нами шел. Пригляделись, а энто наши же следы! Захар байт; «Сбились мы, дед Силаитий, начисто!» А я и сам вижу, что сбились, только ума не приложу, как оно могло приключиться, коли я теми местами разов с сотню хаживал? Тут меня и осенило: то не волк был, а леший, принявший волчью личину. И он, значит, над нами, потешается, с пути нас сбивает. Говорю Захару: так, мол, и так, покладем ему на пенек краюху хлеба, может, подобреет и отступится. Ну, поклали и дальше идем. Только дороги нет как нет. Вдруг в ельнике как заверещит, как захохочет да захлопает крыльями! У нас индо шапки попадали! «Ну,  - говорю,  - Захар, хлеб нипочем не помогает. Видать, дюже ты лесного хозяина обидел своей надсмешкой». А Захар с лица побелел и спрашивает: «Чего ж теперя робить станем?» Я говорю: отвод есть верный. Надобно
нам всю одежонку с себя поснимать и надеть ее навыворот. Враз на дорогу выйдем. А Захар бант: «Неужто, дед Силантий, все скидать? Гляди, морозище какой!» Оно и правда. Ну, думаю, спробуем сперва одни тулупы да шапки выворотить, коли леший не дюже осерчал, может, на том смилуется. Только куды тебе!  - Еще гуще да темней чащоба пошла! А день уже к вечеру клонится. Видим, время терять боле нельзя, сели на снег и давай с себя все скидывать да наизворот выворачивать…
        -  Неужто догола раздеваться пришлось?  - спросил Лаврушка.
        -  А что станешь делать? Не пропадать же в лесу! Все как есть с себя постаскивали и навыворот надели, дажеть портянки на другую сторону перемотали. Так нас мороз пронял, что как кутята трусимся! «Ну,  - говорю,  - Захар, теперя бегим, что есть мочи, чтобы отогреться». Только разгон взяли, коли глянь, а вот она и дорога! Враз я то место призвал: поприщах в трех от Карачева вышли.
        -  Так, значит, и пришли в город во всем вывороченом? спросил один из дружинников.
        -  Когда кресты на церквах Божьих увидели,  - и тулупы снова надели как подобает. А порты и рубахи тута, в избе, обратали.
        -  То добро еще, что ты верный отвод знал,  - сказал Лаврушка.  - А меня учили,  - надобно левый сапог либо лапоть на правую ногу надеть, а правый на левую.
        -  Иной раз и это помогает,  - промолвил Силантий,  - но одежу выворотить куды верней.
        -  Как же вы сразу-то лешего не распознали?  - спросила Фрося.  - Ведь у него глаза кругловатые, а бровей и вовсе нету.
        -  Поди распознай, коли у него шапка была на самые нос насунута!  - ответил Захар.  - Да и думка у меня не была к ему приглядеться: эка невидаль,  - среди бела дня мужик у дороги сидит!
        -  Дедусь, а дедусь!  - обратился к Силантию внимательно слушавший Сеня.  - Значит, тот мужик, что на пне сидел, энто и был леший?
        -  Он и был, детка,  - ответил старик.  - Он же и на коня нашего порчу навел.
        -  А как же он опосля волком стал?
        -  Обернулся им, того в дела. Ему эвто все одно как тебе тулуп надеть.
        -  Какое же его истинное обличье?  - не унимался Сеня.
        -  У нежити своего обличья нету,  - пояснил дед,  - она только под чужой личиной бывает видима. Леший, к примеру, могет принимать личину мужика, волка и филина. Деревом тоже оборачивается. Водяной, тот всего чаще берет видимость пузатого старика с зелеными усами, а иной раз колесом либо бороной по воде плавает. Полевик - энтот пьяным мужиком по полю шатается или копной стоит.
        -  А домовой, дедушка, каков из себя?
        -  Домового, сынок, из живых людей никто толком видел и тебе не приведи Господь увидеть. Он человеку только пред самой смертью показывается, когда уже тот никому рас сказать не может. А вполпоказа иной раз является он перед большой бедой. И ведомо только, что махонький он, белый да лохматый.
        -  А пошто он перед бедой приходит? Рази ж он злой?
        -  Приходит, чтобы человека о беде упредить. А коли ему
        уважение оказывать, он тогда не злой. Да оно и леший не злой, только что пошутковать над людьми любит.
        -  А водяной?
        -  Водяной, энтот похуже. Он дурить с тобою не станет, а враз тянет на дно. Однако и его умеючи задобрить можно.
        -  Откедова же, дедусь, вся эта нежить взялась?
        -  То бывшее воинство дьяволово,  - пояснил дед Силантий.  - Однова восстал дьявол на Бога и привел с собою рать несметную. Но воевода Господень, архангел Михаил, энту рать нечистую разбил во прах и низвергнул с небес. Попадали слуги дьяволовы на землю и оборотились кто лешем, кто водяным, кто иной нечистью.
        -  А какая еще нечисть бывает, дедушка?  - допытывался Сеня.
        -  Да отвяжись ты от человека, репей!  - прикрикнула на сына Фрося.  - Глядите на его - десяти годов еще нету, а уже все ему знать надобно!
        -  Нехай учится,  - сказал Лаврушка,  - то ему на пользу пойдет. А ну, братцы, еще по чарочке!  - обратился он к приятелям, подливая им браги.
        -  А вот и закушенье,  - сказала Настя, ставя на стол миску с холодцом.  - Отведайте, будьте ласковы!
        -  Эх, была не была,  - сказал Захар, придвигаясь к миске,  - Сыт уже я, да на хорошую еду еще кишку найду!
        -  Это так,  - поддержал младший из дружинников.  - На лакомый кусок в брюхе всегда сыщется уголок.
        -  Деда,  - тихонько толкнул Сеня старика Силантия,  - а волкулак - энто тоже леший?
        -  Эко сказал! Волкулак - энто оборотень, человек, обращенный в волка либо колдовством, либо своей охотой.
        -  И всякий может в волка оборотиться?
        -  Коли знает заговор, то может. Для этого надобно сыскать в лесу гладкий пень, покласть на него шапку и, сказавши заговор, кувыркнуться через тот пенек. А чтобы вдругораз человечий образ принять,  - в обрат надобно кувыркнуться. Но ежели, покуда ты волком бегаешь, кто-либо шапку твою унесет,  - оставаться тебе волком на веки вечные либо доколе тебя в том волке кто-нибудь не признает и по имени не окликнет.
        -  А как колдуны людей в волков оборачивают?
        -  С наговором накидывают на человека волчью шкуру либо обманом заставляют его переступить через веревку, свитую из волчьей шерсти. Колдуны да ведьмы любят сами волками оборачиваться, и с таким оборотнем повстреваться не дай Господь: ен как упырь крови человечьей ищет.
        -  Как же распознать, деда, волкулак энто или обнаковенный волк?
        -  У волкулака зубы всегда черные как деготь, а глаза красные. Иной раз бывает, что у него усы человечьи.
        -  А коли на ем шкура обвислая, будто на вырост шитая,  - добавил Захар,  - энто значит не простой волкулак, а колдуй либо ведьма в волчьем образе. И только когда такой оборотень крови надуется, тогда на ем и шкура натягивается впору!
        -  Помнишь, дедушка Силантий,  - вставила Настя,  - как в запрошлом году, осенью к нам на деревню волкулак забег? Вот страху-то было!
        -  Как же, помню. Он тогда к кажной избе подбегал и норовил внутрь заглянуть.
        -  Ох и испужались мы! Как увидели, что он от избы к избе бегает,  - дверь приперли снутри дрючком, а сами все на полати сбились и ну Богу молиться!
        -  Ну и что же было?  - спросила Фрося.
        -  Худого оп никому не сделал. Обежал всю деревню и утек обратно в лес,  - сказала Настя.
        -  Тут дело известное,  - пояснил Силантий.  - Покеда он волком-то рыскал, ктось у него шапку с пенька украл. Вот оп ее и шукал повсюду.
        -  Это что,  - сказала Фрося.  - А вот летось приезжала моя кума из Смоленщины и сказывала, что у пик колдун целую свадьбу в волков оборотил, и людей, и лошадей,  - всех до единого!
        -  Ну, уж это, мабуть, того,  - усомнился Захар,  - чтобы целую свадьбу…
        -  Да уж кума мне врать бы не стала! Я ее добро знаю: она такого греха на душу не возьмет!
        -  Как же такое случилось?
        -  Выдавал там один богатей дочку замуж. И в самый тот час, когда уже готовились в церкву, к венцу ее везти, зашел к ним во двор странник и набивается, чтобы и его па свадьбу позвали. Ну, а отец-то невесты и укажи ему на ворота. Ухмыльнулся тот странник и ушел, не промолвив и слова.
        Вот, значит, съездили в церкву в соседнее село, обвенчали молодых и под вечер, на трех либо на четырех повозках, в обрат ворочаются. Веселье, вестимо, песни, лошадей гонят вовсю и наземь никто не глядит. А тот странник в перелеске положил па дорогу веревку, из волчьей шерсти, и только, значит, свадьба через тую веревку с разгону пронеслась,  - так все разом волками по полю и рассыпались!
        -  Вот это да!  - воскликнул Лаврушка.  - Видать, силен был колдун! Так, значит, все и пропали?
        -  А вот погоди. Ну, стало быть, дома ждут молодых из церквы, а их нет и нет. Уж на ночь глядя сгонял кто-то на село, там ему говорят: давно, мол, обвенчались и в обрат уехали. Мать дома плачет, убивается, не знает, что и думать. Только уж под утро слышит - волк под самым окном избы воет, да так жалостливо, ну прямо как человек плачет! Ночь была светлая, выглянула мать в окошко и видит: сидит прямо перед пей волчица, на нее глядит, а у самой слезы из глаз так и льются! И надоумил ее Господь, крикнула она во весь голос: «Марьюшка, да ужель это ты?» И враз ее дочка снова человеком стала. Ну, рассказала она, что с ними в лесу произошло, и понеже все те волкулаки вблизи от деревни бегали, мало-помалу родные их всех опознали, и кого окликали по имени, тот мигом сам собою оборачивался. Только лишь кони пропали вчистую!
        -  Хвала Господу, что эдак-то кончилось,  - промолвил дед Силантий.  - А кабы колдун на них особый наговор положил, так и деревни бы своей не нашли. Забежали бы невесть нуды, где их никто не знает, и остались бы навеки волками.
        -  А вот, я тоже слыхал от бывалого человека,  - вставил один из дружинников.  - Обманом закабалил боярин некого смерда из ихнего села, а тот малое время спустя повстревался в лесу с чужим стариком да ненароком и рассказал ему о своем горе. Ну, старику этот бедолага, видать, по душе пришелся; Достает он из котомки пояс кожаный, вельми казистый, с серебряными наковками, и говорит тому: «Подсунь как-либо этот пояс своему боярину, токмо гляди, ни в коем разе сам его не надевай!» Взял, значит, смерд пояс да невдолге и повесил его на перилах боярского крыльца, как раз к тому часу, когда боярин выходил поглядеть, что в хозяйстве деется. Повесил, а сам затаился за овином и ждет, что дальше будет. Вот вышел боярин, увидал пояс, повертел его в руках, а потом и примерился им до своего пуза. И только застебнул пряжку, разом оборотился в волка! Но того, видать, сам не сообразил и стоит, значит, на месте как ништо не бывало. Глянул туды кто-то из челяди и крик поднял,  - волк на крыльце! Ну, тут кто за вилы, кто за
дрючок, собак, вестимо, спустили, и пришлось нашему боярину дать деру в лес. Только его и видели!
        -  Дело ясное,  - сказал Силантий.  - Тот пояс, стало быть, из волчьей кожи был сделай.
        -  Да, чего только не бывает на свете,  - отозвался Лаврушка.  - Ну-ка, Настя, подбрось нам блинков, покеда нас никто не заколдовал!
        -  Чур тебя, безумный!  - испугалась Фрося.  - Нечто можно такое говорить? Как раз беду накличешь!
        -  Ништо,  - успокоил Лаврушка.  - Гляди, я за сучок держусь, стало быть, меня нечистая сила слышать не может!
        -  Дедушка, а какая еще нежить бывает?  - тихонько спросил Сеня у старика.
        -  Ох, много ее на свете, сынок! Русалки всякие: водяницы, берегини, лесовки, полудницы… А то есть еще кикиморы.
        -  А какая она, кикимора?
        -  Она домовому сродни. Только домовой живет в избе, под печкой, поелику он дышит не воздухом, а избяныи да человечьим духом. Ну, а кикимора больше по клетям да овинам прячется. Сама она мала и худа как щепочка, голова у ей с орешек, но шуметь здорова и, коли осерчает, никому не даст спать цельную ночь. Большого вреда от нее человеку не бывает, только курей она любит таскать. Одначе супротив этого имеется верное средство: в курятнике надобно повесить дырявый камень либо горлышко от битого кувшина. Уж тогда кикимора туды не сунется,
        -  Ой, чуть не запамятовала!  - воскликнула Настя.  - Лаврушенька, намедни впервой снеслась наша Чернушка. Я энто яичко супротив волков приберегла.
        -  Яйцо супротив волков?  - удивился младший из дружинников.  - Энто как же?
        -  Али ты не знаешь?  - Первое яйцо от черной курицы - энто самое вернее дело, чтобы волки твою худобу в поле не трогали.
        -  А чего же делать-то надобно с тем яйцом? Ан волка яишней кормить?
        -  Тоже скажешь! То яйцо нужно ночью разбить посредь выгона, где твоя скотина пасется. И коли сделаешь это, покеда оно свежее,  - на цельный год его силы достанет.
        -  Ну, вот, завтра в ночь я энто и обделаю,  - сказал Лаврушка.  - У нас теперя два коня, одни другого краше, да корова, княжин Насте подарок. Так что оберегаться надобно и от волков, и от дурного глазу.
        -  Ты, никак, сдурел!  - воскликнул дед Силантий.  - первый день Великого поста колдовать пойдешь и хочешь, чтобы с того колдовства прок получился?
        -  Батюшки, и правда!  - всполошилась Настя.  - В посту не можно того робить! А коли ждать, яйцо всю силу потеряет.
        -  Чего же делать-то?  - спросил Лаврушка.
        -  Энтой же ночью надобно идти,  - сказал Силантий.  - Далече ли у вас выгон-то?
        -  Какое далече! Вот, сразу за околицей, рукой подать. Давай, Настя, яйцо. Зараз я туды и схожу, а ты тута беседуй и угощайтесь, я невдолге ворочусь!  - С этими словами
        Лаврушка надел полушубок, подпоясался саблей, взял поданное Настей яйцо, завернутое в тряпицу, н вышел из избы. Перешагнув порог, он сразу же погрузился в густую тьму: стояла уже глубокая ночь и небо было затянуто облаками. Однако через минуту глаза его немного освоились с темнотой, и он бодро зашагал по направлению к выгону.
        После рассказов об оборотнях и прочей нечисти в пустом и темном поле было изрядно жутко, но все же Лаврушка благополучно добрался до его середины, разбил там чудодейственное яйцо, с молитвой вылил его содержимое на землю, перебросил скорлупки через левое плечо, как учили его сведущие люди и с чувством исполненного долга направился к Дому.
        Не успел он сделать и десяти шагов, как пошел частый снег, сразу же начавший скрывать от его глаз темные очертания посадских изб и кое-где мерцавшие огоньки. «Эге,  - подумал Лаврушка,  - так и без лешего заблудиться недолго!» Чтобы избежать этой опасности, он переменил направление и двинулся прямиком к ближайшему забору, упершись в который свернул вправо и вдоль околицы пошел к своей избе. Он был уже недалеко от дели, когда вдруг совсем близко ему почудились голоса.
        Лаврушка остановился, прислушиваясь. Да, никаких сомнений быть не могло: впереди него, очевидно, у ворот ближайшей избы, разговаривали двое мужчин, которых в хаосе мятущихся снежных хлопьев он различить не мог. «А ну послушаем, кто это и о чем точит лясы в такую ночь»,  - подумал он и, прижавшись к забору, сделал несколько бесшумных шагов в сторону разговаривающих. Оставаясь сам невидимым на фоне темного забора, Лаврушка приблизился к ним почти вплотную в теперь мог различить впереди фигуру всадника, темнеющую на улице, у ворот. Второй собеседник стоял в приоткрытой калитке и почти не был виден.
        -  Зима зимой, а гривна тоже на снегу не валяется,  - отчетливо донеслись до Лаврушки слова всадника, голос которого показался ему очень знакомым.  - Коли желаешь получить ее, надобно ехать немедля.
        -  А чаво пересказать-то надо?
        -  Козельскому князю от меня передашь, что вещий сон Андрея Мстиславича исполнился. И ничего боле.
        -  Какой такой сон?
        -  Князь знает какой, а тебе знать незачем. Так вот, завтра же выезжай и, как воротишься, получишь гривну. А ежели хоть слово лишнее кому сболтнешь, после на себя пеняй!
        -  Ну, а коли к завтрему мятель не уймется, боярин? «Ага, это Шестак,  - догадался Лаврушка,  - как есть его голос».
        -  А отец у тебя для чего колдун?  - ответил Шестак.  - Скажи ему, он мятель враз заговорит.
        -  Не всякий раз то удается, боярин.
        -  Коли не удастся,  - день переждешь. Запомнил крепко, что сказать-то надобно козельскому князю?
        -  Запомнил, боярин.
        -  Ну, так с Богом!  - с этими словами всадник тронул лошадь плетью и почти мгновенно исчез в снежной посыпи. Одновременно захлопнулась калитка, и от нее послышались удаляющиеся шаги. Постояв еще с минуту, пошел своей дорогой и Лаврушка.
        «Вот оно что!  - соображал он,  - Второй, стало быть, это Ивашка, сын колдуна Ипата. Как это я их избу сразу не распознал! Ох, сдается мне, что тут дело дюже нечисто! Завтра беспременно обо всем этом Василей Пантелеича упрежу!»
        На следующее утро Лаврушка слово в слово передал князю подслушанный ночью разговор.
        -  Ладно, ступай,  - выслушав его, ответил Василий.  - А службу твою я не забуду.
        Оставшись один, он крепко задумался. Было совершенно очевидно, что оба его дяди и Шестак находятся в постоянной связи и продолжают плести какую-то таинственную паутину. Но что за этим скрывается и что означает «вещий сон Андрея Мстиславича»,  - Василий понять не мог. «Должно быть, Шестак дает знать Титу Мстиславичу, что звенигородский князь мне кресть поцеловал,  - подумал он,  - поелику ничего иного вчера тут не было. Но почто с такой вестью спешно, в самую мятель, посылать гонца? Нет тут, пожалуй, что-то другое кроется. Ну, ладно, поживем - увидим. А за Шестаком надобно будет присматривать: видать, он не оставил мысли моих удельных взбаламутить».
        Глава 18
        Когда хану Сартаку доставили приглашение Берке-хана, проклятый Сартак ответил: «Ты мусульманин, я же держусь христианской веры и видеть мусульманское лицо для меня несчастие».
    Ал-Джузджани, афганский историк XIII в.
        При удаче путешествие из Козельска в столицу Золотой Орды можно было совершить за месяц, но у княжича Святослава Титовича оно отняло значительно больше времени.
        Прямая дорога на Сарай шла через земли Карачев-ского княжества, и потому ею нельзя было воспользоваться, не выдавая своих намерений. В целях сохранения тайны, Святославу пришлось ехать через великое княжество Рязанское, что удлиняло и без того неблизкий путь верст на пятьсот.
        Выехал княжич в конце сентября, и в дороге его захватили осенние дожди. Многочисленные в этих местах болота, легко проходимые летом, теперь превратились в неодолимые препятствия, на объезд которых приходилось тратить часы и дни. Глубокая и цепкая грязь, покрывшая дороги, позволяла лошадям идти только шагом. Святослав рассчитывал, выйдя на среднее течение Волги, спуститься к Сараю водным путем, но на его несчастье ледостав в этом году был ранний, и когда, в середине ноября, он добрался до Волги, ее уже сковывал лед.
        На измученных конях, по пустынным и диким местам, где завывали холодные ветры да волки, пришлось сделать еще около тысячи верст и лишь к концу декабря Святослав Титович, исхудалый, обветренный и озлобленный неудачами пути, прибыл в ханскую ставку.
        Новый Сарай, или Сарай-Берке, находившийся на девяносто верст ниже позднейшего Царицына, на левом берегу Волги, был основал младшим братом Батыя, ханом Берке. Сам Батый свою столицу - Сарай Вату - построил неподалеку от того места, где сейчас стоит город Астрахань. Чтобы лучше понять, почему этот богатый и цветущий город не удовлетворил хана Берке, нужно слегка коснуться истории Золотой Орды.
        Чингисхан еще при жизни своей разделил все завоеванные им земли между четырьмя сыновьями, из которых старший, Джучи-xaн, получил необъятную территорию, простиравшуюся от Енисея до Дуная, а на юге охватывавшую среднеазиатские земли, известные впоследствии под общим названием Западного Туркестана, Хорезм, Кавказ и Крым.
        Предстояло еще завершить покорение некоторых входивших сюда областей, в том числе и Руси. Это сделал в последующие годы сын Джучи, выдающийся татарский полководец Бату-хан, которого русские летописцы, беспощадно исказившие все татарские имена, называли Батыем. Это движение монгольских полчищ на запад должен был возглавить сам Джучи-хан, тоже покрытый славою воин. Завоевав Хорезм, он на некоторое время задержался там, пополняя свои силы и готовясь к походу па Европу. Но второй сын Чингисхана, Чагатай, не навидевший старшего брата, сумел убедить отца в том, что Джучи замышляет измену и подбивает побежденных хорезмийцев и кипчаков на восстание, которое он сам хочет возглавить.
        Поверив этому, Чингисхан послал в Хорезм своих людей с приказанием уничтожить непокорного сына. Осенью 1226 года его воля была исполнена: во время охоты, предательским ударом сзади, Джучи-хану был перебит спинной хребет. Стоит отметить, что те немногие сведенья о личности Джучи-хана, которые до нас дошли, рисуют довольно привлекательный образ: по своему времени, это был гуманный и смелый человек, не боявшийся говорить правду в глаза даже своему страшному отцу. Ему он был верен и предан, но не одобрял его жестокого обращения с покоренными народами. Своим великодушным отношением к подвластным ему хорезмийцам и кипчакам он и подал повод к клевете Чагатая. По смерти Джучи выделенный ему колоссальный улус должен был наследовать его старший сын Орду-Ичан.
        *Хорезм - древнее ирано-тюркское государство, позже известное под названием Хивинского ханства.
        **Кипчаки - половцы.
        ***Улус - собственно означает совокупность племен и народов, подчиненных одному хану пли князю, но подразумевает и занимаемую имя территорию. В этом смысле имеет значение удела.
        Однако этот последний, признавая превосходство своего брата Бату-хана,  - как полководца и правителя,  - совершенно добровольно уступил ему первенство и занял подчиненное положение, оставив за собой только среднеазиатские и зауральские кочевья, получившие названия Ак-Орды.
        Этот жест хана Орду-Ичана был исключительным и неповторимый в истории чингисидов, где почти каждый хан добирался до престола по трупам вырезанных им родственников. К характеристике Ичана следует добавить, что несколько позже он, по собственному почину, поделился своими владениями с младшим братом Шейбани-ханом, отдав ему зауральские степи. Батый до самой смерти глубоко почитал его и не стыдился публично оказывать ему знаки уважения, как старшему. И хотя царствовал он, имя Орду-Ичана, по его распоряжению, ставилось на первом месте во всех ханских ярлыках и иных государственных документах.
        Когда умер Батый,  - основатель огромной, независимой империи, получившей название Золотой Орды,  - ему наследовал его старший сын Сартак. Это был, по-видимому, человек мягкий,  - побратим Александра Невского и полный доброжелатель русских. И он и его жена были православными. Если бы ему было суждено дольше остаться на ханском престоле, дальнейшая история Орды, да вероятно и Руси, сложилась бы совершенно иначе. Но несколько месяцев спустя он умер от яда. Великим ханом был объявлен его малолетний сын Улагчи, при регентстве Баракчины,  - главной жены Батыя. Однако через год был отравлен и он. На золотоордынский престол вступал виновник обоих этих отравлений,  - младший брат Батыя, Берке-хан. Он был мусульманином а, сделавшись великим ханом, обратил в ислам всю подвластную ему Орду.
        Будучи ничтожеством по сравнению со старшими братьями - Ичаном и Батыем,  - Берке им завидовал и ненавидел их, в особенности Батыя, который стяжал себе славу великого полководца и «джехангира». Вступив на престол, Берке где только возможно старался унизить его память.
        *Некоторые историки называют его Ичен-Орда.
        **Aк О р д а в переводе означает Белая Орда. Но русские летописцы эту орду ошибочно называют Синей. В действительности же Кок-Ордой, т. е. Синей Ордой, называлось государство Батыя, которое в наших летописях называют Золотой Ордой. Последнее название сохраняется в этой книге во избежание путаницы.
        ***Джехангир означает «покоритель мира»,  - один из титулов Батыя.
        В татарской Орде, когда умирал семейный человек, его жен должны были разобрать ближайшие родственника. В силу этого обычая, Берке взял хатунь Баракчину, но лишь в качестве второстепенной жены, полуналожницы, а несколько месяцев спустя, якобы по подозрению в измене, утопил ее в мешке с кошками.
        Не желая признать своей столицей город, построенный Батыем, Берке основал другой,  - получавший название Сарая-Берке,  - и в течение всей жизни не жалел усилий и средств, чтобы сделать его больше, богаче и красивее прежней столицы, Сарая-Бату. И если достигнуть этого он не успел, то несколько десятков лет спустя его труды завершил великий хан Узбек, который значительно расширил этот новый Сарай и украсил его великолепными дворцами, мечетями и иными зданиями, вызывавшими восхищение современников.
        Все подвластные Золотой Орде страны внесли свою подневольную лепту в строительство этого города, порожденного завистью и чванством. Из Руси сюда сплавляли по рекам лучшие древесные материалы, с Урала шли караваны голубого гранита и отделочных камней, из Крыма везли мрамор, из Персии - ковры и драгоценную утварь для ханских дворцов. Из Хорезма привозили части старинных стен, покрытые бесценной мозаикой, из Самарканда и Бухары - целые блоки разобранных храмов, дворцов и мавзолеев, которые являлись непревзойденными по красоте и изяществу архитектурными творениями.
        Тысячи мастеров зодчества, художников, ваятелей, резчиков, древообдельцев, кровельщиков и других умельцев, привезенных сюда в качестве рабов или по вольному найму, дни и ночи работали в этом городе, воздвигая дворцы, дома и мечети, выкладывая деревянными торцами огромную площадь и улицы возле ханского дворца, украшая общественные здания и жилища татарской знати, в которые по трубам проводили воду из Волги.
        В результате этих усилий на ровной как стол местности вырос обнесенный земляным валом город с двухсоттысячным населением. По свидетельству путешественников арабов, он был так велик, что за день его нельзя было объехать на лошади. В нем было много дворцов, выстроенных из голубого камня-гранита а из разноцветного мрамора либо сплошь выложенных синими, желтыми или красными изразцами, с золотой отделкой. Красотою и богатством украшения выделялись здания монетного двора, общественных бань, арсенала, оружейных мастерских, мавзолеев и медресе. Было здесь несколько десятков великолепных мечетей, с тонкими минаретами, взлетающими к небу, как пламенная молитва фанатика-дервиша. Были пять православных церквей, католический костел, храмы буддийские, конфуцианские, браминские, шаманские и всех прочих существующих в Азии религий.
        Это было полное смешение всех мыслимых архитектурных стилей и форм, где русское стояло рядом с египетским, а китайское - с византийским или мавританским. Но вся эта хаотическая смесь создавала городу какое-то свое собственное, оригинальное и отнюдь не отталкивающее лицо. Некоторые восточные историки, побывавшие в Сарае-Берке, называют его одним из красивейших городов их времени.
        Однако, несмотря на это. Старый Сарай, являвшийся крупным торговым и ремесленным центром, долго еще сохранял свое значение, и несколько ханов, следующих за Берке, предпочитали держать свою ставку там. Только Узбек, пятьдесят лет спустя, окончательно перенес столицу Золотой Орды в Сарай-Берке, обязанный ему своим блестящим завершением.
        Расцвет этого города обуславливался также его географическим положением: через него шли все важнейшие пути караванной торговли Европы с Азией. Сюда стекались пряности из Индии, ковры из Персии, меха из Сибири, парча и пурпур из Византии, хлеб из Киевщины, сукна из Фландрии, драгоценная утварь из Венеции, оружие из Дамаска, тропические фрукты из Египта, виноград из Крыма, вина из Франции, Венгрии и Грузии.
        Европейским купцам не нужно было больше ездить в Китай за шелками,  - их можно было всегда купить на рынках Сарая, где каждый находил к тому же спрос на свои собственные товары. Сарай-Берке сделался как бы центральным базаром Европы и Азии. Генуэзские, венецианские, византийские, русские, китайские, еврейские, армянские и прочие купцы имели тут собственные караван-сараи, то есть обнесенные высокими стенами кварталы, где находились их жилища, склады, постоялые дворы и рынки. В Сарае-Берке можно было встретить торговца любой национальности и купить все что угодно, начиная с прекрасной восточной рабыни и кончая лучшими шампанскими винами.
        *Медресе - мусульмане к не училища высшего порядка, куда поступали юноши, уже окончившие низшую школу. Кроме духовных наук, тут преподавала и общеобразовательные.
        Богатство города, помимо торговли, постоянно умножалось продуктами грабежа и поступающей дани. Десятую часть достояния всех покоренных татарами стран и народов всасывала в себя Орда. Сами татары вырабатывали очень немного товаров, и в отличавшихся к тому же ни богатством выбора, ни мастерством производства. Войлок, кожи, шорные изделия, грубые шерстяные ткала, примитивная керамика, оружие и кумыс - вот все то, что они умели производить своими руками и чем, собственно, ограничивались их потребности воинов и кочевников.
        Богатство ордынца измерялось главный образом количеством его коней. У каждого рядового воина их было не меньше двух, у начальников, даже невысоких, они исчислялись табунами. Великолепная татарская лошадь, резвая и выносливая, давала кочевнику почти все, что ему было нужно: еду, питье, жилище, средство передвижения, залог победы над врагом и возможность грабежа. Излишки своего конского поголовья Орда продавала в Индию.
        Конечно, Сарай производил множество всевозможных товаров и изделий отличного качества, поступавших как на внутренний, так и на внешний рынок. Но все это делалось руками огромного количества ремесленников-рабов, которых татары тщательно отбирали в покоренных ими землях и отправляли в Орду. Среди них было немало людей исключительно высокого мастерства. Так, например, русский золотых дел мастер и резчик по кости, Кузьма, из Сарая был специально вызван в монгольскую столицу Каракорум, где сделал императору Гунж-хану трон из слоновой кости и золота, долго изумлявший всех непревзойденной тонкостью своей работы. Труд искусных умельцев в Орде хорошо оплачивался, обычно все она быстро выкупались из рабства, имели в Сарае свои дома и достигали благосостояния, иногда, по-видимому, значительного. Но свидетельству католического прелата Плано Карпипи,  - главы посольства, которое папа Иннокентии Четвертый отправил к Гунж-хану,  - этот самый русский мастер Кузьма, находившийся в то время в Каракоруме, приютил у себя и
более месяца содержал на свой счет папское посольство, ожидавшее приема у императора.
        Простых ремесленников селили в Сарае отдельными кварталами, распределяя их по отраслям мастерства и вовсе не считаясь с национальностью. Были отдельные кварталы и улицы кузнецов, оружейников, шерстобитов, кожевников, медников, гончаров, ткачей, резчиков я других. В каждом из таких ремесленных центров были свои торговые ряды, кроме того, в городе имелась огромная площадь для общих базаров. Дома более зажиточных людей и знати были выстроены из камня, жилища ремесленников - из самана и глины. По мере удаления от центральной части столицы к ее окраинам улицы становились все уже и грязнее, дома лепились все теснее Друг к другу. Садов в Сарае не было вообще, он был совершенно лишен каких-либо признаков зелени. Посреди города находился большой, искусственно сделанный пруд, но вода в нем была загрязнена и для питья не годилась. За исключением высшей знати, имевшей водопроводы, все население города вынуждено было питьевую воду возить из Волги или покупать на улицах у водовозов.
        Татары медленно и с трудом привыкали к оседлой городской жизни. Едва лишь наступало тепло,  - все монгольское население города, включая и самого великого хана, выкочевывало в юрты, шатры и кибитки, которые по обоим берегам Волги покрывали все видимое глазу пространство вокруг столицы. В течение целого лета огромный город казался наполовину вымершим, и только лишь с наступлением осенних холодов кочевники постепенно возвращались в свои дома, да и то не все: многие оставались зимовать в юртах, по ту сторону городского вала.
        Привычка к походным условиям жизни была у татар так сильна, что некоторые ханы, включая и Батыя, на зиму приказывали в одном из залов своего дворца устанавливать шатер, в котором и проводили большую часть времени.
        Глава 19
        А пошлины ему, Феогносту-метрополиту, платить не падобе, ни подвод, ни кормов, никаков дар ни почестия не воздавать никоому, А земель его, ни вод, ни огородов, ни садов, ни мельниц, ни людей его ни кто да не заимеет, ни истомы творит, ни возьмет у них ничего. И кто того не соблюдет, смерти да побоится. А ты, Феогност-метрополит, за нас молитвы Богу воздавай.
    Царица Тайдула, из ярлыка ,данного ею митрополиту Феогносту в 1351 г.
        По прибытии в Сарай княжич Святослав прежде всего отправился в русский квартал, разыскал там брянского купца Зернова, с которым Тит Мстиславич вел кое-какие торговые дела, и при его содействии в тот же день нашел вполне приличное помещение для себя и своих людей.
        Это был небольшой каменный дом, в средней части города, с двориком и сараями, в которых удалось разместить слуг и лошадей. Сам Святослав Титович и сопровождавшие его пожилой сын боярский Степан Колемин, вместе с привезенными дарами, поместились в двух низких, но просторных горницах дома. Их убранство непритязательному козельскому княжичу показалось даже роскошным: полы и стены почти сплошь были закрыты пестрыми коврами, на широких и низких диванах лежало множество шелковых подушек, а на стоявших по углам резных деревянных этажерках была расставлена узорчатая керамика, бронзовые светильники и малахитовые безделушки. Круглые полированные столы возвышались над полом едва на четверть,  - за ними ели сидя на подушках, прямо на полу, поджав под себя ноги.
        Но что в зимнюю пору было едва ля не самым важным,  - в одной из горниц имелось отличное отопление: это была сложенная из камня печь, от которой дым и горячий воздух проходили по широкому глиняному дымоходу вдоль внутренних стен. Только лишь при виде татарского топлива Святослав брезгливо поморщился: дрова тут стоили чрезвычайно дорого и почти все дома отапливались аргалом.
        Помывшись в бане у купца Зернова и отоспавшись после утомительного путешествия, княжич приоделся а отправился к местному православному епископу, чтобы завязать полезное знакомство, а заодно разузнать кое-что о характере хана Узбека, придворных порядках и приближенных к хану лицах, посредничеством которых можно было бы воспользоваться. О цели своего приезда он решил, до поры до времени, распространяться как можно меньше.
        Владыка Даниил, епископ сарайский и подольский, был еще не старый человек, высокого роста и представительной наружности. Его проницательные, светящиеся умом глаза, казалось, просматривали собеседника насквозь. Оп был ставленником великого князя московского, Ивана Даниловича, а последний умел подбирать людей, особенно для таких ответственных мест, как ханская ставка, куда все соперничающие русские князья приезжала с жалобами друг на друга, а чаще всего на самого Ивана Даниловича. При том неизменном уважении, которым пользовалось у татар русское духовенство, сарайский епископ в глазах хана имел порядочный вес и часто своими силами мог защитить в Орде интересы московского князя. Если же случай того требовал, он своевременно оповещал Москву.
        *Аргал - кизяк, плитки из высушенного взвоза.
        Епископ принял княжича несколько настороженно: он знал, что русские князья в Орду зря не приезжают. Однако, когда Святослав, назвавши себя, подошел под благословение, почтительно поцеловал ему руку и от имени отца своего просил принять в дар массивную золотую чашу для сарайской епархиальной церкви,  - владыка смягчился, а из дальнейшего разговора понял, что это сравнительно мелкий проситель, не имеющий никакого отношения к московским делам. Он благосклонно вступил в беседу с козельским княжичем и несколькими ловко поставленными вопросами прижал его к стене: Святославу стало ясно, что нужно или развязывать язык, или стяжать недоверие владыки и лишить себя его возможного содействия. Почти без колебания он избрал первое.
        Рассказав о цели своего приезда, карачевские дела он осветил, разумеется, по-своему: о духовной грамоте князя Мстислава Михайловича ее обмолвился и словом, а просто сказал, что ввиду тяжелой болезни большого князя, его брат, Тит Мстиславич, как следующий по старшинству, заранее желает оформить у хана свои права наследия, дабы избежать смуты и усобицы, если кто-нибудь из младших князей вздумает эти права оспаривать. Владыку Даниила, которого дела окраинных княжеств интересовали весьма мало, это объяснение вполне удовлетворило. Он, в свою очередь, осветил Святославу положение дел в Орде и дал ему несколько полезных советов.
        Возвратившись домой, Святослав Титович глубоко задумался. От епископа он узнал, что получить у хана прием будет очень трудно, ибо раздраженный нескончаемыми распрями северных князей, то и дело приезжающих в Орду с жалобами и доносами друг на друга,  - Узбек последнее время никого из русских на глаза к себе не пускал. В подтверждение этого владыка сослался на пример тверского княжича Федора Александровича, который уже более двух месяцев жил в Сарае, тщетно домогаясь приема.
        Но сидеть ожидая у моря погоды было нельзя. Святослав отлично понимал, что в его миссии быстрота является залогом успеха: если умрет Пантелеймон Мстиславич и до хана дойдет весть о том, что в Карачеве мирно княжит его сын Василий,  - дело заговорщиков будет обречено на провал. Надо было добраться до Узбека теперь же, во что бы то ни стало, а для этого необходимо было заручиться помощью влиятельных лиц.
        Прежде всего следовало добиться приема у хатуни и путем подарков постараться склонить ее на свою сторону. Святослав знал, что хан Узбек женат на дочери византийского императора Андроника, и был уверен, что именно с нею ему придется иметь дело. К его большому удивлению, владыка Даниил сказал, что никакого влиянии на хана она не имеет и что в особой милости у него молодая, недавно взятая им жена Тайдула. Но к ней тоже нужно было найти какой-то подход. По словам епископа, особым расположением хана пользовались темники Абдулай и Киндык. Последнего сейчас в Сарае не было, и княжич решил начать с Абдулая.
        На следующий день Святослав отправился к нему, в сопровождении сына боярского Колемина, хорошо говорившего по-татарски, и двух слуг, несших подарки.
        Абдулай жил неподалеку от ханского дворца, в красивом, мавританского стиля доме, который и но внешности, и по внутреннему убранству тоже смело можно было назвать дворцом. Но старый воин, всю жизнь проведший в походах, в глубине души не очень радовался этому великолепию. Задумчиво бродя по обширным, неизвестно для чего нужным залам своего дворца и с опаской переставляя ноги, разъезжающиеся на скользком паркете, он с грустью думал о прелести войлочного шатра, где все так привычно и удобно, где каждая вещь всегда находится под рукой. Но что доделаешь?  - Великий хан желает, чтобы татарские князья, его приближенные, жили теперь во дворцах, а воля великого хана - это воля Аллаха…
        Русского княжича Абдулая принял сразу, по долгой практике зная, что подобные посетители не являются с пустыми руками.
        В большой, сплошь убранной дорогими коврами комнате, куда его провели, Святослав увидел пожилого одноглазого татарина, сидящего, поджав ноги, на низком диване. Приложив руку ко лбу и сердцу, княжич поклонился Абдулаю и сказал несколько слов стоявшему сзади Колемину. Последний выступил вперед и, в свою очередь низко поклонившись, перевел по-татарски, что сын козельского князя Святослав находясь в Орде, счел своим долгом лично приветствовать столь славного баатура, как эмир Абдулай, о воинской доблести и мудрости которого знает вся Русь.
        Добродушно кивнув головой, татарин указал гостю на стопку подушек, лежавшую рядом, и сказал на довольно сносном русском языке: - Садись, князь. Я не раз бывал на Руса Инемного знаю ваш язык. Хорошо ли доехал ты?
        *Т е м н и к - командир десятитысячного отряда, тумена.
        **Баатыр, богадур, батырь - витязь, богатырь.)
        Святослав ответил, что доехал он вполне благополучно, и сделал знак слугам, стоявшим у двери. Те подошли и с низ КИМИпоклонами положили к ногам Абдулая дамасскую саблю в драгоценных ножнах и пачку в сорок бобровых шкурок. Единственный глаз татарина заискрился удовольствием. Почти не обратив внимания на меха, он взял саблю, вынул ее из ножен и с видом знатока внимательно осмотрел клинок. ПОТОМосмотрел и ножны и, поцокав языком, промолвил:
        -  Спасибо, князь. Ты не мог сделать лучшего подарка старому воину. Садись же и поведай, что привело тебя к НАМ? - Затем он громко крикнул что-то по-татарски, и через минуту двое слуг внесли и расставили на круглом столе достархан: кумыс в серебряном кувшине, варенные в меду фрукты, финики, орехи и другие сласти.
        Абдулай сам налил княжичу кумыса, и Святослав, мастерски скрывая свое отвращение, бережно принял кубок и осушил его до дна. Он знал, что тут недопустимы никакие вольности: кумыс считался у татар священным напитком, отказаться от него значило смертельно оскорбить хозяина, а непочтительно о нем отозвавшись или пролив, хотя бы нечаянно, на землю,  - можно было поплатиться головой.
        Выполнив сей неприятный долг Изакусив кусочком рахат-лукума, Святослав вкратце рассказал о цели своего приезда и выразил надежду, что «достославный эмир,  - верную службу и мудрые советы которого по справедливости СТОЛЬвысоко ценит великий хан»,  - поможет ему в этом ДЕЛЕ.
        Абдулай задумался, поглаживая пальцами свои жидкие висячие усы. Он не хотел обманывать Святослава или обещать ЕМУто, чего не сможет исполнить, ибо, как всякий татарин, по натуре был глубоко честен. Правда, эта татарская честность носила несколько своеобразный характер и потому ускользнула от внимания русских летописцев, бывших к тому же Далеко не беспристрастными судьями. Для них татарин был прежде всего поработителем родины, «поганым», и для его описания существовала только одна краска - черная.
        *Достархан - угощение, сладости.
        ** Кумыс - хмельной налиток, приготовляемый из перебродившего молока. В переводе означает «серебряное питье».
        Не подлежит, конечно, никакому сомнению, что самый беззастенчивый и жестокий грабеж во время военных и карательных действий был у ордынцев вполне обычным явлением. С их точки зрения, это и было то, ради чего воюет воин. Это была законная плата за тяжелую службу и смертельный риск ого ремесла, ибо никакого иного вознаграждения он не получал. Но в то же время воровство, мошенничество, обман в торговой сделке и даже простая ложь были в Орде почти неизвестны. За бесчестный поступок, даже вполне обычный и широко практикуемый среди других народов, татарина ожидала беспощадная казнь. Честность была, пожалуй, самой сильной чертой татарского характера,  - она прошла через века и сохранилась до наших дней. В дореволюционное время каждая приволжская рабочая артель, отправляясь па заработки, старалась включить в свой состав какого-либо татарина, чтобы доверить ему денежную и хозяйственную часть: его национальность служила гарантией того, что ни одна копейка не пропадет и никто не будет обижен.
        Ордынцы любили подарки, но хорошо понимали, что даются они не от порыва душевных чувств, а что в обмен потребуется какая-то услуга, И обещав оказать ее, татарин, по мере сил и возможностей, старался свое обещание выполнить. Поэтому Абдулай, после довольно долгого раздумий, сказал:
        -  Плохое время ты выбрал. Великий хан Узбек, да живет он тысячу лет, сильно гневен на русских князей. Трудно будет устроить, чтобы он тебя принял. Я это сделаю, но нужен подходящий случай, и обманывать тебя не хочу: ждать придется, может быть, долго. Хану я хорошо о тебе скажу. Только смотри: великий хан, да продлит Аллах его драгоценные дни, справедлив, и если твое дело правое,  - обиженным от него не уйдешь. А коли ты с обманом и неправдой пришел,  - пеняй потом на себя.
        Святослав рассыпался в благодарностях и заверил, что дело его никакого обмана в себе не таит. Затем сказал, что отец его, князь козельский, много слышавший о непревзойденной красоте и мудрости хатуни Тайдулы, прислал ей поклон и подарки, которые теперь же нужно передать по назначению. Абдулай понимающе улыбнулся.
        -  Ну, это легче сделать,  - сказал он.  - Хатунь Тайдула, да сохранит Аллах красоту ее на долгие годы, любит русских и любит подарки. Ты будешь извещен о дне, когда она пожелает тебя принять.
        С витиеватыми выражениями благодарности и щедрыми пожеланиями всех милостей Аллаха Святослав простился с темником. После этого разговора настроение его заметно повысилось. «Один пособник уже есть,  - с удовлетворением думал он - и дело мое, кажись, налаживается. Худо только, ежели ждать придется долго… Ну, ничего,  - впереди еще Тайдула. Коли придусь ей по душе, она небось сумеет дело ускорить, Абдулай-то еще когда свой случай найдет, а она, поди, всякую ночь тот случай имеет!»
        В ожидании приема у Тайдулы Святослав Титович верхом, а иногда и пешком, прогуливался по городу, дивясь его величине и с любопытством приглядываясь к окружающему. Самым большим городом, какой оп до сего времени видел, был Смоленск,  - теперь он казался ему жалкой деревней в сравнении с Сараем. Все для него было тут ново, все поражало своей необычностью.
        За исключением церквей, он никогда не видел ни одной каменной постройки, а здесь не было ни одной деревянной. В Козельске даже появление какого-нибудь заезжего поляка было событием, а тут на улицах и площадях, кроме татар и русских, сотнями толкались арабы, греки, персы, китайцы, половцы и Бог весть кто еще, и никто тому нимало не дивился. Он никогда не мыслил, что вода представляет собой какую-то ценность, а здесь ее возили по городу в огромных глиняных кувшинах и продавали за деньги. И притом возили не на лошадях, а па верблюдах. Святослав их никогда прежде не видел и потому к первому же подошел вплотную, чтобы рассмотреть забавного урода поближе. Очевидно, этот осмотр затянулся дольше, чем требовали правила верблюжьего приличия, ибо флегматичное животное, пожевав губами, пустило вдруг в княжича ловко нацеленный плевок, после которого прогулку пришлось прекратить и идти мыться и переодеваться.
        Но самым интересным были огромные базары, где люди говорили на множество языков, но все же как-то сговаривались и понимали друг друга. А о товарах уж и говорить нечего: Святослав в жизни своей не видел и сотой доли того, что было тут выставлено. Он часами ходил по рядам, рассматривал изумительной выделки индийскую парчу, оружие, выкованное лучшими мастерами Востока, замечательные венецианские доспехи, делающие воина совершенно неуязвимым, стеклянную и золотую посуду тончайшей художественной работы, великолепные персидские ковры, драгоценные украшения и безделушки и множество иных вещей, назначения которых он иногда и не знал. Кое-что щупал руками, даже торговался, но не покупал ничего: был прижимист, в отца.
        Так прошло дней десять. Святослав начал уже беспокоиться,  - не обманул ли его Абдулай, когда наконец от имени последнего явился нукер с извещением, что хатунь Тайдула примет русского княжича завтра, за час до полудня. Он пояснил, что прием состоится в ханском дворце, куда надлежит войти через боковой, восточный вход, предъявив начальнику караула серебряную пайцзу, которую тут же вручил Святославу.
        На следующий день, немного раньше назначенного часа, Святослав Титович, одетый во все самое лучшее, сверкающий золотым шитьем, в сопровождении своего переводчика и слуг с подарками, находился уже в покоях Тайдулы.
        Комната, где его оставил битакчи, поразила княжича своим великолепием. В отличие от всего, что он до сей поры видел в богатых татарских домах, стены ее, вместо ковров, были сплошь покрыты бирюзового цвета мозаикой, со сложнейшим серебряным узором. Сводчатый потолок был темно-голубого цвета, и с него свисала на серебряной цепи своеобразная люстра, составленная из семи масляных светильников, сделанных из полупрозрачного опалового стекла с голубой и серебряной росписью. На светлом паркетном полу, который был инкрустирован перламутром, перед каждым из двух стоящих здесь диванов лежало по шкуре белого медведя.
        Убранство комнаты дополняли разбросанные по полу высокие шелковые подушки, служившие сидениями, выложенный слоновой костью полированный столик орехового дерева и несколько таких же этажерок, уставленных драгоценными вещицами. Святослав собирался их как следует рассмотреть, но не успел, ибо в этот миг появился битакчи и торжественно объявил, что лучезарная хатунь Тайдула, на которой неизменно почивает милость Аллаха, сейчас осчастливит своим появлением тех, кто достоин высокой чести ее увидеть.
        С этими словами битакчи широко распахнул двери и, сделав шаг в сторону, сложился почти вдвое в почтительном поклоне. В сопровождении двух богато одетых пожилых монголок в комнату вошла совсем молодая, высокая и стройная женщина, в которой лишь слегка косой разрез больших и лучистых глаз да угольно черные волосы изобличали татарку. Тонкие, круто взлетающие брови, безукоризненной формы нос, маленький, изящно очерченный рот и все остальные черты ее юного лица, почти нетронутого белилами и румянами, гармонично складывались в такое чарующее целое, что сразу становилось понятным, почему ею пленился суровый пятидесятилетний хан, никогда не знавший недостатка в прекраснейших женщинах.
        *Нукер - дружинник, служилый дворянин.
        **П а й ц з а - серебряная, золотая я ли бронзовая пластинка, с выгравированной на ней подписью. Служила как бы отрывной грамотой или пропуском.
        ***Б и т а к ч и - дворцовый чиновник, придворный.)
        Одета она была в расшитый серебром голубовато-серый китайский халатик, из-под которого виднелись вишневого шелка шальвары и серебряные туфельки на высоких голубых каблуках. Вместо «бокки» - громоздкого головного убора знатных татарских женщин - на ней была низкая бархатная шапочка, расшитая жемчугом и украшенная пером серебристой цапли. Драгоценностей на ней, вопреки обычаю, тоже было не много: два-три кольца с крупными самоцветами, жемчужные серьги да золотой браслет, в виде змеи, обвивающий ее левую руку.
        С красотой внешности у Тайдулы сочеталась красота души, и порабощенная татарами Русь ей многим обязана. При хане Узбеке она еще не играла заметной политической роли, но когда два года спустя Узбек умер, Тайдула сделалась главной женой его сына, хана Джанибека, на которого приобрела заметное влияние. Она всегда с симпатией относилась к русскому народу, а после того как московский митрополит Алексей чудесным образом вернул ей потерянное зрение,  - превратилась в неизменную и пламенную заступницу за русских. И если ее мужа даже русские летописи, далеко не снисходительные к татарам, нарекли Джанибеком Добрым, то в этом заслуга Тайдулы.
        Джанибек, сам по себе, отнюдь не был добрым: с татарами, и в том числе со своими родными братьями, он расправлялся с отменной жестокостью. Но, благодаря Тайдуле, в течение пятнадцатилетнего царствованья Джанибека, а потом и двух его сыновей, Бардибека и Науруза, при которых она сохранила свое влияние на государственные дела,  - Русь, по словам летописцев, «дышала свободно» и ни один русский князь не был казнен.
        Особенное покровительство оказывала она русской Церкви в православному духовенству. Из семи дошедших до нас ханских ярлыков, расширяющих права и привилегии русской Церкви, три выданы лично ею, а четвертый - ханом Бардибеком, несомненно по ее ходатайству. Последние годы жизни она почти безвыездно жила в городе Туле, окруженная русским духовенством, и весьма возможно, что втайне приняла православие.
        Увидя вошедшую хатунь, Святослав собирался отвесить низкий восточный поклон, но вместо этого, то ли пораженный ее красотой, то ли решив, что маслом кашу не испортишь,  - он, почти неожиданно для самого себя, повалился на колени и поцеловал пол у ее ног, как это делали перед членами ханcкой семьи татары.
        Встань, князь,  - сказала Тайдула по-татарски,  - встань и скажи, что привело тебя ко мне?
        Колемин сейчас же перевел ее слова. Когда Святослав поднялся и взглянул на ханшу, она уже сидела на диване, подобрав под себя ноги.
        Путаясь в словах и сбиваясь, оробевший княжич кое-как объяснил, что приехал в Орду по делу своего отца, князя козельского, и так как дело это очень спешное, он просит прекраснейшую и мудрую хатунь помочь своим влиянием, чтобы великий хан принял его возможно скорей. Потом, вспомнив вдруг, что не с этого следовало начинать, добавил, что отец его, много наслышанный о ее несравненных достоинствах, шлет ей низкий поклон и скромные подарки, которые он счастлив лично положить к ее ногам.
        С этими словами он обернулся к слугам, и те, приблизившись к дивану и преклонив колени, положили перед ханшей две дюжины драгоценных шкурок черной, с проседью, лисы и открытый ларец из слоновой кости, в котором лежало ожерелье из крупных розовых жемчужин и две золотые застежки, украшенные рубинами.
        Вопреки ожиданию Святослава Тайдула не проявила особого восторга при виде этих дорогих подарков. С таким видом, словно делает это скорее из вежливости, чем из любопытства, она вынула из ларца ожерелье, немного полюбовалась игрой жемчужин и положила его обратно. Затем на мгновение погрузила свои топкие пальцы, с посеребренными ногтями, в груду лежавших перед нею мехов и сказала:
        Передай мою благодарность и ответный поклон твоему почтенному отцу, да продлит Аллах его дни. Я не сомневаюсь в том, что милостивый и справедливый хан, наш повелитель, исполнит его просьбу, но какое влияние может оказать слабая женщина на того, чья государственная мудрость сияет над нами как солнце! Поверь, что тот день и час, когда великий хан тебя примет, будет наиболее угоден Аллаху. Я же со своей стороны могу лишь желать, чтобы это случилось скорее.
        *По просьбе Тайдулы хан Джанибек дал ей город Тулу в качестве личного удела.
        Задав Святославу еще два-три незначительных вопроса, Тайдула поднялась и отпустила его довольно холодным кивком головы. Отвешивая поклоны и бормоча пожеланий, княжич выпятился за дверь, чувствуя, что его подарки пропали даром и что он не произвел здесь выгодного впечатления.
        В этом он не ошибся. Едва за ним закрылась дверь, на прекрасное лицо ханши наползла брезгливая улыбка. Судя по тем князьям, которых она видела до сих пор, у нее сложилось мнение, что русские - это красивые, сильные и мужественные люди, не роняющие своего достоинства даже перед лицом грозного хана Узбека. А этот невзрачный рыжий человек, униженно пресмыкавшийся перед нею, был так на них непохож!
        -  Не знаю, каков его отец,  - сказала хатунь своим приближенным,  - но сын мне совсем не нравится. И помощи моей просил он едва ли для доброго дела. Уберите это,  - добавила она, небрежно поведя головой в сторону подарков, и быстро вышла из комнаты.
        Глава 20
        Для княжича Святослава потекли нудные дни ожидания. Прошел январь, а никаких перемен в его положении не было. Через несколько дней после приема у Тайдулы он снова был у Абдулая, на которого возлагал теперь все свои надежды. Но ответ эмира был мало утешительный: подходящего случая говорить с ханом у него еще не было и надо ждать.
        В начале февраля, обуреваемый нетерпением и тревогой, княжич опять отправился к Абдулаю и, думая, что, может быть, мало ему дал, прихватил с собой золотой кубок и богато оправленный кинжал. Татарин с благодушным видом принял подарки, но снова ответил, что надо ждать. А когда разочарованный Святослав принялся настаивать, ссылаясь на важность и спешность своего дела, Абдулай невозмутимо ответил:
        -  Я думал, что ты благоразумен, князь. Ты приехал по важному делу,  - зачем же так спешишь провалить его? Я знаю, что великий хан сейчас гневен, потому и жду. Но коли ты того хочешь, завтра же скажу ему о тебе. Только на себя пеняй, ежели, вместо приема, хан прикажет тебе убираться из Орды.
        Разумеется, Святослав этого не захотел и больше не надоедал Абдулаю, поняв, что нужно запастись терпением. Чтобы убить медленно тянувшееся время, он с утра до вечера бродил по городу, но шумные базары центра ому прискучили, и он стал посещать более отдаленные кварталы, с любопытством приглядываясь к особенностям местной жизни.
        Его сильно удивляла праздность, которой тут предавались мужчины. Татарин считал, что его дело - война, и почти все хозяйственные и домашние работы лежали в Орде на рабах и на женщинах. Однако в положении последних не было заметно приниженности, обычной для других мусульманских стран. Женщина здесь не закрывала своего лица чадрой и не вынуждена была прятаться от посторонних: она пользовалась полной свободой и в правах была равна мужчине. В решении семейных и родовых дел ее голос нередко получал перевес.
        В заседаниях курултая как нам известно из многих сохранившихся документов, ханские жены принимали участие наравне со своими мужьями. Бывала случаи, когда женщина стояла во главе государства. Так, например, на императорском престоле в Каракоруме, после смерти Куинэ, внука Чиигисхана, в течение нескольких лет находилась императрица Огюль-Гаймиш. В царствовапье малолетнего хана Улагчи, как уже было упомянуто. Золотой Ордой правила вдова Батыя, Баракчина. В семидесятых годах четырнадцатого столетия в Сарае чеканила свою монету Тулюбек-ханум.
        Не раз заходил Святослав и в кварталы ремесленников - рабов. Собственно, многие из них уже не являлись рабами: рабство у татар не было наследственным и сын раба, рожденный в Орде, становился свободным человеком. Если он был хорошим ремесленником,  - мог оставаться городе и работать за свой собственный счет, платя установленный налог. Если он ничего не умел делать и не обнаруживал желания стать воином,  - ему давали землю и кое-какую помощь, превращая его в «сабанчи», то есть полу крепостного крестьянина.
        *Курултай - верховный совет ханов н татарской знати, созываемый иногда для решения особо важных государственных а династических дал.
        **К у и н э - имя, которое принял Гуюк-хан, вступивший на монгольский императорский престол.
        Рабыня, на которой женился татарин, немедленно получала свободу. Это право распространялось и на простую наложницу, если она становилась матерью, ибо, по татарскому закону, в этом случае она автоматически превращалась в законную жену отца своего ребенка. В силу такого положения, незаконнорожденных детей в Орде не существовало.
        Пленников, захваченных во время войн и набегов, татары пригоняли в Орду и здесь, прежде всего, отсортировывали хороших ремесленников. Их, первые два-три года, держали под крепким караулом и заставляли работать, причем весь доход от их подневольного труда шел в пользу хана и государства. Потом их обычно переводили на своего рода оброк, то есть предоставляли им жить и работать самостоятельно, выплачивая в ханскую казну определенную сумму деньгами или произведениями своего мастерства. В этот период строгого наблюдения за ними уже не было, бежать не составляло особого труда, но на это отваживались весьма немногие: без специального пропуска иностранцу было почти немыслимо выбраться из Орды, а в случае поимки - беглого раба ожидала жестокая казнь.
        Что касается остальных пленных, то частично их раздавали воинам для домашних услуг, а всех прочих продавали в рабство в другие страны, главным образом в Египет.
        Святослав с некоторыми русскими ремесленниками вступал в беседы и расспрашивал о их житье, но ответы получал довольно разноречивые. Многие жаловались на тяжелую жизнь и умоляли помочь им отсюда вырваться, другие говорили, что жить и тут можно, а некоторые искусные умельцы в Орде преуспевали и своим положением были довольны. Однако почти все испытывали тоску по родине и по мере возможности копили средства, в надежде когда-нибудь выкупиться. На жестокое обращение жалоб почти не было.
        Однажды в русском торговом квартале, покупая что-то у купца Зернова, княжич столкнулся у прилавка с высоким и статным мужчиной, лет двадцати трех. Русые волосы и голубые глаза сразу изобличали в нем соотечественника, а богатое одеяние и барственные повадки не оставляли сомнении в том, что он принадлежит к высшей знати. Еще раньше чем Зернов их познакомил, Святослав догадался, что это и есть тверской княжич Федор, о котором говорил ему епископ.
        Это нечаяннее знакомство сперва вызвало в нем скрытую досаду: как всякий человек, сознающий, что творит подлое дело, он старался держаться в тени и избегать встреч, благодаря которым на Руси могла открыться его некрасивая роль. Но раз уж факт совершился, делать было нечего. К тому же веселый и добродушный тверич произвел на Святослава приятное впечатление в вдобавок показался ему человеком недалеким.
        От Зернова они вышли вместе, и Святослав Титович, живший поблизости, пригласил к себе тверского княжича, на что последний охотно согласился, ибо тоже изнывал в Орде от бесплодного ожидания и смертельной скуки.
        В скором времени они уже сидели у горящей печки, около круглого татарского стола, поднятого слугами Святослава на нормальную высоту. На столе стояла большая сулея старого грузинского вина и блюдо с жареной бараниной.
        -  Не обессудь, князь,  - сказал Святослав.  - Ежели бы ты к нам в Козельск пожаловал, я бы тебя не так принимал. Но эти басурманы и есть толком не умеют. Чай, сам знаешь,  - кроме проклятой кобылятины да баранины трудно здесь и сыскать что-нибудь. Впрочем, вино у них доброе.
        Федор Александрович поспешил заверить, что столь приятная встреча для него дороже всяких угощений, и приналег на вино и баранину, обнаружив изрядный аппетит и весьма общительный характер.
        Завязалась беседа. Святослав, не собираясь вдаваться в подробности, сказал гостю, что приехал в Орду по поручению отца, которому по старшинству надлежит получить ярлык на большое княжение в Карачеве, после умирающего князя Пантелеймона Мстиславпча. Но к его удивлению, тверской княжич оказался гораздо осведомленнее, чем он предполагал.
        -  Погоди, Святослав Титович,  - перебил он,  - да ведь у князя Пантелеймона был сын Василей. Сказывали у нас, что последние годы он-то и правил княжеством, вместо хворого отца своего. Встречал я кое-кого из карачевцев,  - они на него не нахвалятся. Неужто помер он?
        -  Жив он, чего ему сделается?  - с неудовольствием ответил Святослав.  - Только по духовной грамоте деда моего, Мстислава Михайловича, после князя Пантелеймона отцу моему надлежит в Карачеве княжить,  - соврал он.
        -  Ну, коли так, дело иное. Только думается мне, что ежели народ княжича Василея столь крепко любит, не обойдется у вас без усобицы.
        -  Какая может быть усобица, коли у родителя моего будет Узбеков ярлык на княжение?
        -  Э, брат, не думай! Вон у нас с Москвой, как раз через эти самые ханские ярлыки, более тридцати годов свара идет, да какая! Сколько княжьих голов уже в ней слетело, а конца еще и не видно!
        -  Расскажи, Федор Александрович, что у вас там творятся,  - попросил Святослав, обрадованный возможностью отвести разговор подальше от карачевских дел.  - До нас слухи разные доходят, а чему верить - иной раз и не знаем. А наиглавное,  - с чего это пошла промеж вас столь лютая вражда?
        -  Ну, коли все рассказывать, так нам и седмицы не хватит,  - промолвил Федор,  - а вкоротке изволь, ежели хочешь… Чай, ведомо тебе, что, начиная с прапрадеда моего, Всеволода Юрьевича, прозванного Большим Гнездом, великое княжение все время в нашем роду было. Промеж собой у нас, вестимо, кое-какие распри из-за старшинства случались, но из сторонних князей ни один к великому княжению тянуться не дерзал. В году от сотворения мира шесть тысяч восемьсот тринадцатом вступил на тверское княжение дед мой Михайло Ярославич и, как водится, поехал в Орду, к хану Тохте за ярлыком. Только глядь,  - а там уже московский князишко Юрий Данилович торчит и тоже ярлык на вели кое княжение просит! А Тохта и рад: кто, говорит, больше заплатит, тому и дам ярлык! Ну, у Москвы в ту пору кишка еще была тонка, и ярлык на великое княжение получил мой дед, хотя и не дешево это ему стало.
        -  Известное дело,  - продолжал Федор, отхлебнувши вина - дед на Москву распалился изрядно. Еще бы! Он самым могучим был на Руси государем, кроме Твери, володел также великим княжеством Владимирским, ему покорились Великий Новгород, Псков и иные земли. Уже его не князем, а царем повсюду начали величать, и вдруг на тебе, какая-то Москва с ним тягаться вздумала! И главное дело, воротившись из Орды несолоно хлебавши, Юрий Данилович не унялся, а зараз же почал новгородцев супротив Твери наущать. Михайло Ярослаяич пождал год, думая, что московский князь образумится, а потой собрал рать и повел ее на Москву. Самого города он, правда, не взял, ибо оказался он гораздо укреплен, но все же московские земли поразорил и страху на москвичей нагнал. Запросил Юрий Данилович миру, но малое время спустя снова принялся за старое, будто ничего и не было. Дед еще года два терпел, а потом вдруго-раз на Москву пошел. На сей раз покарал он Юрия сильнее: огнем и мечом прошел по его землям и многих людей в полон увел.
        На том Москва будто смирилась, и несколько лет все было тихо. Но когда умер хан Тохта а Михаиле Ярославич поехал в Орду выправлять ярлык у нового хана, Узбека, Юрий Данилович уговорил новгородцев прогнать тверского наместника и посадил в Новгороде брата своего, Афанасия. Воротившись из Орды с ярлыком, дед того Афоньку из Новгорода, вестимо, прогнал и новгородцев добре поучил. Однако смута там продолжалась, и Михайло Ярославич довел до хана о бесчинствах московского князя.
        -  А хан все время руку Твери держал?  - спросил Святослав,
        -  Вестимо так, ежели Михаилу Ярославича сразу же великим князем утвердил! Мало того; сам ему наказывал московским князьям потачки не давать. Но вот ты послушай, как дальше-то дело обернулось: вызвал, значит. Узбек Юрия Даниловича в Сарай на расправу, и два года о нем ни слуху ни духу не было. Все уже думали, что хан его до самой смерти в Орде продержит, ан вдруг возвращается Юрий Данилович женатый на узбековой сестре Кончаке, с ярлыком на великое княжение и с татарским войском!
        Михайло Ярославич аж обомлел. Но не желая подвергать русские земли разору - от великого княжения хотел отступиться добром. И все же Юрий, с московской ратью и с татарами, пошел на Тверь. Тогда дед со всею силою своей выступил им навстречу и под селом Бартеневым разбил их в прах. Был взят огромный полон, сама Кончака и брат Юрия, Борис Данилович, попали в наши руки. Татар тверичи хотели перебить, но Михайло Ярославич того не допустил.
        Ну, ладно,  - может, все это и обошлось бы, да на нашу беду, покуда переговаривались о мире, в Твери умерла от простуды жена Юрия, Кончака, во крещении нареченная Агафьей. И бессовестный нес Юрий тотчас наклепал хану, что ого сестру уморили зельем, по приказу тверского князя. Узбек их обоих вызвал на суд. Опричь убивства Кончаки, Юрий Данилович обвинил деда в сокрытии собранной для хана дани. Показывал против него такоже темник Кавгадый, бывший при татарском войске у Юрия и по их лживым наговорам Узбек приказал Михаилу Ярославича казнить смертью.
        -  Я о том слышал,  - промолвил Святослав.  - Только у нас сказывали, будто дед твой добром сойти с великого княжения никак не хотел, и за то пошел на него московский князь с татарами.
        -  Не верь тому, Святослав Титович! Мыслимое ли дело чтобы тверской князь Узбековой воле не подчинился? Ведь это значило одному со всею Ордой воевать и всю землю свою отдать на разорение.
        -  Тако же и я мыслю. Ну, сказывай, однако, что дальше-то было?
        -  По смерти деда великим князем остался Юрий Данилович, а тверской стол занял старший мой дядя, Дмитрий Михайлович. Сидел он в Твери тихо, и с Москвой у него был мир. В ту пору даже женился другой мой дядя, Константин Михайлович, на дочке Юрия Даниловича, Софье. Так прошло года два, и вдруг нежданно-негаданно Москва поднялась на нас войной, за то будто бы, что Дмитрии Михайлович домогался в Орле ярлыка на великое княжение. Тверь к воине не была готова, и дяде пришлось просить мира. Он обязался великого княжения не искать и при этом же случае передал Юрию Даниловичу две тысячи серебряных рублей дани, собранной Тверью для хана.
        Потом невдолге свеи напали на Новгород, и Юрий Данилович с войском отправился туда. Свеев он побил и тогда же на реке Неве построил супротив них город Орешек, но со всеми этими делами задержался там надолго и те две тысячи рублев так Узбеку и не отдал. Уж не знаю, то ли случая не имел, то ли утаить их мыслил. Сведал об этом дядя Дмитрий Михайлович и не утерпел: за все содеянное нам зло такая у него ненависть к Юрию была, что поехал он в Орду и довел хану об утайке тех денег. Узбек его обласкал и дал ему ярлык на великое княжение. Но два года спустя вернулся из похода князь Юрий и, понятное дело, тотчас к хану обеляться.
        *Рубль - тогда полгривны, гривна, рубленная пополам.
        **Свеи - шведы.
        ***Орешек - впоследствии Шлиссельбург.
        В году шесть тысяч восемьсот тридцать третьем Узбек призвал их обоих на суд. На том суде, впервой близко встретившись с Юрием, коего оy справедливо почитал убивцем своего отца, Дмитрий Михайлович не стерпел и тут же, в Сарае, снес ему голову саблей. И за это Узбек повелел казнить его лютой смертью.
        Да, много бед вам Москва наделала,  - сказал Святослав, наполняя кубки вином.  - Промочи горло, Федор Александрович, да сказывай, что потом было?
        Эх, брат, и вспоминать тошно!… Узбек, после этого, все же дал ярлык на великое княжение отцу моему, Александру Михайловичу. А московский стол занял брат Юрия, Иван Данилович, коего не зря Калитой прозвали: он из-за денег али из-за клочка земли кому хочешь горло перервет! Из зависти он моего родителя возненавидел черною ненавистью. Не знаю уж, чего он хану наплел, но только не минуло и двух лет, как явился в Тверь двоюродный брат Узбеков, царевич Чол-хан, с большим отрядом татар. Он выгнал всю нашу семью из дворца и поселился в нем сам. Пошел слух, что он в Твери навсегда останется княжить. Его татары начали так обижать и грабить народ, что вскоре не стало никакого терпенья. Отец, понимая, чем это пахнет, старался не допустить мятежа, но тверичи его не послушали и восстали. Самого Чол-xaна посекли в куски и кинули в огонь, а всех татар, кои не успели бежать, перебили.
        Что же, думаешь ты, сделал тогда змей Калита?  - Поскакал в Орду и упросил царя Узбека дать ему пятьдесят тысяч татарского войска, чтобы самолично покарать тверичей! Узбек дал, и московский князь с темя татарами разорил Тверь и иные города наши, а всю землю Тверскую пожег и пограбил. За такое усердие хан дал этому иуде ярлык на великое княжение, а мы с отцом бежали во Псков. Псковичи приняли родителя как своего законного князя, а на тверской стол сел дядя Константин. Только этот выродок во всем был покорен Калите и даже ходил с ним вместе на Псков, супротив родного своего брата.
        -  Ну, вот,  - продолжал княжич после минутного молчания,  - отец во Пскове сидел тихо и Москву ничем не тревожил. Но кровопивец Калита и там его не оставил: он потребовал у Пскова, чтобы выдал ему своего князя. Псковичи отца моего любили и выдать его не схотели. Тогда Иван Данилович, который уже и попов успел оседлать, заставил митрополита Феогноста отлучить весь Псков от Церкви, а сам выслал на нас сильную рать. Родитель мой - человек большого сердца: он порешил ехать в Орду и отдаться в руки хана, чтобы не лилася из-за него русская кровь. Однако псковичи, сведав о том, удержали его силой и поклялись защищать до конца. Отцу совесть не позволила принять такую жертву. Он тайно покинул город, вместе со мной,  - мы бежали в Литву, и тем Псков был спасен от разорения московским войском.
        -  Через полтора года, с помощью великого князя литовского, Гедимина, который доводится нам родичем, мы возвратились во Псков, и отец там княжил боле пяти лет. Тем временем гнев хана Узбека поостыл, и назад тому года три отец послал меня в Орду, выведать - не допустит ли его хан обратно в Тверь? Узбек мне ответил: «Пускай твой отец сам явится сюда с повинной головой, а я что схочу, то с ним и сделаю. И отец не побоялся приехать. Хану такое бесстрашие пришлось по душе, и он возвратил ему Тверь, дозволив именоваться великим князем Тверским. Вестимо, Иван Данилович остался великим князем Московским и всех прочих собранных им земель, но такая уж у него подлая натура: тотчас снова почал клепать на родителя моего, коего минувшим годом Узбек уже вызывал на допрос в Орду. Однако он легко оправдался во всем, и хан отпустил его с миром. Ныне же Калита снова довел до Узбека ложь, будто отец мой мутит новгородцев и подбивает их передаться Гедимину, И видать, хан тому веру дал, ибо вот уже три месяца минуло, как я
приехал в Сарай с отцовыми оправданиями, а Узбек меня до сей поры на глаза к себе не допускает.
        -  Экая нам незадача,  - промолвил Святослав,  - Я вот тоже никак приема добиться не могу.
        -  Да тебе что? Твое дело такое, что можно и обождать. А у нас, брат, головы на кону стоят.
        -  Неужто, мыслишь ты, снова до того дойдет?
        Все может случиться. Видать, московский упырь не успокоится, покуда весь род наш не переведет. Сила у его теперь большая. К хану он блином масленым в рот лезет, и хан ему верит во всем.
        С этими словами тверской княжич поднялся и стал прощаться. Святослав, понимая, что он расстроен своими воспоминаниями, его не удерживал.
        В рассказе княжича Федора Александровича преувеличений не было. Все это исторические факты, из которых сам собой напрашивается вывод, что московские князья-собиратели, борясь с соседями за свое возвышение, были весьма неразборчивы в средствах. Кроме четырех великих князей тверских, по их наветам казненных ханом Узбеком, на их совести лежит также смерть троих рязанских великих князей: Константина Романовича, обманом захваченного и убитого в Москве в 1316 году, и двух следующих - Василия Константиновича и Ивана Ярославича, которые разновременно были казнены в Орде по проискам Ивана Калиты и его брата Юрия.
        Едва начавшая возвышаться Москва особенно жестокую борьбу вела с Тверью, за владетелями которой было неоспоримое право на старшинство и на великое княжение над Русью. И мнения всех серьезных русских историков сходятся на том, что в этой борьбе тверские князья были, в нравственном отношении, много выше московских и что именно потому они оказались побежденными. Таковым же было, несомненно, общественное мнение тогдашней Руси. Это видно хотя бы из того, что тверской князь Михаил Александрович, погибший по вине московского князя, был православной Церковью причислен к лику святых мучеников.
        Но трудно нам, далеким потомкам, осуждать первых московских князей за их действия, которые, конечно, лишены какой-либо этики. Трудно, ибо эти действия оправданы всем дальнейшим ходом истории, и их конечным результатом явилось создание величайшей в мире империи. Раздробленную на сотни враждующих княжеств удельно-феодальную Русь нельзя было объединить, надевши белые перчатки. Это можно было сделать, пожалуй, только так, как сделали московские князья: не боясь пачкать своп руки ни в грязи, ни в крови, не задумываясь над этической стороной своих поступков и пуская в ход асе средства, какие ни предоставлял случай.
        Что же, значит, цель оправдывает средства?  - В политике, к сожалению, да. Это мы наблюдаем на протяжении всей истории человечества, и не подлежит никакому сомнению, что государственный деятель, не связывающий себя вопросами этики, всегда имеет преимущество над своим более щепетильным противником. И если неэтичные методы, им применяемые, несут благо его стране и народу,  - суд истории и потомков его не только оправдывает, но и возносит на пьедестал. Можно это положение одобрять или порицать, но, независимо от оценки, факты не перестают быть фактами.
        * См. хотя бы Никоновскую или Патриаршую, летопись под годами 1306, I308 и 1327.
        **В период наибольшей раздробленности на Руси было около 360 княжеств.)
        Впрочем, вернее всего, Иван Калита о таких отвлеченных материях, как суд истории и благо потомков, вовсе не думал. Он просто был трудолюбивым, цепким и эгоистичным хозяином, по сегодняшней терминологии - «кулаком государственного масштаба. С точки зрения чистой этики и морали он был, конечно, явно отрицательной личностью. Не оттого, что именно такая отрицательная личность на соответствующем этапе истории оказалась во главе Московского княжества,  - оно смогло в дальнейшем превратиться в великую Российскую империю, и результаты оказались положительными.
        Кроме того, не следует забывать, что каждое событие можно рассматривать под различными углами зрения. Кажется,  - что может быть гнуснее поступка Калиты, который, во главе татарского войска, пришел разорять Тверскую землю за восстание тверичей против татарского сатрапа? Но если бы он этого не сделал, татары пришли бы сами, подвергнув разорению не только Тверское княжество, но и все другие, лежавшие на их пути. В этом свете гнусный поступок принимает вид подвига, которого Калита не смог бы совершить, если бы придавал значение вопросам этики.
        Глава 21
        Хан Узбек ревностно исповедовал Ислам, отличался умом, красивой внешностью и статной фигурой… Под его властью Орда достигла высшего могущества и расцвет.
    Ал-Бирзали (XIV в.)
        Только в начале марта настал вожделенный для Святослава миг, когда наконец Абдулай известил его, что через три дня хан Узбек принимает прибывших из Египта послов, после чего назначен прием и ему.
        Эти три дня прошли для княжича в лихорадочной деятельности, сменившей сонное равнодушие, которое давно овладело. Он бегал к Абдулаю и другим сведущим лицам, с которыми успел свести знакомство, вызнавая все мелочи татарского придворного этикета и того, как над лежит разговаривать с ханом. Что говорить Узбеку по существу своего дела,  - он уже давно обдумал во всех подробностях
        В назначенный день в час разодетый козельский княжич, в сопровождении четырех слуг, нагруженных подарками,  - без которых к хану являться не полагалось,  - подошел, вместе с Абдулаем, к ханскому дворцу. Он уже не раз любовался этим великолепным зданием, окруженным высокими стенами из голубого гранита. Величественный портал его, легкие круглые башни и огромный купол, венчающий центральную часть дворца, были сплошь покрыты бело-голубой мозаикой и арабесками, с преобладанием тех же цветов. На вершине купола ослепительно сиял освещенный солнцем золотой полумесяц, видимый отовсюду за много верст.
        На мраморных ступенях, ведущих к главному входу, по обе стороны стояли ханские тургауды, в чешуйчатых стальных латах и шишаках, вооруженные круглыми щитами и длинными копьями, с привешенными к ним красными конскими хвостами.
        Абдулай сказал несколько слов вышедшему навстречу начальнику стражи, на что последний ответил почтительным поклоном. Два воина-великана, стоявшие по бокам входа, с обнаженными кривыми мечами в руках, по его знаку распахнули двустворчатую, окованную серебром дверь и пропустили Святослава и его спутников внутрь дворца.
        Здесь к ним подошел векиль и сказал, чтобы все следовали за ним. Проведя посетителей через ряд помещений, убранных почти со сказочной роскошью, он остановился перед закрытой дверью и, обернувшись к Святославу, предупредил, чтобы тот был готов предстать перед «солнцем мира», великим ханом Узбеком. Это означало, что хан находится в соседнем зале и что с этой минуты нужно неукоснительно следовать установленному ритуалу. Святослав уже знал его назубок. Он, творя про себя молитву, отстегнул саблю и передал ее векилю. Последний распахнул двери, и княжич, склонив голову и высоко поднимая ноги, шагнул через порог: наступить на него - значило оскорбить достоинство хана и пасть под мечами стоявших у двери тургаудов.
        *Тургауды - гвардейцы, телохранители.
        **Векиль - дворецкий, дворцовый смотритель.
        Старые очистительные обряды, обязательные при приближении иноверца к ханскому престолу, после принятия Ордой магометанства, сохранили лишь силу традиции и были значительно упрощены. Вместо окуривания дымом при входе в приемный зал две пожилые татарки покадили на Святослава И его слуг благовонным дымом из небольших золотых кадильниц. Взамен очистительных костров его провели между двумя чисто символическими огнями, горевшими на треножниках по сторонам ковровой дорожки, которая вела от двери к подножию трона.
        Подняв голову, что можно было сделать, только пройдя эти два испытания, Святослав увидел в глубине зала хана Узбека, сидящего под пурпурным балдахином, на высоком черном троне, инкрустированном слоновой костью, с подлокотниками в виде двух золотых драконов. Сзади стояло боевое знамя Чингисхана: три укрепленных па древке перекладины, с висящими па них девятью хвостами тибетских яков. По сторонам трона, на нескольких ведущих к нему ступенях, покрытых коврами, сидело человек пятнадцать ханских родственников и приближенных. Вдоль обеих боковых степ зала неподвижно стояли тургауды в боевых доспехах и с копьями в руках.
        Шагах в пяти от трона, на расстоянии сажени друг от друга, были укреплены два копья, между которыми протягивалась веревка, свитая из конского волоса. Под нею должен был пройти всякий приближающийся к хану иностранец, символизируя этим свою покорность. Для лиц особо высокопоставленных, если хан к ним благоволил, ее протягивали настолько высоко, что можно было пройти лишь слегка нагнув голову. Чем скромнее был ранг посетителя, тем ниже натягивалась веревка, так что иным приходилось проползать под нею на четвереньках. Зацепить ее головой было равносильно оскорблению ханского достоинства, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
        Святославу ее протянули не высоко, но и не слишком низко, так, что можно было пройти снизу, согнувшись в пояснице. Но из боязни задеть веревку он скорчился под нею в три погибели, что вызвало легкую усмешку на лице Узбека. Однако княжич ее не увидел, ибо в этот момент, согласно обычаю,  - от исполнения которого лишь очень немногих освобождала по личному повелению хана,  - он встал на колени и, склонившись, поцеловал пол у подножия трона. В таком положении нужно было оставаться, пока хан не произнесет своего слова.
        -  Подними голову и говори,  - выждав несколько секунд, сказал Узбек по-татарски. Это значило, что в продолжении дальнейшего разговора надо было оставаться на коленях. Позволение говорить стоя считалось уже великой честью, и только лишь самых больших князей хан приглашал садиться, если желал показать им свое особое благоволение.
        Едва лишь стоявший сбоку толмач перевел слова Узбека, Святослав распрямился и глянул вперед. Перед ним сидел на троне крупный мужчина величественной осанки, в остроконечной тюбетейке и в темно-зеленом халате, расшитом золотом и драгоценными камнями. Его лицо, красивое в молодости, теперь обрюзгло и пожелтело, в недлинных опущенных усах серебрилась густая седина.
        После Батыя Узбек был самым выдающимся из золотоордынских ханов,  - в его царствованье Орда находилась в зените своего могущества и расцвета. Это был жестокий, но умный монарх, умевший держать всех в повиновении и установить образцовый порядок на территории своей огромной разноплеменной империи. Он много заботился о расширении торговли, благоустройстве и строительстве городов, в особенности Сарая, блестяще организовал службу связи между подвластными ему землями, но главное свое внимание обращал на область внешних сношений и сумел высоко поднять международный престиж Золотой Орды.
        Путем ряда удачно заключенных браков он породнился с византийским императорским домом, с египетским халифом и с другими крупными монархами своего времени. В Каире его именем была названа одна из главных площадей; китайский император Тогон-Тэмур отдал за него свою дочь Баялынь и перед ним открыто заискивал; в Европе и в Азии все чутко прислушивались к его голосу.
        Все это хорошо знал стоявший перед ним на коленях маленький козельский княжич, у которого внезапно слова застряли в горле при мысли о том, что одного движения бровей этого грозного властелина будет достаточно, чтобы смести его с лица земли. Лишь предельным напряжением воли он подавил свое волнение и деревянным голосом произнес заранее заученные слова:
        -  Здрав будь, всемилостивейший повелитель наш, да продлит Аллах твою драгоценную жизнь на тысячу лет! Тебе, великому хану Узбеку, сыну Тогрул-хана, сына Менгу-Темура, внука славного джехангира Бату-хана и праправнука покорителя вселенной, великого Чингиса, тебе, солнцу нашему, отец мой, князь Тит Козельский, низкий поклон шлет и по малости достатка своего бьет тебе челом недостойными нашими подарками!
        С этими словами Святослав снова поклонился в землю, а его слуги положили к ногам хана два сорока собольих и два сорока бобровых мехов, кованое золотое блюдо и на нем, в маленьком хрустальном ларце,  - редкий по красоте изумруд, величиной с голубиное яйцо. На остальные подарки хан глянул равнодушно, но при виде последнего невольно подался вперед. Всем было известно, что изумруды являются слабостью Узбека, а такой даже ему не часто случалось видеть.
        -  Откуда у вас этот камень?  - спросил он, не отводя глаз от драгоценности.
        -  Этот смарагд добыт в горах Зобара, на берегу Чер НОГОморя,  - ответил княжич,  - и в нашем роду наследуется он более двухсот лет, со времен предка моего, черниговского великого князя Олега Святославича, который получил его за женою своей, румейской царевной Феофанией. Дивный самоцвет сей, рядом с иными смарагдами, подобен тебе, пресветлый и могучий хан, среди других владык земных, и он более пристал твоему величию, нежели нам, твоим ничтожнейшим рабам.
        -  Встань,  - милостиво сказал Узбек.  - О твоем отце я знаю, что он мне верный слуга. Говори, в чем челобитье его?
        Святослав поднялся с колен, торжествуя в душе: изумруд сделал свое дело,  - благосклонные слова хана не оставляли в том никаких сомнении. И окрепшим голосом он промолвил:
        -  Тебе ведомо, всемилостивый хан, что Карачев есть стольный город всей нашей земли и что ныне княжит там старшой брат родителя моего, Пантелей Мстиславпч. Но он стар и одержим смертельным недугом, жить ему осталось считанные дни. Так вот, дабы после его кончины не приключилось смуты и усобицы в земле нашей, отец мой, о тишине края и о пользе твоей радея, челом тебе, повелителю нашему, бьет: по смерти князя Пантелея Мстиславича дал бы ты ярлык на большое княжение в Карачево ему, Титу Мстиславичу, понеже его есть право и старшинство. А всем прочим князьям земли нашей повелел бы ты его, как государя своего, чтить и из воли его не выходить.
        *Румом, или Ромейским царством, называли тогда на Руси Византийскую империю.
        -  А есть ли сыновья у князя Пантелея?  - спросил Узбек.
        -  Есть один сын, по имени Василий. Но он крепко пьет, а от того в разуме стал нетверд и ко княжению не способен, хотя бы и стал его домогаться. Только по милости Божьей карачевский стол наследуется у нас от брата к брату, а не от отца к сыну, ибо такова была воля первого князя земли нашей, Мстислава Михайловича. Сам нонешний князь Пантелей такожо княжение принял от своего старшего брата Святослава.
        -  Да будет так,  - сказал Узбек, немного подумав.  - Я дам ярлык твоему отцу. Жду от него, что будет мне верен и что смуты в своей земле не допустит. А теперь можешь идти!
        Бормоча благодарности, кланяясь и пятясь задом, ликующий Святослав покинул приемный зал. Его дело было сделано. Через несколько дней, получив ханский ярлык и пайцзу на свободный выезд из Орды, он тронулся в обратный путь.
        Глава 22
        Почто губим Русьскую землю, сами на ся вражду деюще?
    Повесть временных лет.
        По причине весенней распутицы и большого разлива рек, Святослав, выехавший из Орды в середине марта, добрался до Козельска только к концу мая. Но на задержки в пути он не очень досадовал: теперь все было в порядке,  - ханский ярлык бережно хранился у него на груди. То и дело проверяя, цел ли он, и чувствуя под пальцами приятный хруст сухого бычьего пузыря, в который был из предосторожности завернут драгоценный документ,  - Святослав мечтою улетал в карачевскии дворец, поелику он уже не козельский княжич, как все еще думают, а будущий великий князь земли Карачевской! Ради этого стоило вывести все невзгоды утомительно-долгого путешествия и все сарайские унижения. Впрочем, о них никто и знать не будет,  - утешал он себя. В первом же русском поселении, лежавшем на его пути, Святослав узнал о смерти Пантелеймона Мстнславича и о том, что в Карачеве княжит Василий.
        «Ничто,  - злорадно подумал он,  - недолго ты, горды БАКА,там покняжишь! Ужо теперь выкинем тебя оттуда в Елец. Небось еще нам накланяешься!»
        Тит Мстиславич встретил сына со всеми внешними проявлениями родительских чувств, но, узнав о полном успехе его миссии, к удивлению Святослава, особой радости не проявил. Все эти месяцы в глубине его сознания, назойливо и тихо, как мышь, работала совесть, не давая ему покоя и беспрерывно воскрешая в памяти грозные слова отца: «Аще же кто волю мою преступит, да падет на того мое проклятие навеки н пусть не со мною одним, а со всем родом нашим готовится стать перед Богом». Под конец Тит Мстиелавич до того извелся, что, сам себе страшась в том признаться, уже в глубине души желал, чтобы сын возвратился из Орды без ярлыка.
        Однако дело было сделано, и ханский ярлык, который с гордостью вручил ему сияющий Святослав, теперь находился в его руках. Ярлык, отдающий ему вожделенное княжество Карачсвское и вместе с тем бесповоротно навлекающий на него проклятие отца. Отступать было слишком поздно.
        Стараясь ни о чем больше не думать и утешая себя ТЕМ,что такова, видно, была воля Божья,  - он сейчас же отправил гонца к звенигородскому князю и к боярину Щестаку, прося их без промедления прибыть в Козельск. Шестак приехал через неделю и, узнав об успехе Святослава, пришел в восторг, От которого, казалось, вовсе опьянел. Докучливыми и неуемными проявлениями своей радости он совсем допек князя Тита за те несколько дней, которые прошли в ожидании Андрея Мстиславича. Но наконец приехал и он. Тем же вечером в трапезной козельского князя, за столом снова сидели четверо собеседников, которые совещались тут девять месяцев тому назад. Святослав обстоятельно поведал о своем пребывании в Сарае и о разговоре с великим ханом Узбеком, умолчав о пережитых унижениях и приукрасив, наоборот, все выгодные для себя стороны дела. Два или три раза он повторил, то Узбек сразу вспомнил Тита Мстиславича и отзывался нем с благоволением, называя верным своим слугой и достойнейшим из русских князей. Набивая цену своему отцу он
многозначительно поглядывал на князя Андрея, последний, казалось, был этим очень доволен и лишь coчувственно кивал головой, слушая слова племянника.
        Действительно, все складывалось именно так, как хотел Андрей Мстисланяч, и сейчас он окончательно уверился в том, что ведет беспроигрышную игру. От Василия он отделался руками козельских князей, причем сделал это так ловко, что сам остался совершенно в стороне. Если даже Узбек не дал ярлыка Титу Мстнславичу и признал права Василия,  - его, князя Андрея, ни в чем обвинить было нельзя: он по своей доброй воле поцеловал крест законному князю и всегда был ему покорен.
        С другой стороны, хорошо зная горячий нрав Василия, он был уверен, что последний с ханской волей не посчитается и добром Титу большого княжения не уступит. Стало быть, ему придется либо сложить голову в Орде либо бежать, когда придет сюда татарское войско наводить порядок. Иными словами, из игры он так или иначе выйдет и на карачевский стол сядет Тит Мстиславич.
        Но последнему и в голову не приходило, что всем этим делом он целиком отдал и себя и сына своего Святослава в руки князя Андрея, Будучи родственником и другом Гедимина, Андрей Мстиславич хорошо знал, что литовци готовятся к захвату этого края. Если им это удастся, ни Тита Мстиславича, ни сына его Гедимин на княжене не оставит, как явно татарских ставленников, при помощи хана отнявших карачевский стол у законного князя. И единственным кандидатом на большое княжение будет он, Андрей Мстиславич.
        Если же литовцы почему-либо отложат или проиграют войну и княжества эти останутся в подчинении у Золотой Орды,  - он тоже ничего не теряет: на этот случай в его руках находится духовная грамота Мстислава Михайловича. При ее помощи ничего не стоит доказать хану Узбеку, что козельские князья его обманули и незаконно получили ярлык на княжение в Карачеве. Всем известно, что Узбек в таких случаях бывает беспощаден. Правда, грамота доказывает права Василия, но ведь он ими воспользоваться уже не сможет, ибо, если тот останется жив,  - будет находиться в бегах и в опале у хана. Следовательно, карачевский стол будет отдан ему, Андрею Мстиславичу.
        Таким образом, сплетенная им паутина, казалось, при любых обстоятельствах обеспечивала ему не только большое княжение, но и переход в его руки всех удельных Карачевской земли, что и являлось его вечной целью.
        Выслушав рассказ сидевшего рядом Святослава, он Зрительно приобнял его рукой и, слегка прижимая к себе.
        -  Ну, молодец ты, братанич! Не зря я советовал тебя, а не кого иного, в Орду послать: знал, что дело наше в надежных руках будет. Ловко ты царя Узбека вокруг пальца обвел!
        -  Истину говоришь, князь!  - поддержал и Шестак,  - Молод наш новый княжич карачевский, а разумом мудр. Его усердием недолго Васька на большом столе посидел!  - с хохотом добавил он.
        -  Покуда еще сидит,  - мрачно сказал Тит Мстиславич,  - и добром едва ли с него сойдет. Смеяться рано, боярин. Гляди, не пришлось бы плакать.
        -  Плакать придется Василею,  - ответил Шестак.  - Наше дело теперь правое, и супротив ханского ярлыка на Руси никто не выстоит. В случае чего татары ему мигом мозги прочистят!
        -  Хоть оно и так, да ведь татары-то не во дворе у нас стоят, как у Василея дружина. Покуда они сюда дойдут, он вас всех повоюет!
        -  Небось не посмеет! А коли и пустит в дело войско, это ему не надолго поможет: подойдут татары, заберут его в Орду на расправу, и все одно сядешь ты князем в Карачеве.
        -  Эк тебе дались татары, Иван Андреич!  - в сердцах сказал князь Тит.  - Татар зватъ - это уж последнее дело: ведь они все земли наши пограбят. На такое можно решиться, только ежели одни с Василием не сладим, когда ничего иного уже не остается. Стало быть, надобно сперва самим за него браться!
        -  Ну и возьмемся! Коли начали говеть, неужто скажем теперь, что не поевши мяса силы нету до церкви дойти?
        -  Не то говоришь ты, боярин! Взяться можно по-разному. С чего начинать-то будем? Не идти же на него, здорово живешь, войной?
        -  Послать в Карачев гонца и объявить ему ханскую волю,  - вставил Святослав.  - Коли схочет на рожон лезть, пусть первый начинает войну. А может статься, у пего ума по добру с нами поладить: ведь лучше в Ельце княжить нежели в Орде голову сложить.
        Предложение княжича всем показалось разумным, ноименно потому оно испугало Андрея Мстиславича, до сих пор не принимавшего участия в споре. Мирное окончание дела нарушало все его планы, ибо в этом случае Василий остался бы чист перед ханом. Поэтому он поспешил сказать:
        -  Не дело говоришь, Святослав. Ведь это все одно, что отдать себя в руки Василея. У него наготове добрая дружина, с которою он, узнав о ярлыке, тотчас пойдет на нас. Покуда мы соберем людей, он захватит наши вотчины, посадит в них своих наместников, а сам, не будь дурак, поскачет в Орду и скажет хану, что на него, на большого князя, восстали удельные и он, защищая порядок в своей земле, должен был смирить их оружием…
        -  А ярлык?  - перебил Святослав.
        -  Что ярлык? Он скажет Узбеку, что того ярлыка и в глаза не видывал, а разговорам о нем веры не дал, ибо стол свой занимал по закону, дань хану посылал исправно и никакой вины за собою не знал. Смекаешь, как дело-то может тогда обернуться?
        -  То истина,  - сказал Шестак.  - Надобно иначе деять. И не упреждать Василея о ярлыке, а на людях сунуть его в тот ярлык носом, дабы не мог после отбрехиваться, что, мол, не звал ханской воля.
        -  Это не просто сделать,  - промолвил Святослав.  - Поедешь к нему в Карачев с ярлыком,  - обратно, может, и ног не унесешь. А обычному гонцу такого дела доверить нельзя: купит его Василей али убьет и опять же скажет, что никакого ярлыка отродясь не видывал, а сам тот ярлык изничтожит.
        -  Ни в Карачев ехать, ни гонцов посылать негоже,  - сказал князь Андрей после небольшого раздумия,  - и о ханском ярлыке Василии до поры знать ничего не должен. Надо его добром сюда залучить,  - тут разговаривать с ним будет куда сподручней.
        -  Золотые слова твои, Андрей Мстиславич!  - воскликнул Шестак.  - Так и надобно сделать. Коли он ни о чем догадываться не будет,  - приедет сюда без дружины, да и ввалится как сем в вершу! Тут мы ему при народе прочитаем Узбеков ярлык и попросим честью убираться из Карачева в Елец. А коли не схочет, схватим его и в железах свезем в Орду!
        -  Зачем везти в Орду?  - сказал князь Андрей.  - Ежели он супротив ханской воли пойдет, мы и само покарать его по праву можем.
        -  Да уж из рук выпускать не стоит,  - промолвил Святослав.
        -  Вестимо, тут разговаривать с ним было бы легче,  - сказал Тит Мстиславич,  - да ведь как заманишь его в Козельск, чтобы он ничего не учуял?
        -  А его и заманивать нет нужды,  - ответил Андрей.  - Он сам сюда явится, по своей охоте.
        -  Отколь тебе это ведомо?
        -  Был у нас разговор. И он мне сказал, что приедет в Козельск, чтобы первым почтить тебя, как старшего родича.
        Тита Мстиславича эти слова ожгли как пощечина.
        -  Почтить меня приедет как старшего, а я, как Иуда, предать его должен?  - глухо вымолвил он.
        -  Что за слова, брат дорогой,  - брезгливо сказал Андрей Мстаславич.  - Почто ему тебя не почтить, коли он уже тебе, своему дяде, на шею сел? Теперь ему это на руку. К тому же не одно лишь почтение у него на уме: такоже мыслит он при этом случае крестоцелование твое принять.
        -  А твое нет?
        -  Я уж целовал ему крест в Карачеве,  - спокойно ответил князь Андрей.
        -  Как же это?  - не веря ушам, спросил Тит Мстиславич.  - И теперь ты свое крестоцелование готов порушить, словно бы ничего не было?
        -  Нимало. Я целовал ему крест на верность, доколе он остается законным князем карачевским. А ныне законный князь наш ты, а не он.
        -  Ну и хитер ты, Андрей! Не пойму только, зачем было душой кривить и крест целовать, коли он тебя не понуждал?
        -  Ежели бы я того не сделал, духовная родителя нашего и посейчас была бы в его руках.
        -  А где она теперь, эта духовная?
        -  У Василея ее больше нет,  - уклончиво ответил Андрей Мстиславич.
        -  Когда же думал он в Козельск быть?  - после довольно длинной паузы спросил князь Тит.
        -  Сказывал, как наступит лето. Но понеже к его призду мы должны загодя приготовиться, лучше бы тебе самому день назначить.
        -  Как же то сделать?
        -  Оповести, что по хворости сам не можешь поехать Карачев и просишь его прибыть в Козельск, дабы приять тут крестоцелование твое. И укажи день.
        -  Не бывать тому!  - крикнул Тит Мстиславич.  - Не стану я ловить его на крест святой, как рыбу на червяка! Что хочешь другое придумывай, а этому не бывать!
        -  Эк ты, братец, горяч! Ну, изволь другое: позовем его на семейный совет. И у тебя, и у меня-де сыны повыросли, надобно что-то им дать и о судьбе их с большим князем сообща подумать. А поелику спинная хворь тебе сесть на коня либо в повозку не дозволяет, просим мы собрать тот совет в городе Козельске.
        -  Ну, это уже лучше. А на когда знать-то его?
        -  Погоди. Сегодня у нас восьмое июня. На то, чтобы здесь все урядить как пристало, положим месяц, а лучше полтора. Стало быть, можно звать его на двадцать третье июля,  - память святого мученика Трофима. Этот день у меня счастливый.
        -  Ладно, так и порешим. На этих же днях пошлю в Карачев гонца. А как готовиться-то будем?
        -  Наиглавное, людей надобно побольше собрать да вооружить их добро,  - сказал Шестак,  - чтобы Василей отсель не вырвался.
        -  Зачем нам много людей?  - возразил Святослав.  - Что он, на семейный совет, детям на смех, дружину с собой приведет? Небось приедет только со стремянным да со слугами, сам-десят, не более.
        -  А вдруг почует неладное да приведет сотен пять воев, как бы для того, чтобы князя Тита почтить? Тогда не мы, а он здесь хозяином будет, ежели мы без войска окажемся.
        -  Вот и не надо, чтобы он неладное почуял. А коли мы начнем в Козельске людей собирать, он о том враз сведает и тогда уже наверное приведет с собою не пять сотен, а целую рать!
        -  Стало быть, в большой тайности надобно войско собирать,  - настаивал Шестак.  - Я одно знаю: Василея нельзя отсюда живым выпустить, сколько бы воев с ним ни пришло!
        -  А я знаю другое, боярин,  - еле скрывая бешенство, сказал Тит Мстиславич, которому этот разговор переворачивал душу.  - Что с головы Василея здесь и волос не упадет, хотя бы он даже один приехал! Я не убивец и не тать! Коли не поладим добром,  - готов встретиться с ним в честном бою, но, заманив обманом, зарезать его в доме моем никому не дозволю. И ты это крепко заруби на носу!
        -  Кто тебе говорит про убивство, Тит Мстиславич?  - пошел на попятный Шестак.  - А взять его нужно, ибо ежели мы его отсель выпустим, он всю нашу землю кровью зальет!
        -  Никакого душепродавства здесь не допущу,  - упрямо сказал князь Тит.  - Мое согласие есть лишь на то, чтобы зазвать его сюда и тут поговорить с ним начистоту. Коли добром поладим, то и слава Создателю. А ежели упрется он,  - пусть возвращается в Карачев, и будем воевать. Все одно с ханским ярлыком мы его одолеем.
        -  Эх, Тит Мстаславич! Ну, а ежели он сам, заместо того, чтобы ворочаться в Карачев, и видя, что мы тут без защиты, велит нас всех повязать? Ведь для этого ему много людей не надобно, а уж сотню дружинников он при себе всегда иметь будет, хотя бы для чести. Неужто, к примеру, ты сам, сделавшись великим князем, сочтешь себе приличным на княжеский съезд с десятком слуг явиться?
        Тит Мстиславич на минуту задумался. Потом сказал:
        -  Навряд ли он сделает такое, как ты говоришь, коли мы первые не нападем. Все же в нем кровь черниговских князей течет. Однако на этот случай сотни две воев и мы можем наготове держать.
        -  Как бы для почетной его встречи,  - добавил Святослав.
        Князь Андрей, не любивший открыто высказываться по столь острым вопросам, во время этого спора хранил молчание, ожидая, что дело и без него примет нужный ему оборот. Конечно, убийство Василия именно в Козельске было ему особенно выгодно, но он сразу понял, что подстрекать к этому Тита Мстиславича бесполезно и опасно. В конце концов ему было важно, чтобы дело не закончилось полюбовно, а зная горячий нрав племянника, он не сомневался в том, что сумеет вызвать ссору, которая погубит Василия в глазах хана, а может быть, даже позволит тут же отделаться от него, якобы в порядке вынужденной самозащиты. Прикинув все это в уме, он примирительно сказал:
        -  Мыслю я, что брат мой дело говорит: нет нужды идти на крайности. А чтобы Василей не мог взять нас голыми руками, двух сотен козельских воев за глаза достанет. Сверх того и мне будет прилично прихватить с собою человек пятьдесят. Однако следует предразуметь, что Василей своего стола добром не уступит и что промеж вас учнется война. Стало быть, должны мы не мешкая начать сбор войска, и делать это надобно так, чтобы в Карачеве до сроку не всполошились. В Козельске пока можно готовить лошадей и оружие, а людей собирать у меня в Звенигороде.
        Коли мы эти полтора месяца зря не потеряем, к Спасову дню сможем выставить против Василея рать в две-три тысячи человек. А за сим заслоном вскорости в еще столько соберем.
        -  С этим согласен,  - сказал Тит Мстиславич.  - Однако же будем Бoгa молить, чтобы дело обошлось миром, и Василея зря ярить не станем. Ежели надобно будет, я ему и Козельское княжество дам, а ты себе возьмешь Елецкое.
        -  Сохрани тебя Господь от этого, брат!  - воскликнул Андрей Мстиславич, встревоженный не столько судьбой Козельского княжества, сколько возможностью мирного исхода.  - Он это за слабость нашу сочтет и враз тебя за глотку ухватит. Нет уж, что вырешено сообща, на том и надобно стоять твердо!
        -  Там видно будет,  - буркнул князь Тит.  - Зря я, вестимо, ничего такого не скажу. Но ежели для общего мира потребуется…
        -  Наипаче всего потребуется,  - перебил Андрей Мстиславич,  - чтобы ты крепко помнил, что волею великого хана ты теперь государь земли Карачевской и что слабость тебе не к лицу!
        -  Ладно, оставим это,  - устало сказал Тит Мстиславич.  - Стало быть, о главном мы договорились. Сейчас милости прошу закусить, а за трапезой побеседуем о прочем.
        Глава 23
        Князя бойся и чти всею силою своей, Несть бо страх сей пагуба для души, но паче научишься от того н Бога боятся. Небрежение же ко власте небрежение о самом Боге.
    Из «Исборника» вел. князя Святослава Всеволодовича, 1076 г.
        Стряхнув с себя тяжелые наледи, давно уж расправились широкие лапы елей, разорвала зимние оковы звонкая Снежеть, и красавица Карачевская земля сбросила со своих пышных плеч горностаевую шубу. Прилетела веселая колдунья Весна, солнечным гребнем расчесала красавице кудри, щедро вплела в них зеленые лепты, украсила ее грудь цветами,  - отошла чуть назад, подивилась на мастерство свое и улетела красить другие земли. И вот уже животворящее солнце жарко целует свою вечно юную любовницу.
        Потемневшие рощи снова налились птичьим гомоном, в болотах ликующим кряканьем славили жизнь дикие утки, сочные приозерья вышли из лесу отощавшие лоси. Каждая былинка жадно впивала в себя ласку солнца, всякое дыхание спешило воспользоваться расточительной щедростью матери-Земли.
        С первыми победами весны люди тоже оборвали свое вынужденное зимнее безделие и из темных, прокопченных изб вышли во дворы и в поля. Вскоре окрестности сел и деревень запестрели томными узорами пашен и нежно-зелеными коврами озимых всходов. По подсохшим дорогам потянулись телеги, в кузницах застучали звонкие молоты, из огородов и садов потекли веселые девичьи песни. Каждый радостно творил привычное дело, дышал полной грудью и как умел славил тепло и Бога.
        Тихо и спокойно было в Карачевском княжестве. Кругом кипели удельно-поместные страсти, шла борьба честолюбий и алчности, князья воевали друг с другом, но этот весной край продолжал жить своею мирной жизнью, не ведая о том, что и его готова захлестнуть кровавая петля междоусобиц.
        Менее всего помышлял о такой возможности князь Василий. Если вначале оп и опасался каких-либо враждебных действий со стороны своих удельных князей, то теперь, когда наиболее опасный момент благополучно миновал и все, как ему казалось, обтерпелись, он перестал о том думать.
        С наступлением тепла он с головой ушел в дела управления и, проводя в жизнь намеченные планы, находился почти в беспрерывных разъездах. Он нежданно появлялся в самых отдаленных и глухих деревнях, беседовал с крестьянами, узнавал их нужды, укреплял слабые хозяйства, а где требовалось, вершил суд и расправу.
        Он создал также несколько общин из новоселов, которым охотно предоставлял землю и оказывал щедрую помощь. Народу к нему приходило много, особенно из Смоленщины и из Брянщины, где смердам жилось хуже всего. В конце концов это переселение приняло столь широкие размеры, что Василий сам вынужден был ограничивать его, опасаясь осложнений с соседями.
        Впрочем, самого беспокойного из них, князя Глеба Святославича, крепко связывали свои собственные заботы: последнее время он уже не покидал своего кремля, ибо теперь все население княжества вело с ним почти открытую войну. Придерживаясь своего первоначального решения, Василий в дела Брянска не вмешивался, но зорко следил за всем, что там происходит.
        Однажды, возвратившись из дальней поездки и попарившись в бане, он сидел с Никитой в трапезной, когда ему доложили, что прибыл гонец из Козельска. Василий его принял тотчас и, узнав, что дядья приглашают его на семейный совет, нисколько не удивился. Подобные съезды князей карачевского дома и прежде бывали не раз, всегда способствуя укреплению доброго согласия между ними. Сейчас такая встреча была особенно нужной, ибо она могла окончательно рассеять тень недоброжелательности и недоверия князей друг к другу.
        -  Дяде моему, князю Титу Мстиславичу, поклон передай и скажи, что на двадцать третье июля в Козельск беспременно буду,  - сказал он, отпуская гонца.
        -  Ну, вот и слава Богу,  - промолвил он, когда они остались вдвоем с Никитой.  - Я и без того в Козельск сбирался, а так оно еще в лучше выходит: по крайности, знаю уже, что прием мне будет оказан добрый, поелику они меня сами к себе зовут.
        -  Примут-то, может, и хорошо, а вот как проводят?
        -  А проводят еще лучше. Дабы в устройстве земли нашей они мне палок в колеса не совали, надобно наладить с ними добрый мир. На том съезде я их по шерстке поглажу, младшим сынам их выделю приличные вотчины,  - глядишь, и уразумеют, что я им вовсе не ворог.
        -  Давай-то Бог,  - с сомнением в голосе промолвил Никита.
        -  Ты что? Али опасение какое имеешь?
        -  Коли спрашиваешь, скажу: не нравится мне все это дело.
        -  Какое дело?
        -  Да вот этот семейный совет.
        -  Почто так?
        -  Не верю я, князь, твоим дядьям.
        -  Я и сам им не верил, думал, не пойдут добром под мою руку. Ан видишь,  - смирились. Никто и слова вперекор не молвил, как принимал я большое княжение.
        -  Вот это и худо. Ежели бы они тогда заартачились, как того ожидать следовало, было бы все понятно. А так похоже, что затевали они что-то супротив тебя, да толи сговориться не успели, то ли не все у них готово было, когда преставился князь Паителей Мстпславич. И может статься, все эти месяцы они тебе покорность выказывались
        затем, чтобы глаза отвести и тем временам свой подвох без помехи закончить.
        -  Блажишь ты, Никита! Ну, сам рассуди: что они теперь могут сделать, хоть бы и хотели? Коли думали княжение у меня оспаривать,  - время у них упущено, я уж давно княжу. Ежели теперь удумали меня согнать,  - сами знают, что руки коротки. Войска собрать они не могут без того, чтобы мы тотчас о том не сведали. Чего же бояться-то?
        -  Не знаю, Василей Пантелеич, а вот душа у меня не спокойна. Ведь когда по осени ездил я к ним гонцом, по всему было видно, что сговор они вели и что-то у них затевалось. Да и после того… Шестак-то сколько разов уже в Козельск мотался? И сейчас тоже он там садит.
        -  Пускай сидит. Здесь воздух чище будет.
        -  Оно так, да все же примечательно, что как раз в это время и гонца к тебе из Козельска прислали. Похоже, что перед этим снова они сговаривались.
        -  То вельми понятно: коли они меня на семейный совет зовут, как им было о том промеж собою не договориться?
        -  А Шестак здесь причем?
        -  Э, дался тебе Шестак! Он исстари друг Титу Мстиславичу.
        -  Вот эта дружба к добру и не приведет. Послушай совета моего, Василей Пантелеич: под каким-либо случаем отложи эту поездку в Козельск. Повременим малость да приглядимся. Может, и сведаем что в их замыслах.
        -  Еще чего! Коли мое слово им сказано, я его не порушу.
        -  Ну, тогда, по крайности, прихвати с собою сотен пять воев.
        -  Да ты, никак, рехнулся! На семейный совет с войском приду! После этого надо мною не только все родичи, а и дети малые потешаться станут. Выпейка лучше вот эту чарку, авось у тебя от головы оттянет!
        -  Эх, Васплей Пантелеич! Дай-то Бог, чтобы я ошибался, а не ты!
        После этого разговора прошло больше месяца, но ничто не нарушало мирного течения жизни Карачевскои земли. Василий все это время был поглощен своими делами и по поводу предстоящей поездки нимало не тревожился, лишь изредка посмеиваясь над опасениями Никиты.
        Видя, что это бесполезно, Никита их высказывав, вслух перестал, но недоброе предчувствие его не покидало. Он зорко присматривался ко всему окружающему, прислушивался к разговорам бояр и даже на свой собственный страх установил тайное наблюдение за Козельском, заслав туда пару надежных людей. Но все было совершенно спокойно, а ничего подозрительного заметить ему не удалось. Даже Шестак, за которым Никита следил особенно, бдительно, больше не покидал Карачева и ни с кем из посторонних людей не сносился.
        Не удовлетворившись этим, Никита поделился своими опасениями с воеводой Алтуховым, в преданности которого Василию он не сомневался. Алтухов считал, что какой-либо злой умысел или западня тут весьма мало вероятны, но, внимательно выслушав все доводы Никиты,  - все же согласился, что некоторые меры предосторожности принять следует, и притом втайне от Василия, чтобы не рисковать его запретом, в котором можно было не сомневаться.
        Наконец приблизился день отъезда. Василий решил взять с собою, в качестве свиты, боярина Тютина, воеводу Алтухова, детей боярских Лукипа и Софонова и, разумеется, Никиту. Последнему было поручено также составить отряд из тридцати дружинников, для сопровождения.
        -  Дозволь, княже, котя бы сотню взять,  - снова попробовал настаивать Никита.
        -  Опять ты за свое! Уже было тебе не однажды сказано: не стану я людей смешить!
        -  Какой тут смех? Тебе, как великому князю, даже приличествует много людей при себе иметь.
        -  Бери тридцать человек, и разговор кончен! Скрипя сердцем Никита повиновался, но людей и коней для этой поездки подобрал с особой тщательностью. В состав конвоя вошли отборнейшие дружинники, в том числе Лаврушка, с которым Никита долго беседовал отдельно.
        Утром двадцать второго июля все было готово к отъезду, когда Никита доложил князю, что воевода Алтухов занемог и просит освободить его от поездки.
        -  Что с ним такое?  - с неудовольствием спросил Василий.
        -  Должно, вчера, после бани, прохватило его ветром,  - ответил Никита.  - Поясницу свело, никак на коня сесть не может.
        -  Ладно, пускай вместо него живо сбирается второй воевода, Гринев!
        Перед тем как выйти во двор, Василий, уже готовый путь, подумал вдруг, что, в связи с предстоящим назавтра крестоцелованием Тита Мствславяча, не мешает прихватить с собою духовную грамоту деда. Он быстро прошел в свою опочивальню и, подойдя к божнице, открыл кипарисовый ларец. Но он был пуст.
        Не веря глазам, князь сунул в ларец руку, тщательно обшарил все углы, йотом поднял его и потряс над полом. Никаких сомнений не оставалось: духовная Мстислава Михайловича исчезла.
        -  Тишка!  - крикнул Василий сдавленным от страшного гнева голосом. Постельничий, находившийся в соседней горнице, не замедлил появиться перед князем.
        -  Где грамота, что тут лежала?
        -  Но ведаю, пресветлый князь,  - запинаясь ответил Тишка, побледневший при одном взгляде на пылающее бешенством лицо Василия.  - Еще покойный родитель твой запретил мне к этому ларю касаться. Я никогда и близко до него не подходил.
        -  Позвать дворецкого!
        Через минуту, в сопровождении Тишки, в опочивальню вошел взволнованный Федор Иванович, которому постельничий по дорого успел сообщить, в чем дело.
        -  Куда девалась грамота из этого ларца?  - грозно спросил Василий.
        -  Не ведаю, батюшка князь,  - ответил старик.  - Я к ней николи не осмелился бы и притронуться.
        -  Все вы святые!  - крикнул Василий.  - А грамота сама, что ли, улетела?! Опричь меня, только вы двое сюда вхожи, ваш, стало быть, и ответ! Коли сей же миг не сыщется пропажа, обоим велю головы снять!
        -  В животах наших ты волен, княже,  - с достоинством ответил Федор Иванович.  - С детских лет и я, и Тихон служим твоему роду честно, и не чаяли мы дожить до того, что ты худое на нас помыслишь.
        -  Прости меня, старик,  - несколько успокоившись, сказал Василий,  - ни на тебя, ни на Тишку я и в мыслях не имел. Лишь о недогляде вашем речь моя была. И грамоту эту надобно сыскать чего бы то ни стояло. Как мыслишь ты, кто мог совершить такое подлое дело?
        -  Ума не приложу, княже. Ведь не то что в опочивальню твою, а и в смежные горницы, окромя тебя да Никиту Гаврилыча, почитай, никто не заходит.
        -  Ну, о Никите Гаврилыче тут и разговору быть неможет! Припомните оба, не захаживал ли сюда еще кто?
        -  А ты, княже, когда в последний раз тую грамоту в руки брал?
        -  Невдолге после кончины батюшкиной,  - немного подумав, ответил Василий,  - так, должно, в половине ноября.
        -  Стало быть, тому уже месяцев восемь, как ее унести могли. А может, ты запамятовал? Не доставал ты ее, часом, в тот день, когда звенигородский князь тебе крест целовал?
        В мозгу Василии молнией мелькнуло подозрение на князя Андрея: ведь это он пожелал целовать крест не в крестовой палате, а перед лицом Архангела, в опочивальне! Но вспомнив все обстоятельства дела, Василий тотчас отбросил эту мысль. В опочивальне было тогда много народа,  - все вместе вошли и все вместе вышли,  - Андрей Мстиславич один тут не оставался и в тот же час уехал. Да и зачем ему эта грамота, коли он по своей доброй воле крест поцеловал и его, Василия, право признал полностью и при многих свидетелях? Нет, это не он сделал!
        -  Я в тот день грамоты не вынимал,  - ответил Василий,  - и была ли она в ларце, не знаю. Может и прежде ее унесли. Припомните добро, не входил ли кто в опочивальню до того или после?
        -  В светлое Христово Воскресенье отец Аверкий захаживал, святой водой кропить,  - подумав, сказал Федор Иванович.
        -  Ну, это не к делу! А не был ли еще кто?
        -  Воевода Алтухов, Семен Никитич, однова наведывался, тебя искать. Только в ту пору я сам был в опочивальне.
        -  Хотя бы и не был, на Алтухова помыслить нельзя. Значит, кто-то еще сюда лазил, и притом в тайности.
        -  Вспоминается мне,  - нерешительно сказал Тишка,  - кажись, невдавне до приезда князя Андрея Мстиславича, отлучился я как-то по нужде из опочивальни, а когда воротился,  - в ту самую минуту оттедова боярин Шестак выходил.
        -  Шестак!  - воскликнул Василий.  - Что же ты сразу Отом не сказал?
        -  Запамятовал я, всесветлын князь. Только вот сейчас, КАКстал думать, так и всплыло в памяти.
        -  А в руках у боярина в ту пору ты ничего не приметил?
        -  Ничего не было, батюшка, в том крест целовать готов!
        -  Ты хоть спросил его, что он в моей опочивальне делал?
        -  Спросил. Ответствовал, что тебя ищет.
        -  Покличь-ка сюда Никиту Гаврилыча!
        Ташка бегом кинулся исполнять приказание и сейчас же возвратился в сопровождении Никиты, который ожидал на крыльце выхода князя.
        -  Никита,  - сказал Василий,  - сыщи немедля боярина Шсстака и приведи сюда! Да ежели он станет вилять либо упираться, бери его силой!
        -  Будет исполнено, княже,  - ответил Никита и быстро вышел из горницы.
        В ожидании Шестака Василий зашагал по опочивальне, снова наливаясь безудержным гневом. Что грамоту украл именно Шестак, у него не было теперь никаких сомнений. Шестак его ненавидел, он старался настроить против него удельных князей, он посылал к ним каких-то таинственных ночных гонцов. Зачем своровал он эту грамоту сейчас, когда Василий уже княжит,  - о том надобно подумать… Не для того ли, чтобы потомков его лишить права на княжение? От такой гадины всего можно ждать! «Ну, погоди, козлиная борода, ты у меня еще пожалеешь, что на свет народился!» - подытожил он все эти мысли, как раз в тот момент, когда в опочивальню вошел боярин Шестак, довольно невежливо подталкиваемый сзади Никитой.
        Шестак, когда к нему явился княжий стремянный и почти силой повел во дворец, в первую минуту порядком струсил. Но по дороге взбодрил себя мыслями о том, что Василий княжит последний день и так или иначе - песня его спета. Что именно стало известно князю, боярин не знал, но решил отрицать все начисто и прикинуться оскорбленной невинностью. В соответствии с этим решением, едва переступив порог опочивальни, он обиженным тон ОМзаявил:
        -  С каких это пор твои слуги, князь, начали карачевских бояр хватать? Такого еще, кажись, не было на Руси!
        Василий с яростью взглянул на Шестака. Перед ним, вспыжившись, с животным страхом в глазах, стоял маленький ничтожный человечек, не по заслугам занимающий в стране самое завидное положение, стяжавший огромные богатства и все же с легким сердцем готовый предать его государя, залить родную землю кровью и совершить любую подлость. И с таким еще церемониться!
        -  Не бывало?  - со злой усмешкой переспросил он.  - А еще не то будет: карачевский боярин повиснет на воротах, ежели не возвратит грамоту, лежавшую вот в этом ларце, и не скажет, зачем он ее оттуда своровал?
        -  Да ты что, князь?  - побледнев, но выдерживая взятый тон, промолвил Шестак,  - Какая грамота? Да я после смерти родителя твоего и близко тут не бывал!
        -  Тишка!  - крикнул Василий.  - Видал ты нынешней зимой, как боярин из моей опочивальни выходил?
        -  Видал, пресветлый князь!
        -  Что теперь скажешь, боярин?
        -  Скажу, что врет твой холоп либо кем научен! закричал Шестак,  - Может, сам он ту грамоту украл, а на меня валит! А ты по холопскому навету бояр хватаешь и смертию им грозишь! Да за такое поношение чести моей я к самому великому хану…
        Шестак не успел кончить: шагнув вперед, Василий схватил его за бороду и затряс так, что голова боярина ходуном пошла в его крепкой руке.
        -  Молчи, гнида! Это у тебя-то честь?! Да я тебя, допрежь чем повесить, велю с хомутом на шее по всему Карачеву провести! Сказывай, где грамота, собачий сын!
        -  Богом клянусь, не брал я ее,  - прохрипел Шестак, от наглости которого не осталось и следа.
        -  Врешь, ворюга!
        -  Крест поцелую, что чист я в этом!
        -  Тебе ничто и на кресте солгать! Коли не сам украл, говори - кто это сделал? Без тебя тут все одно не обошлось! В помутившемся от страха мозгу Шестака мелькнула мысль - рассказать все и тем спасти свою шкуру. Но он сейчас же сообразил, что если Василий не заподозрит главного и поедет в Козельск,  - он оттуда едва ли вернется. Что бы там ни говорил князь Тит, а уж Андрей Мстиславич и Святослав о том позаботятся! И потому надобно стоять на своем и лишь постараться избежать петли сегодня.
        -  Смилуйся, Василей Пантелеич,  - захныкал он.  - За что это ты на верного слугу своего? Спасением души моей клянусь, ничего я о том не ведаю!
        -  Ишь, как запел, иуда!  - брезгливо сказал Василии, выпуская боярскую бороду.  - Куда вся спесь подевалась! Только не верю я твоим клятвам. Сейчас мне недосуг, а вот ворочусь из Козельска, и мы с тобой еще потолкуем. Коли сам не развяжешь язык, я тебе его развязать сумею! Кликни двух воев, Никита,  - добавил он,  - В железо боярина и в подвал! Да караулить крепко, чтобы не сбег!
        Через минуту в опочивальню вошли два дружинника, одним из которых был Лаврушка. Вот уж не чаял он, что выпадет ему счастье самолично вести в тюрьму грозного боярина, заклятого врага их деревни! Приблизившись к Шестаку и тронув его за плечо, он с усмешкой сказал:
        -  Ну, что ж, пойдем, боярин, в твои новые хоромы!  - а когда они очутились в коридоре, добавил: - Да пошевеливайся, рыжий черт, нам с тобою мулындаться неколи!
        -  Все ли в сборе? спросил Василий у Никиты, когда увели Шестака.
        -  Давно тебя во дворе ожидают, князь.
        -  Ну, значит, немедля в путь! И так не мало временя утеряли.
        -  Василей Пантелеич!  - воскликнул Никита.  - Неужели и теперь упорствовать будешь и не велишь с нами поболе людей взять?
        -  А что такое случилось, чтобы я свой наказ менял?
        -  Как что случилось? Ужели мыслишь ты, что Шестак для себя ту грамоту украл? Ни малого сумнения нет, что у них сообща какая-то измена задумана!
        На этот раз Василии почувствовал, что опасения Никиты имеют достаточно оснований. Но когда нервы его бывали взвинчены, как сейчас, он не способен был действовать осмотрительно и менее, чем когда-либо, желал показаться трусом.
        -  Глупости все это,  - резко сказал он.  - А хоть бы и затевали они что,  - не боюсь я их! Едем!
        -  С тремя десятками людей?
        -  Да!
        -  Василей Пантелеич…
        -  Я сказал!  - крикнул Василий.  - А еще станешь ныть, я и этих велю тут оставить!  - и не глядя на сокрушенно умолкнувшего Никиту, он быстрыми шагами вышел из горницы.
        Глава 24
        Того же лета 6847 (1339) убиен быстькнязь Андреи Мстиславичь от своего братанича Василья Пантелеева сыне, месяца июля в 23 день.
    Владимирская летопись.
        Двадцать третьего юля в Козельске все было готово ко встрече карачевского князя. Тит Мстиелавич, последние дни находившийся в совсем подавленном настроении, почти ни во что не вмешивался, предоставив действовать своим сыновьям. Впрочем, цепляясь за слабую надежду на мирный исход переговоров, он настрого приказал, чтобы Василий был встречен с подобающим почетом и не мог заметить ничего похожего на расставленную ему западню.
        Посоветовавшись с Андреем Мстиславичем, княжичи Святослав и Иван решили сотню пеших воинов, вооруженных копьями и мечами, поставить на княжьем дворе, как бы для торжественной встречи гостя. В момент въезда Василия они должны были построиться двумя рядами от ворот к крыльцу, а потом, во время совещания князей,  - разойтись, но оставаться тут же, ожидая дальнейших приказаний. На заднем дворе, в конюшнях и овинах, стояла сотня оседланных лошадей, и частью при них, частью в смежных помещениях находилось еще сто воинов, котрым настрого было приказано до поры не высовываться наружу. Там же были размещены пятьдесят конных дружинников звенигородского князя, прибывшего накануне, в сопровождении небольшое свиты и обоих сыновей.
        Никому не было известно, когда именно приедет Василий Пантелеймонович, а потому к десяти часам утра, на всякий случай, все были уже на своих местах. Но проходил час за часом, одетые в доспехи воины изнывали от зноя, а карачевский князь не появлялся.
        Наконец, около двух часов дня, с наблюдательной вышки сообщили, что со стороны Карачева показалась группа всадников. Вокруг княжеских хором все пришло в движение, забегали княжичи, расставляя людей и отдавая последние распоряжения. Через несколько минут сотня обливающихся потом воинов, сверкая на солнце начищенными шлемами и остриями копий, вытянулась через двор двумя длинными шеренгами. Едва только, по команде Святослава Титовича, стены этого живого коридора выровнялись и неподвижно застыли на месте,  - в настежь открытые ворота шагом въехал небольшой отряд карачевского князя. А впереди всех, блистая богатством наряда, ехал Василий Пантелеймонович. На нем был расшитый золотом малиновый, с перехватом, кафтан, темно-синие шаровары, Узорчатые сафьяновые сапоги, со слегка загнутыми кверху носками, и низкая соболья шапка. На груди сверкала драгоценная овальная панагия с эмалевым изображением архангела Михаила, а на поясе висела кривая сабля, богато изукрашенная золотом и самоцветами.
        Его аргамак Садко тоже был убран нарядно: под отделанное золотом и слоновой костью седло был положен темно-зеленый, расшитый бисером чепрак с бахромой; уздечка и оголовье сверкали золотом, а массивная шейная цепь, составленная из золотых щитков и крупных аметистов, дополняла убранство коня.
        Сзади ехала небольшая свита, тоже богато одетая, и наконец, на статных гнедых конях, следовал отряд дружинников,  - молодец к молодцу, все в одинаковых темно-зеленых кафтанах и при саблях.
        При виде этого великолепия княжич Святослав посерел от зависти, но несколько утешился, пересчитав приезжих.
        -  Всего тридцать пять человек,  - шепнул он стоявшему рядом брату,  - и притом без доспехов, с одними саблями. В случае чего ни один отсюда не уйдет!
        Подъехав к крыльцу, Василий спешился и обнял по очереди вышедших навстречу дядей, а потом и всех двоюродных братьев. Несмотря на внешние проявления радушия, он сразу почувствовал в приеме какую-то странную натянутость. Тит Мстиславич был необычно суетлив и явно растерян, княжичи глядели исподлобья, и только лишь Авдрей Мстиславич был, по обыкновению, благостно-спокоен, явно стараясь преувеличенной сердечностью прикрыть общую неловкость.
        Когда после обмена приветствиями князья вошли в хоромы, Никита, который умышленно задержался возле своих людей, мрачно оглядел двор. Ежели тут сотня вооруженных до зубов воев поставлена открыто,  - почитай, но менее того по разным углам попрятано»,  - подумал он. Подозвав боярского сына Лукина и Лаврушку, он тихо сказал им:
        -  Коней не расседлывать и держать у крыльца, а ежели кто станет приставать, скажете, что такова воля нашего князя, который тотчас после совещания мыслит ехать обрат. Зорко поглядывайте по сторонам, и коли кто попробует закрыть ворота, того не допущайте. Ну, а во всем прочем действуйте, как у нас было говорено. Я, Гринев и Софонов будем неотлучно при князе, а ты, Лукин, оставайся снаружи и в случае чего пришлешь ко мне Лаврушку. Ну, с Богом!  - С этими словами Никита подтянул саблю и отправился догонять Василия.
        Козельские и карачевские дружинники разошлись между тем по двору и вступили в оживленные разговоры. Лукин, как бы прогуливаясь, обошел двор, прощупал взглядом все закоулки, но ничего подозрительного не заметил. Когда он заканчивал круг, из дома вышел княжич Святослав и, увидя, что гости поставили своих коней прямо у крыльца, понял, что им сделано важное упущение: лошадей следовало, конечно, отослать подальше, а это было невозможно, ибо в конюшнях и на заднем дворе карачевские коневоды сразу обнаружили бы засаду. С минуту подумав, княжич подозвал одного из своих дружинников, вполголоса отдал ему какое-то распоряжение и возвратился в хоромы.
        Дружинник послонялся немного по двору, кое с кем перемолвился словом, а потом, будто невзначай, подошел к воротам и начал было закрывать их. Но не спускавший с пего глаз Лукин загородил ему дорогу.
        -  Почто ворота зачиняешь?  - насмешливо спросил он.  - Али опасаешься, что войско ваше со двора утечет?
        -  А тебе что?  - огрызнулся дружинник.  - Велено мне, вот и зачиняю!
        -  Кем это велено?
        -  А хотя бы княжичем нашим.
        -  Покуда здесь находится князь наш и государь заемли Карачевской, его воля тут всех выше. А от него не было приказу ворота зачинять!
        Дружинник замялся в явной нерешимости. Видя это, Лукин примирительно добавил:
        -  Для вашей же пользы говорю. Сейчас поглядишь, как нам открытые ворота спонадобятся.
        Действительно, через несколько минут во двор въехала телега с лежавшей на ней сорокаведерной бочкой.
        -  Эй, ребята!  - крикнул Лукин,  - Князь Василей Пантелеич жалует вас бочкой горелки! Скатывай ее наземь в угощайся, кто в Бога верует!
        Козельцы не заставили себя уговаривать, и скоро ковш с крепкой водкой заходили по рукам. Когда, часа через пол, княжич Святослав, заслышав снаружи пение и крики, вышел на крыльцо, он в первый момент едва но задохнулся от гнева. Но узнавши, в чем дело, и заметив, что карачевские тоже вдребезги пьяны,  - не только успокоился, но и обрадовался.
        «Эк ладно все обернулось,  - подумал он.  - Карачевцы напились, кажись, все до единого, и теперь мы с Василием схотим, то и сделаем. Сам пособил нам своею бочкой!» Постояв на крыльце и с поощрительным видом полюбовавшись идущей во дворе гульбой, Святослав Титович снова ушел в хоромы.

* * *
        Василия и его спутников между тем провели в трапезную, где их встретила хозяйка, княгиня Дарья Александровна,  - женщина лет пятидесяти, слегка располневшая, но моложавая. Лицо се было бледно, и в глазах, казалось, застыл испуг. Когда же Василий, почтительно поздоровавшись с тетушкой, поднес ей драгоценную застежку и пару серег с крупными брильянтами, она, пролепетав несколько слов благодарности, залилась вдруг слезами и, сославшись на сильное недомогание, покинула трапезную. Наступившее неловкое молчание нарушил Андрей Мстиславич.
        -  Сестрице со вчерашнего дня неможется,  - сказал он, только и поднялась с постели, чтобы тебя достойно принять, братанич дорогой! Да вот, видать, от жары сомлела.
        -  Ну, стоило ли,  - пробормотал Василий, который за всем этим начал чувствовать что-то неладное,  - я ведь человек свой…
        -  Ты уж извини ее, Василей Пантелеич,  - деревянным голосом сказал каязь Тит.  - Мы уж тогда сами, без хозяйки… Сделай милость, выпей да закуси с дороги, а о Делах после потолкуем.
        Слуги наполнили кубки, однако никто не пил, ожидая слова хозяина. Ему следовало поднять здравицу за Василия Пантелеймоновича, как за старшего из князей, но ввиду предстоящего разговора Тит Мстиславич не находил в себе силы на подобное лицемерие и мрачно молчал.
        -  Ну, что ж, выпьем за дорогих гостей,  - наконец выдавил он,  - за то, чтобы все дела промеж пас решались миром и цвела бы наша родная земля.
        Услышав эту здравицу, карачевцы недоуменно переглянулись, а лицо Василия сразу нахмурилось. Но он сейчас же взял себя в руки и первым осушил свой кубок. Все остальные последовали его примеру. Слуги снова наполняли чарки, но беседа не налаживалась и к закускам почти никто не притрагивался.
        -  Что ж, давайте говорить о делах,  - сказал наконец Василий, которому надоело это томление.  - Времени у насмало, я хочу засветло в обрат выехать.
        Карачевцы ожидали, что Тит Мстиславич станет уговаривать их князя остаться на ночлег, но в нарушение всех обычаев гостеприимства он этого не сделал, а лишь сказал, ни на кого не глядя:
        -  Ну, коли так, можно и о делах…  - и приказал слугам убрать со стола и больше не возвращаться.
        Вскоре в трапезной, кроме Василия и четверых его дворян, остались князья Мстиславичи, человек шесть их приближенных, звенигородский архимандрит Зосима и пятеро княжичей. Из последних выделялся саженным ростом и богатырским сложением двадцатилетний Федор Звенигородский. Младший брат его, Иван, совсем еще юноша, тоже был высок и крепок, тогда как из троих козельских княжичей только младший, Федор, обладал вышесредним ростом и приятной внешностью.
        За стол сели все старшие, остальные разместились на боковых лавках, а кто и стоя. Никита, давно понявший, что здесь назревает что-то весьма серьезное, стал, вместе с Софоновым, за спиной Василия, по бокам которого сидели боярин Тютин и воевода Гринев, а прямо напротив, через стол,  - князь Андрей Мстиславич.
        -  Ну, начнем,  - сказал Василии, после того как все заняли свои места и архимандрит прочел краткую молитву.  - Коли я правильно понял, наиболее всего тебя, Тит Мстиславич, и тебя, Андрей Мстиславич, заботит судьба молодших сынов ваших. Всем ведомо, что, по обычаю, каждый удельный князь сам печется о детях своих и устраивает их, как может, на землях своего княжества. А посему мог бы я вам сказать, что не моя это печаль и не мое дело. Однако думаю и скажу иное: желая быть вам добрым родичем, а такоже блюдя волю деда моего, завещавшего нам жить меж собою дружно и без раздоров,  - готов я от себя выделить младший княжичам вашим добрые вотчины, дабы всякий из них володел своим городом. Ивану твоему, Тит Мстяславич, полагаю дать город Серпейск с уездом, а Ивану Звенигородскому - город Кроны. Вотчичи ваши по отцам наследуют Козельск в Звеиигород, стало быть, из возрастных остается Федор Козельский. И его не забуду. Жду, что невдолго будут у меня новые земли, а коли то не сбудется,  - дам ему город Лихвин. С
тем каждый из сынов ваших будет не простым вотчинником, а князем, как подобает всякому отпрыску высокого рода нашего. Однако же, как разумеется из духовной грамоты князя Мстислава Михайловича, которая для нас всех есть нерушимый закон,  - все эти новые Княжества остаются частями единой Карачевской земли, и их князья не выходят из воли общего государя - великого князя Карачевского. Мыслю, что такое решение всем вам будет по сердцу и закрепит промеж нас доброе согласие. А ежели имеются у вас еще какие пожелания,  - готов их выслушать.
        Можно было ожидать, что беспримерная щедрость Василия вызовет со стороны молодых князей и их отцов поток благодарностей. Однако, вместо них, последовало гробовое молчание. Тит Мстиславич, совершенно уничтоженный царским великодушием преданного им племянника, сидел растерянный и бледный. Но вес глаза были устремлены на него, а среди приближенных Василия все явственнее слышался ропот возмущения. Молчать дальше было невозможно, и князь Тит, с таким чувством, словно бросается в бездонную пропасть, забормотал:
        -  На добром слове тебе спасибо, Василей Пантелеич. Нам бы, вестимо, лучшего и желать нечего… Только, видишь ты, какое тут дело… Все, брат, по-иному теперь оборачивается. Кабы раньше Я о тебе правильно понимал, не бывать бы этому… Ну, а теперь уже дело сделано, и хоть и сам не рад…
        -  Какое дело, Тит Мстиславич?  - недоуменно спросил Василий.  - О чем говоришь ты, Христос с тобой?
        -  Воля хана Узбека… Сам разумеешь, Василей Пантелеич, супротив его воли не пойдешь…
        -  При чем здесь хан Узбек?  - начиная догадываться, крикнул Василий.  - Что за околесицу плетешь ты, Тит Мстиславнч? Сказывай все толком!
        -  Принеси сюда ярлык, Святослав,  - упавшим голосом сказал князь Тит.
        Княжич Святослав быстро вышел в соседнюю горницу и сейчас же возвратившись, со злорадной улыбкой положил на стол, перед Василием, развернутый пергамент с ханской тамгой.
        *Вотчич - старший сын, наследник.
        **Тамга - печать.
        Бледный, но сохраняющий полное самообладание Василий внимательно прочел документ с начала до конца, потом встал и с презрением взглянул на сжавшегося в комок козельского князя.
        Знал я твое естество, Тит Мстиславич,  - медленно чтобы подавать бушевавшее в груди бешенство, сказал он,  - но не думал все же, что жадность да зависть доведут тебя до такого… Торг совершил ты важный: и меня, и совесть свою продал татарам, стяжав за то ханскую милость, а заодно и отцово проклятье!
        Не бывать тому!  - крикнул Никита, становясь рядом с Василием.  - Вся земля наша за тебя встанет, Василей Пантелеич! Мы тебя в обиду никому не дадим!
        -  В том сумнения не имею,  - сказал Василий,  - но кровью народной не хочу я приправлять кашу, которую князья заварили! В деле этом есть и иные пути. Но, допрежь всего, желаю я знать, кто здесь изменник мне, а кто друг. Что скажешь ты, Андрей Мстиславич?
        А что тут говорить?  - ответил князь Андрей, обеспокоенный тем, что Василий не выходит из рамок благоразумия. Ханская воля для нас закон. Да и по старшинству Тит Мстиславич среди нас первый, стало быть, ему и княжить в Карачеве.
        -  И это говоришь ты, по своей доброй воле крест мне целовавший?!
        -  А ты припомни, как дело-то было: я крест целовал из воли твоей не выходить, доколе ты останешься большим князем в Карачеве, и своего крестоцелования я не порушил. А ныне, велением хана, большой князь наш не ты, а Тит Мстиславич!
        -  Теперь разумею!  - воскликнул Василий.  - Целуя мне крест, ты знал уже, что для меня яма вырыта! И другое мне ясно: рыл ее князь Тит, а ты ему указывал! И тем временем, без сумнения, ему самому яму готовил!
        -  Богом тебя прошу, братанич,  - окрепшим голосом сказал Тит Мстиславич,  - давай любовью это дело покончим! Как на духу тебе говорю: коли мог бы я сделанное воротить, иного и не желал бы. Но уже не воротишь! Выбирай себе любой удел,  - хоть Елец, хоть Козельск, а то и оба вместе. И во всем тебе полную волю дам,  - не старшим, а равным тебе буду!
        -  Эх, Тит Мстиславич, жалко мне тебя, ибо вижу: не ведал ты, что творил, и сам попал в сети иуды! Однако милости от тебя принимать не хочу, ибо мое принадлежит по праву! И от того права я не отступлюсь! Не знаю, чем вы хана Узбека обманули, но я самолично поеду в Орду и обман тот выведу на чистую воду.
        Эти слова окончательно убедили князя Андрея, что дело принимает совсем нежелательный для него оборот. Вопреки его расчетам, Василий держал себя в руках и не допускал нечего могущего навлечь на него гнев хана. Пусть даже в Орде он потерпит неудачу и Узбек оставит княжение за Титом,  - все равно это рушило весь его, Андрея Мстиславича, план: показать Узбеку духовную грамоту отца он не сможет, ибо это значило бы возвратить карачевский стол Василию. А без помощи этой грамоты невозможно будет свалить Тита Мстиславича… Нет, надо во что бы то ни стало вызвать Василия на какое-либо безрассудство, могущее опорочить его в глазах хана, или все погибло! Придя к такому решению, князь Андрей вызывающе сказал:
        -  Это не мы обманули Узбека, а ты сбираешься его обмануть! В том, что князь Тит есть старший в роду нашем, никакого обману нет, потому хан и дал ему ярлык. Что же, езжай теперь в Орду и скажи Узбеку, что у тебя глаза краше, чем у Тита Мстиславича, и потому, дескать, тебе пристало быть большим князем!
        -  Зачем говорить о глазах?  - сказал Василий, бледнея от возмущения, но все еще сдерживаясь.  - Я ему лучше о своих правах скажу.
        -  Говорить о правах мало, их надобно доказать! А чем ты их доказывать станешь?
        -  Допрежь всего духовной грамотой великого князя Мстислава Михайловича, которую все вы добро знаете.
        -  А где она у тебя, эта грамота? Покажь ее нам, может, и мы тогда в твои права уверуем!
        Василий внезапно понял все до конца, и рассудок его помутился от бешенства. Сдавленным голосом он крикнул.
        Так вот о каком вещем сне твоем Шестак гонцов посылал. Не всякий вор додумается татьбу совершить во время крестоцелования! И Бог еще тебя, святотатца, терпит. Но ты вот что запомни: пособник твой уже сидит у меня закованный в подвале и завтра же, как ворочусь в Карачев, велю его повесить! А после придет и твой черед!
        -  Ты сперва воротись в Карачев, а потом уже нас вешай - забыл, видно, что не мы в твоих руках, а ты в наших!
        *Татьба - воровство.
        -  Вязать его,  - вскакивая, крикнул Андрей Мстиславич.  - Зови сюда людей, Святослав!
        Святослав Титович кинулся к двери, но воевода Гринев успел поймать его за руку и рванул так, что тщедушный княжич отлетел к противоположной стене. Одновременно Федор Звенигородский бросился сбоку на Василия. Но Никита, бывший все время начеку, страшным ударом кулака в лицо опрокинул великана навзничь.
        -  Вижу, что мы в западне,  - крикнул Василий,  - и может, живыми отсель не выйдем! Но суд над тобою, гадина, я совершить успею!
        Мгновенно он выхватил саблю, и князь Андрей Мстиславич рухнул на пол, с головой, рассеченной надвое. На секунду все остолбенели, потрясенные случившимся. Все, кроме Никиты.
        К лошадям!  - крикнул он.  - Выбегай с другими во двор, Василей Пантелеич, а я этих попридержу, коли будет надобно.
        -  Без тебя со двора не выеду!  - бросил Василий, выскакивая с Гриневым и Софоновым из трапезной. Кое-кто ринулся было им вдогонку, но загородивший собою выход Никита выхватил саблю, а Тит Мстиславич крикнул страшным голосом:
        -  Довольно крови! Всем оставаться на месте! Княжич Святослав начал горячо возражать отцу, но что именно говорил он, Никита не слышал, ибо, воспользовавшись заминкой, поспешил вслед за Василием и на крыльцо выбежал почти одновременно с ним.
        На дворе дым стоял коромыслом, и на первый взгляд казалось, что тут не сыскать трезвого человека. Однако это было не так: карачевские дружинники, как им наказывал Никита, усердно угощали козельцев, но сами пили мало и лишь прикидывались пьяными. Увидев своего князя, с обнаженной саблей выбежавшего на крыльцо, все они мгновенно вскочили на ноги, и, прежде чем хмельные козельцы успели что-либо понять, весь небольшой отряд Василия был уже на лошадях и мчался по направлению к воротам.
        -  Не выпускать их!  - крикнул княжич Святослав, выбегая из дома.  - Они звенигородского князя убили! Запереть ворота и схватить всех!
        Трое или четверо козельских, трезвее чем остальные, кинулись наперерез поздно: налетевшие всадники сбили их с ног и, вырвавшись во весь опор понеслись через посад к карачевскому шляху.
        -  Конную сотню в погоню! Чтобы ни один живым не ушел!  - услышал сзади Никита, последним проскакивая в ворота.
        Без помехи миновав окраину Козельска, отряд понесся к левому берегу Жиздры. Проскакав с версту, Василий обернулся и сразу увидел погоню: человек полтораста всадников, которые, несомненно, воспользовались более короткой дорогой, внезапно появились не сзади, а сбоку, из-за бугра, с явным намереньем прижать беглецов к реке.
        Дорога до ближайшего брода, который находился отсюда верстах в двух, шла по открытой местности, н только по ту сторону Жиздры начинался густой лес, изрезанный глубокими оврагами. Там уйти от преследованья было уже не столь трудно, и теперь все зависело от того, кто раньше успеет доскакать до переправы.
        Отдохнувшие кони летели как ветер, но вскоре Василию стало очевидно, что козельцы успеют перерезать им путь и что прядется принять неравный бой в самых невыгодных условиях, имея за спиной обрывистый берег реки, исключающий возможность отступления. Он уже начал выбирать глазами наиболее подходящее для сражения место, как вдруг заметил, что через брод, до которого теперь оставалось не более полуверсты, движется большой отряд всадников. Их было не менее пяти сотен, ибо хвост колонны еще терялся в лесу, по ту сторону Жиздры, а голова уже выстраивалась в боевой порядок, в каких-нибудь трехстах шагах. От нее отделился всадник в блестящих доспехах и поскакал навстречу карачевскому отряду.
        -  И тут засада!  - крикнул Василий, круто осаживая коня.  - Ну, что ж! Живыми не дадимся!
        -  Воля твоя, князь, а я с таким противником драться не стану,  - усмехаясь, сказал Никита.
        -  Не станешь?  - воскликнул Василий, не веря своим глазам.  - От тебя ли я это слышу?
        -  Вестимо, от меня! А ты погляди хорошенько впредь, может, и сам биться не схочешь!
        Василий глянул на приближающегося всадника в доспехах, и к несказанному удивлению своему узнал в нем воеводу Алтухова.
        -  Так это наши!  - радостно воскликнул он.  - Каким чудом ты здесь оказался да еще и с войском, Семен Никитич?
        -  Чуя недоброе, сговорились мы с Никитой Гаврилычем, что выступлю я следом за вами с шестью сотнямивоев и обожду в этом лесу, что дальше-то будет. И вижу не зря мы это удумали!
        -  Спаси Христос вас обоих! Кабы не это, никто из сегодня живым бы не был. Уже окружали нас козельские воры!
        -  Видал я, потому и вышел из лесу вам навстречу. Теперь у них сразу весь пыл пропал,  - усмехнулся Алтухов, показывая рукой на козельскую сотню, которая карьером уходила в сторону города.  - Что же стряслось в Козельске-то с вами?
        Василий в коротких словах посвятил воеводу во все происшедшее. Алтухов был потрясен его рассказом.
        -  Господи, что же будет-то теперь?  - промолвил он.  - А к ярлыку ихнему ты хорошо ли присмотрелся? Может, это обман был, чтобы ты им добром Карачев оставил, а сам на удел пошел?
        -  Нет, ярлык будто правильный. Ханская тамга на месте, и, видать, писано в Орде.
        -  Коли есть какое сумнение, можно поглядеть,  - сказал стоявший сбоку Софонов, запуская руку запазуху,  - Вот он, ярлык-то! Я, как выбегали из трапезной, прихватил его, для всякого случая, со стола!
        Глава 25
        Невеселым было возвращение Василия. Едва приехав в Карачев, он затворился в своих покоях, настрого приказав слугам никого не впускать. События, которые на него обрушились, были столь неожиданны и грозны, что следовало их всесторонне обдумать в принять необходимые решения. Василий хорошо понимал, что от правильности этих решений будет зависеть не только его личная жизнь, но и судьба всего княжества, находящегося теперь на пороге братоубийственной войны, а может быть и нового татарского нашествия.
        При мысли о том, что все это случилось злою волею одного лишь человека,  - ибо остальные были только его пособниками,  - Василий вскакивал и начинал метаться по горнице. Он ни минуты не жалел о том, что убил звенигородского князя, опутавшего всех паутиной лжи и хладнокровно готовившегося предать своих родичей и принести в жертву своему честолюбию тысячи чужих жизней. Однако, будучи убежденным, что Андрей заслужил свою участь, Василей прекрасно понимал, что теперь не оставалось никакой надежды восстановить свои права мирным путем. Что ж делать? Отстаивать их силою оружия?  - Конечно, народ его поддержит, и если бы дело касалось только карачевских удельных князей,  - привести их к повиновению было бы не трудно. Но ведь теперь на него ополчатся две грозные силы, против которых он будет беспомощен: гнев золотоордынского хана и месть могущественной литовской родни князя Андрея. Если он, Василии, не уйдет из Карачева,  - хан Узбек, по первому требованью Тита Мстиславача, пришлет сюда татарское войско, которое
разорит дотла этот мирный край, а половину уцелевшего населения угонит в рабство. Если же Тит к татарам почему-либо не обратится, нагрянут литовцы, уже стоящие на самых рубежах Черниговской земли и ожидающие лишь случая захватить ее, как совсем недавно захватили они земли Минскую, Полоцкую, Витебскую и иные, исконно русские области. Ему, рядовому князю, воевать с такими противниками, как хан Узбек или великий князь Гедимин,  - значило бы зря губить свой народ. Да и личное его положение было, по существу, безнадежно: узнав о происшедшем в Козельске, хан тотчас вызовет его в Орду и велит казнить, как казнил уже за неповиновение многих русских князей. Ведь он не поверит тому, что Василий сам собирался ехать в Сарай и был вынужден применить оружие лишь в порядке самозащиты. Нет, Узбек будет основываться на фактах, а эти факты хану представят о таком виде; когда ему, Василию, объявили ханскую волю, он ей подчиниться не захотел, в ярости убил звенигородского князя, а у Тита Мстиславича отобрал ярлык на княжение!
И половины этого было бы достаточно Для того, чтобы Узбек предал его лютой смерти.
        Не поехать, по вызову хана, в Орду и скрыться где-либо другом княжестве?  - Невозможно: ни один князь не станет рисковать головой, укрывая ослушника ханской воли. Да и трудно спрятаться на Руси столь заметной величине, как большой князь земли Карачевской… Отыскать и доставить в Орду Узбек, несомненно, поручит своему любимцу, великому князю Ивану Даниловичу, а уж этот постарается не на страх, а на совесть, во-первых, угождая хану, а во-вторых чтобы, пользуясь случаем, наложить руку и на Карачевское княжество.
        Значит, оставаться на Руси равносильно смерти. Избежать ее можно, лишь укрывшись в таком месте, до которого ханская рука не дотянется и где дали бы ему прибежище до благоприятного поворота в его судьбы.Но где найти подобное место? Литва и Польша исключаются ибо там он попадет в руки Гедимина, который или сам с ним расправится, или выдаст его хану Узбеку. Не подходят и западные страны, путь в которые лежит через Литву. О странах восточных и говорить нечего: чтобы добраться до любой из них, нужно пересечь всю Золотую Орду, где без ханской пай азы сразу будешь схвачен и отправлен в Сарай.
        Выходит, что укрыться от Узбека негде, а сопротивляться ему ничтожными силами Карачевского княжества - бессмысленно. Значит, остается одно: не дожидаясь вызова, поехать в Орду самому и отдаться на милость хана. Свою жизнь он этим едва ли спасет, но Карачевская земля избежит разорения, усобицы или захвата ее московским князем.
        После бессонной ночи и целого дня мучительных раздумий Василий остановился на этом решении и велел позвать к себе Никиту и воеводу Алтухова. Оба не замедлили явиться на зов.
        -  Ну, вот,  - сказал Василий, после обмена приветствиями,  - поразмыслил я крепко обо всем и вижу, что нет у меня иного пути, кроме как в Сарай, к хану Узбеку. Лучше добром и по своей воле туда явиться, нежели быть везенным в железах.
        -  Да ведь это все одно, что самому себя жизни лишить!  - воскликнул Никита.
        -  На все воля Божья,  - ответил Василий.
        -  Волею Божьей дерево растет,  - сказал Алтухов,  - а человеку от Бога положено жить своим разумом, И я мыслю також, как Никита Гаврилыч: ехать тебе в Орду - это верная гибель. Аль не помнишь ты, как Узбек расправился с братом твоим двоеродным, с князем Александрой Новосильским? Всем ведомо,  - вина на нем была не столь уж великая, и сам он явился к хану с повинной. И не глядя на то, Узбек повелел привязать его к четырем коням и разорвать на части. А твое дело много хуже, и никакое покаяние тебя от лютой казни не спасет.
        -  Пусть меня не спасет, зато землю нашу убережет от разорения. А мне, как я ни прикидывал,  - конец один!
        -  Ну это как знать!  - сказал Никита.  - За тебя весь наш народ подымется, как один человек.
        -  Напрасной гибели народу своему не хочу. Ну, что одни супротив всей Орды сделаем?
        -  Вестимо, воевать с ханом негоже,  - заметил Алтухов.  - однако и без войны можно так обернуться, что и землю нашу не разорят, да и ты, Василей Пантелеич, цел останешься.
        -  Коли я отсюда добром выеду и сядет в Карачеве Тит Мстиславич, землю нашу никто зорить не станет. Только лучше уж мне прямо в Орду ехать, поелику все иные пути мне заказаны.
        -  Почто заказаны?  - спросил Никита. Василий пояснил, почему нельзя ему ехать ни на восток, ни на запад, ни, тем паче, оставаться где-либо на Руси.
        -  Думал и я о том,  - сказал Алтухов,  - только, сдается мне, не все страны ты перебрал. Есть одна, где можешь ты найти надежное убежище, и путь туда будет безопасен.
        -  Где же отыскал ты такую страну?  - с сомнением в голосе спросил Василий.
        -  За Каменным Поясом,  - пояснил воевода.  - Я о Белой Орде говорю.
        -  Та же татарва,  - сказал Никита.  - Оттуда Василея Пантелеича прямо к Узбеку и свезут.
        -  Не свезут, а примут как дорогого гостя, когда узнают, что он туда приехал по вражде с Узбеком. Видать, не знаешь ты, что у них ныне творится.
        -  Не знаю,  - честно признался Никита.  - Думал я, что Белая Орда - это как бы золотоордынский удел и что тамошний хан лишь подручный Узбека.
        -  Так прежде и было. Только мало-помалу белоордынские ханы стали набирать все больше воли, а нынешний хан, Мубарек, и вовсе отказался почитать Узбека старшим. Узбек послал войско и, захватив врасплох его стольный град Сыгнак, посадил там сына своего Тинибека, а Мубарек перенес ставку далеко на полночь, кажись, к Джаику и собирает там силы против Узбека. У белых ордынцев с золотыми вражда насмерть, и они Василея Пантелеича николи не выдадут. Он там безопаснее, чем где-либо будет. И почти весь путь туда лежит по русским землям.
        *Каменным Поясом в старину назывался Уральский хребет.
        * Д ж а и к - река Урал, Яик.
        -  Все это истина,  - раздумчиво промолвил Василий.  - Только больно уж это далекий край… Ставку свою хан Мубарек ныне держит в городе Чамга-Туре, у самого Тобола. Это отсюда, почитай, верст с три тысячи будет.
        -  Ну и что? За два - два с половиной месяца не слишком и спеша доедешь. Как раз до начала холодов успеешь.
        -  Да я не к тому, что ехать долго. Край уж больно неведомый, люди чужие… От отчизны своей там буду начисто отрезан. Отсюда даже и важная весть туда, может, за целый год не дойдет!
        -  Не думай так, Василей Пантелеич! Белоордьнские ханы в оба глаза следят за Золотою Ордой и за Русью, дабы своего случая не упустить. С Хорезом, Персией и Китаем идет у них большая караванная торговля. Там всегда знают, что на свете делается. Ну, а в случае чего особо важного, гонцов к тебе будем посылать.
        -  К тому же не век тебе там оставаться,  - добавил Никита.  - Узбеку уже под шестьдесят, небось долго не проживет. А к новому хану первым явишься, и обратно Карачев твоим будет.
        -  Ну, что ж,  - сказал Василий после небольшого раздумия,  - иного выхода, видать, нету. Коли надобно выбирать промеж Белой Ордой и лютой смертью,  - думать долго не приходится. Собирай меня в путь, Никита, послезавтра поутру выеду.
        -  Никак, без меня хочешь ехать?  - с упреком в голосе промолвил Никита.
        -  Почто стану отрывать тебя от родной земли и увозить невесть куда, отколе, может, и возврату нам не будет?
        -  Эх, Василей Паителеич, как мог ты помыслить, что я тебя в беде покину? Куда ты, туда и я… Опричь тебя, у меня все одно никого на свете нет.
        -  Ну, коля так, спаси тебя Христос, друг,  - сказал Василии, обнимая Никиту.  - С тобою вдвоем не так страшна и чужбина.
        -  Кабы не семья, и я бы с тобою поехал,  - промолвил Алтухов,  - Но людей-то лучше с собою брать поменьше, и о том, куда едешь ты, кроме нас троих, никто знать не должен. Какой путь мыслишь ты избрать?
        *Ч а м г а Тура - искаженное татарское название Чингиз-Тура,  - это нынешний город Тюмень.
        -  Надобно ехать так, чтобы миновать большие города и, вместе с тем, чтобы было покороче. Стало быть, отсюда сперва на Пронск, потом на Муром, а там на Волгу в Вятскую землю. Так все лесами и поедем.
        -  Добро. Здесь станем говорить, что ты поехал в Пронск, сестрицу проведать, а оттуда, мол, мыслишь повернуть на Орду, чтобы спробовать обелиться перед царем Узбеком. Эдак до Пронска тебе можно ехать открыто, ни от кого не таясь, ну а дальше уже надобно будет вести путь в тайности и в случае каких встреч называться чужим именем.
        При дальнейшем обсуждении было решено, что до Пронска Василий возьмет с собой Лаврушку и еще двух-трех дружинников, а дальше будет продолжать путь вдвоем с Никитой.
        Сборы в дорогу были недолги. Ввиду дальности и трудности пути, ехать следовало налегке, не обременяя себя лишним грузом и вьючными лошадьми. Золото и драгоценности, которые брал с собой Василий, обеспечивали возможность, по приезде на место, приобрести все, что потребуется, так что с собой решили взять лишь оружие и самое необходимое из одежды.
        К обеду следующего дня все приготовления были закончены. О делах управления разговоров почти не было, так как предполагалось, что вскоре в Карачев явится князь Тит. Василий лишь наказал своим приближенным, чтобы никакого противления Титу Мстиславичу не делали и все бы ему пока повиновались как законному государю. Свое личное имущество, а также часть обстановки дворца, наиболее дорогую по воспоминаниям, он велел упаковать и отправить обозом в Пронск, Елене.
        Хотя об этом и не говорилось открыто, но все понимали, что Василий покидает свое княжество надолго, может быть навсегда, а потому большинство старых слуг и многие дружинники выразили желание перейти пока на службу к Елене Пантелеймоновне и к ее мужу. Подумав немного, князь согласился на это и разрешил им следовать в Пронск, с обозом.
        Покончив с делами, Василий взял с собою Никиту и отправился к Аннушке. Последнее время они не часто виделись: поняв, что ему надо порвать с прошлым и жениться на Ольге Муромской, Василий, хоть и оттягивал свое сватовство,  - все же старался бывать в Кашаевке пореже, чтобы И себе, и Аннушке дать время постепенно отвыкнуть друг от друга. В отношении себя он в этом, пожалуй, преуспел. Находясь всегда на людях, будучи увлечен делами управления, он и в самом деле стал мало думать об Аннушке, утратил к ней остроту чувства, хотя и вспоминал ее с теплотой и нежностью. Она же, любя Василия больше, чем когда-либо, но понимая неизбежность разлуки, старалась не быть для любимого обузой и не выдавать ему своего горя. Вкратце рассказав пораженной ужасом Аннушке о событиях последних дней, Василий сообщил ей, что наутро покидает Карачев и пришел проститься, быть может навсегда.
        -  Васенька, ужели ж покинешь ты свое княжение? Ужели всех нас покинешь?  - с трудом веря страшной действительности, промолвила наконец Аннушка.  - Куда же поедешь ты отсель?
        -  Далеко еду, Аннушка, в чужие края… Какое уж тут княжение! Сейчас жизнь свою надобно спасать от проклятого хана, а дальше - что Бог даст. Может, и вернусь сюда, коли Узбек раньше меня помрет.
        -  И ты один доедешь?
        -  С Никитой. Не хочет он меня оставить.
        -  Кто ж хочет оставить тебя, солнышко наше? Коль дозволил бы ты, почитан, весь народ наш, до последнего человека, за тобой бы пошел!
        -  Ежели бы в том была польза народу, я бы его тоже никогда не оставил. Только и уезжаю потому, что надобно от земли нашей беду отвести и людей от татарской расправы избавить.
        -  Васенька,  - помолчав, сказала Аннушка,  - а как же теперь с этим-то будет… ну, с женитьбой твоей на княжне Ольге Юрьевне?
        -  Где там помышлять о женитьбе! Как могу я связать себя семьей, коли сам не ведаю, что завтра со мною будет? Да и кто ныне пойдет за меня, за изгоя бездомного, у которого смерть за плечами стоит?
        -  Князь мой светлый!  - воскликнула Аннушка, опускаясь на колени и охватывая Василия руками.  - Знаю, не ровня я тебе и женою твоей стать не мыслю. Но всею моей любовью великой тебя заклинаю: дозволь с тобою ехать, хоть служанкой твоей, хоть последней рабой! Все невзгоды пути, всю горечь разлуки с родною землей, самую смерть с тобою разделю с радостью и, умирая, буду Господа славить за посланное мне счастье! Васенька! Васенька!  - и Аннушка разразилась бурными рыданиями.
        -  Что ты, Христос с тобой, ласточка!  - растроганно Промолвил Василий, поднимая ее и нежно целуя залитые срез глаза.  - Думаешь, мне легко с тобою расставаться? Но сама ты помысли,  - как могу взять тебя с собою, коли не ведаю, куда ведет меня злая судьба? Ждут меня долгие скитания по глухим лесам, многие опасности, быть может, погоня. Один я от нее уйду и опасность одолею, ну, а с тобою мы оба погибнем. Не плачь, зоренька. Бог милостив: авось еще встретимся!
        -  Нет, родной, нет, любимый мой,  - сквозь слезы прошептала Аннушка, вся приникнув к нему,  - чует мое сердце: не увижу больше тебя… Разлучит нас судьба навеки.
        Два часа спустя Василий в последний раз обнял Аннушку и, с трудом оторвав ее от себя, почти выбежал на крыльцо. Внизу уже ожидал Никита, держа в поводу княжьего коня. Пока они не скрылись за воротами, Аннушка крестила их вслед торопливыми движениями руки, потом пошатнулась и без чувств упала на пол.
        Вечером того же дня Василий созвал на прощальный ужин своих приближенных и служилых дворян. В большой трапезной карачевского дворца их собралось более ста человек. Все знали уже о событиях, случившихся в Козельске, и о том, что князь их покидает, быть может навсегда, а потому в начале трапезы за столами царило общее уныние. Однако по мере того как слуги приносили из стряпной все новые блюда, а из княжеских погребов потекли в трапезную самые старые и дорогие вина,  - настроение у всех стало подниматься и сразу приняло воинственный характер.
        Гости умоляли Василия не покидать княжения и силою оружия отстаивать свои права. Хватаясь за сабли, они клялись положить головы за своего князя и воевать за него с кем угодно. Кто-то предложил не мешкая поднять дружину и скакать в Козельск, чтобы «научить уму-разуму старого вора Тита Мстиславича и его щенков». Почти все присутствующие с восторгом откликнулись на это предложение, и Василию стоило немалого труда унять разбушевавшиеся страсти.
        Убедив негодующих людей в том, что всякое насилие теперь пойдет ему, князю, только на вред, он честью их обязал не выступать против князя Тита и не нарушать мира в Карачевской земле.
        В конце трапезы Василии оделил всех приглашенных богатыми подарками, дал воеводам денег для раздачи младшим дружинникам, не забыл и дворцовую челядь, а затем простился со своими дворянами, трижды целуясь с каждым.
        Глава 26
        Ранним утром двадцать седьмого июля 1339 года князь Василии Пантелеймонович, в сопровождении Никиты, вышел на крыльцо карачевского дворца. Оба были в дорожном облачении и при саблях. Идущий сзади отрок нес их луки и колчаны со стрелами.
        Двор был полон воев и челяди, собравшейся, чтобы проводить своего господина, а прямо напротив крыльца стояла конная сотня в походном снаряжении и с вьюками. Она должна была сопровождать Василия до Пронска, ибо накануне вечером, по общему настоянию старшин, князь согласился взять с собою часть дружинников, которые выразили желание перейти на службу к пронским князьям. Эта мера предосторожности была не липшей, так как о предстоящей поездке Василия знали все, и если слухи о ней дошли до Козельска,  - по дороге можно было ожидать засады и нападения.
        Поздоровавшись со стоящими на крыльце воеводами и боярскими детьми,  - получившими дозволение проводить его до первого ночлега,  - Василий сказал несколько приветливых слов столпившимся во дворе людям, которые в ответ разразились громкими криками. В них перемешались горькое сожаление, и добрые напутствия, и надежды на скорое возвращение князя, но громче всего звучали угрозы по адресу его врагов.
        Василий, бледный и взволнованный, медленно обвел глазами толпу и обширный двор, мысленно прощаясь со всем, что его окружало с детства, и стараясь навсегда запечатлеть в памяти каждое лицо, каждый предмет. Потом молча поклонился народу в землю, быстро сошел с крыльца и вскочил на поданного ему коня. Вся свита последовала его примеру.
        -  Ничего не забыл ты, княже?  - спросил воевода Алтухов.  - Коли так, будем выезжать?
        -  Обожди,  - сказал Василий,  - осталось одно дело, которое я доселе откладывал, дабы свершить его в этот час и при всем народе. Привести сюда боярина Шестака!
        Никита сделал знак Лаврушке, и последний, соскочив с коня и придерживая рукой саблю, бегом скрылся за углом дворца. Через несколько минут Шестак, который просидел все эти дни в подвале и ничего не знал о случившемся, был выведен во двор и поставлен перед Василием. Глаза его с опасливым недоумением оглядывали сидящего на коне князя, готовый к выезду отряд и толпившуюся вокруг взволнованную челядь. По всему было видно, что произошло нечто чрезвычайное, но что именно? Как угадать что и как держать себя с Василием?
        Впрочем, Шестаку не пришлось долго ломать над этим голову.
        -  Ну, вот, боярин, радуйся: твоя взяла,  - с еле уловимой насмешкой в голосе промолвил Василий.  - Как видишь, покидаю свою вотчину, а на карачевский стол, твоим и князя Андрея радением, сядет ныне новый государь, Тит Мстиславич. Чай, теперь ты доволен?
        Бурная радость родилась в груди Шестака и, почти не таясь, выглянула из его маленьких, припухших глаз.
        «Стало быть, испугался хана и обмяк наш умник,  - подумал он.  - Великое княжение добром отдает Титу, а сам небось выезжает на удел!»
        Боярин был настолько уверен в правильности своей догадки, что вмиг приосанился, и лицо его снова приняло обычное, важно-самодовольное выражение.
        -  Вот так-то оно лучше, Василей Павтелеич,  - наставительным тоном сказал он.  - Хвалю за то, что признал ты старшинство князя Тита Мстиславича и добром уступил ему набольший стол. Уж он княжить сумеет по старине и бояр своих сажать в подвал не станет! Одначе, ежели все обошлось миром и по-хорошему,  - об этом тоже поминать больше не будем!
        -  Ну, спасибо на добром слове, боярин! А я, признаться, дюже твоего гнева страшился. Только уж ты меня до конца уважь, поведай, не видал ли еще каких-либо вещих снов дружок твой, Андрей Мстиславич?
        -  А о том ты лучше у него самого спроси.
        -  Да вот, жаль но догадался этого прежде сделать, о теперь уже поздно: намедни ссек я ему в Козельске голову.
        -  Господа побойся, княже! Нешто таким шутят?  - побледнев и начиная дрожать, пробормотал Шестак, сообразивший наконец, что дело прошло вовсе не так гладко, как ему представилось.
        -  Мне шутить недосуг, боярин: как видишь, тороплюсь в дальний путь. Тебя же, поелику ты столь много для этого потрудился, оставляю здесь встречать нового князя. Заодно передашь ему самолично ханский ярлык, который мы, по случайности, завезли из Козельска. А чтобы ты Тита Мстиславича,  - как по заслугам твоим подобает,  - первым увидел, мы тебя пристроим повыше… Повесить его на воротах,  - громко сказал он, обращаясь к окружающим,  - да не снимать до прибытия князя Тита!
        Несколько дюжих дружинников разом подхватили отчаянно кричавшего и вырывавшегося Шестака и поволокли его к воротам. Не прошло и пяти минут, как тело его, подтянутое под самую стреху проездной башни, судорожно подернувшись, повисло над въездом в карачевский кремль.
        Василий, уже выехавший на ворот, придержал коня и оглянулся на покачивающийся в воздухе труп боярина, и груди которого был приколот развернутый пергамент с алою тамгой великого хана Узбека.
        -  Ну, вот, Тит Мстиславич,  - промолвил он,  - для твоего иудина княжения вывеску я оставляю самую подходящую… А грядущее известно одному Господу.
        С этими словами он повернул коня и, став в голове своего небольшого отряда, не оборачиваясь больше, начал спускаться с кремлевского холма.

* * *
        В прохладной и пахнущей сухими травами келье Покровского монастыря, вздыхая и скорбя о безвременной гибели боголюбивого князя Андрея Мстиславича,  - еще недавно отписавшего монастырю пятьсот четей пахоты,  - монах-летописец в эти дни записал:
        «В лето 6847 убьен бысть князь Звенигородский Андреи Мъстиславич, от своего братанича, от Пантелеева сына, от окааннаго Василиа, месяца июля в 23, на память святого мученика Трофима». (Текст Троицкой летописи)
        Перечитав написанное и подумав немного, монах тщательно выскоблил слово «Звенигородский» и вписал вместо него «Козельский».
        Так хотел Господь,  - подумал инок, присыпав написанное сухим песком и свертывая рукопись.  - Не довелось благодетелю нашему в Козельске покняжить, однако царевой волей был он уже козельским князем.
        Часть 3
        Глава 27
        Тяжко было на душе у Василия. Так тяжко, что не радовали его ни погожий день, ни яркое солнце, живительным теплом своим наводнившее зеленые просторы Карачевской земли. Земли, которая еще считала его, Василия, им хозяином и государем, верила в его правду и ждала него справедливого и мудрого устроения. А он проезжает по ней, быть может, в последний раз, отправляясь в далекое изгнание…
        Мысли эти так мучили Василия, что он, не глядя по сторонам и не замечая прелестей окружающей природы, то дело понукал своего жеребца, и к полудню, покрыв уже более сорока верст, отряд его выехал на пологий берег речки Злыни, которая пересекала дорогу на половине пути от Карачева до рубежей соседнего, Новосильского княжества, принадлежавшего потомкам князя Симеона Михайловича, старшего брата Мстислава Карачевского. Здесь надо было сделать привал, чтобы дать отдых притомившимся лошадям.
        Поблизости находилось большое село Злынь, в котором все думали остановиться, но Василий неожиданно этому воспротивился. Всего неделю тому назад он приезжал сюда как князь и властодержец, выспросив о нуждах крестьян, обещал им широкую помощь,  - предстать теперь перед ними бесправным и бессильным изгоем было выше его сил. Проехав еще несколько верст по берегу реки, отряд остановился в зеленой низине, у подножья одного из четырех могильных курганов, насыпанных здесь неизвестно каким и когда исчезнувшим народом.
        Выслав дозорцев в сторону ближайшего леса и поставив наблюдателя на верши кургана, воевода Алтухов позволил дружинникам расседлать копей и отдыхать. Пока кашевары разводили костры и в нескольких железных котлах варили пшенную кашу с салом, остальные воины, сбросив с себя оружие а доспехи, с наслаждением растянулись на прохладной траве, а некоторые побежали к речке, чтобы напиться и освежить головы студеной водой.
        Вскоре из-под крутого глинистого берега послышалась возбужденные голоса, н оттуда появилось несколько дружинников, с трудом тащивших наверх сильно загнутый костяной бивень, аршина в четыре длиной.
        -  Гляди, ребята, чего мы под кручей нашли!  - крикнул один из них.  - Там берег, видать, обвалился, и эдакая прорва костей и наружу выперла! Вот то, братцы мои, кости так кости! Одна башка, почитай, с целую корову будет!
        Человек двадцать поднялись с места и отправились к реке, взглянуть на интересную находку. Действительно, благодаря береговому оползню здесь обнаружился почти целый скелет огромного, никому не ведомого животного.
        -  Экое чудище,  - промолвил Лаврушка, находившийся в числе любопытных.  - И где же это такие водятся?
        -  Нигде они не водятся и николи их на свете не было,  - поучительно сказал пожилой дружинник, стоявший рядом.  - Таких костяков, да и иных, еще пострашнее, в этом месте находят немало. А понаделал их дьявол. Оп, нечистый дух, как сведал о том, что Господь Бог сотворил на земле всякую живность, давай и себе то же пробовать, в преисподней. И, знамо дело, норовил, чтобы его скоты покрупней да пострашнее Божьих-то тварей вышли. Вот в разных местах земли искал он подходящую глину и лепил невесть каких зверей и скотов, только никубла у него не получилось! Самую-то тварь задуманную он хотя и производил, а вот жизни ей дать никак но мог. Так и пооставались под землей все его изделия, коими в гордыне своей тщился он затмить Господнюю славу.
        -  Вот страсти были бы, ежели удалось бы нечистому расплодить по земле таких тварей,  - сказал Лаврушка, опасливо притрагиваясь носком сапога к огромному желто-коричневому ребру.  - Какого же это скота он здесь мастерил?
        -  По всему видать, что хотел он сделать огромадную корову, только роги ей зачем-то не на голову, а в рот воткнул. В этих краях еще иную чертовщину находят, тоже стать этой, но роги у ее прямо на носу посажены, один позади другого.
        -  Экая диковина!  - изумился кто-то из молодых воев,  - До какого только озорства не додумается нечистая сила!
        -  На озорство да на затеи дьявол горазд, а истинного уменья нет: не его твари, а Господин заселили землю.
        -  А я, братцы, иное слыхал,  - вмешался в разговор третий дружинник.  - Баил у нас на деревне один бывалый старик, что перед потопом велел Господь Ною выстроить ковчег в триста локтей и собрать туды со всей земли по семи пар чистых да по паре нечистых скотов. Вот и почал рой с сыновьями ловить всякую живность, и такие ему диковинные твари в чужих землях стали попадаться, коих он николи и во сне не видывал! Поди угадай,  - чистая она али нечистая? А у Ноя делов невпроворот, и надобно с ними поспешать, чтобы самому не утопнуть. Вот он и рассудил: всех неведомых ему зверей брать, па такой случай, по семи пар. Эдак, думает, я не промахнусь: коли та животина окажется чистая, вот и ладно, а коли нечистая,  - шесть лишних пар утопить недолго.
        Так, значит, и сделал. Вот отплыли. Только вскорости видит Ной - на ковчеге столько всякого зверья понапхато, что людям хоть в воду сигай! Возроптал тут Ной на Бога: пошто ты, Господи, не велел мне ковчег попросторнее выстроить? И вот через это теперь всем нам крышка, и людям, и тварям! А Господь ему в ответ: «А ты зачем,  - говорит,  - старый гриб, меня не послухал и всякой нечисти по семи пар нахватал? Зараз вали всех лишних в воду!» Взялись тут Ной и сыны его за рогатины и давай спихивать долой самую крупную животину. А та не дается, жить-то ведь всем хочется! Такое поднялось, не приведи Господи! Где уж тут разбираться что к чему да отсчитывать по шести пар? Самых огромных и самых охальных скотов поперли с ковчега, да и дело с концом! Пошли они прямо на дно, затянуло их илом, вот теперь, значит, их костяки кoe-где и попадаются. А на земле ныне таких тварей нету, ибо Ной вгорячах всех их перетопил.
        -  Не может того быть,  - возразил пожилой дружинник,  - Ведь ежели бы Ной эдаких зверей по семи пар с собою брал, ему бы надо ладить ковчег не в триста локтей, а в триста сажень, а то и поболе.
        -  Локоть локтю рознь. Коли Ной эдакую скотиняку мог живьем словить, локоть у его наверняка был не короче сажени!
        -  От ученых греков ведомо, что зверь этот зовется мамутом,  - сказал Василий, тоже подошедший взглянуть на диковину.  - Говорят, в далекие времена, когда и людей тут, почитай, не было, много их жило по здешним лесам. После они в наших краях повывелись, ну, а в полуденных странах им подобные есть еще и теперь. Так что, видать, тварь эта в Ноевом хозяйстве все же была и с ковчега ее не сбросили.
        Нарастающий конский топот оборвал разговор и заставил всех повернуть головы в сторону дороги. По ней во весь мах приближались к кургану два покрытых пылью всадника. Когда, подскакав вплотную, они разом осадили коней и спрыгнули на землю, Василий с удивленном узнал в одном из них боярского сына Дмитрия Шабанова!.
        -  Будь здрав на многие лета, батюшка князь Василей Пантелеевич,  - промолвил он, кланяясь в пояс.  - Насилу настигли мы тебя!
        -  Будь здоров и ты, Дмитрий Романович,  - ответил Василий.  - Какая нужда заставила тебя за мною гнаться?
        -  Дошло до нас в Брянске, что дядя твой, Тит Мстиславич, выправил у хана ярлык на карачевский стол и что ты свое княжение покидаешь. Так вот, сведав о том, снова собрался у нас народ, и порешили мы вдругораз бить тебе челом: чтобы ты князю Титу, в крайности, Карачев оставил, а сам бы шел к нам княжить. Знаем мы, что дружина твоя тебя не покинет, и коли придешь ты к Брянску хотя бы с малым войском, Глеба Святославича в тот же час скинем. Он и так уже еле держится, и воев при нем вовсе мало осталось. А после, ежели пожелаешь, мы тебе супротив твоих карачевских воров пособим!
        -  Спаси Бог тебя и весь народ брянский на добром слове,  - ответил Василий после короткого раздумья.  - За честь и за любовь злом вам платить не хочу и потому челобитную вашу не приму. Великие беды навлек бы я на Брянщину, коли бы ее принял. Может, вам не вся правда ведома, так я тебе сам скажу, своею рукою казнил я за измену звенигородского князя, велел повесить и пособника его, боярина Шестака. Тита Мстиславича пожалел, ибо повсему видать, что те двое его опутали и сам он не рад, что ввязался в это воровское дело. Словом, выходит, что пошел я супротив ханской воли, и Узбек мне того не простит. Вот ты и разумей: ежели приму я вашу челобитную, Глеб Святославич немедля отправится с жалобой в Орду, и хан с превеликой охотой даст ему татарское войско, которое разорит и разграбит вашу землю за то, что согнали своего князя и призвали меня, ханского ослушника. Ни на Брянщину, ни на свою вотчину навлекать такого лиха не хочу, посему и покидаю добром эти края.
        -  Неужто ничего нельзя сделать, Василей Пантелеевич? Ведь вся земля наша тебя князем хочет!
        -  Я ей в том не отказываю, но надобно переждать. Узбек уже стар и хвор, не сегодня завтра он помереть может. По всему видать, что после него на царство сядет его сын Джанибек, а он, говорят, не в отца: добр и милостив. Не теряя часу, явлюсь к нему с повинной, и пусть даже он мне Карачева не вернет,  - буду просить у него брянский стол. Также и вы, не упуская времени, посылайте к нему выборных людей и бейте челом о том же. Господь милостив, авось и недолго нам ждать придется.
        -  Экое нам злочастие, княже! И надо же было твоим дядьям к хану соваться! Обождали бы чуток, перешел бы ты на княжение в Брянск, и всем было бы любо. А теперь, гляди, какая каша заварилась!
        -  Эх, Дмитрий Романович, беда не хлеб,  - ее на свете для всех достает. Сейчас лишь о том надобно думать, как бы хуже не сделать.
        -  Что же, Василей Пантелеевич, коли иначе нельзя, станем на том, что ты сказал. Будем ожидать смерти Узбека. Глеба Святославича мы к тому времени все одно скинем и иного князя к себе не примем. Скажи только, куда ты теперь путь держишь и где мы сыскать тебя можем, ежели надобно будет гонца к тебе послать с какой-либо важной вестью?
        Взяв Шабанова под руку, Василий отвел его на несколько шагов в сторону и, понизив голос, сказал:
        -  Тебе, Дмитрий Романович, верю и тайну эту открою: буду я в Белой Орде, у хана Мубарека. Он с Золотою Ордой во вражде, и там меня Узбек едва ли достанет. Только на Руси знать о том никто, опричь тебя и воеводы Алтухова, не должен, особливо сейчас, покуда я до места не доехал, а хан Узбек малость не поостыл. Зря ты ко мне вестников не гоняй, а ежели случится какой-либо большой поворот в наших делах,  - тебе теперь ведомо, где меня искать. Может, и я тебе оттуда какую весть подам.
        -  За доверие спаси тебя Христос, княже,  - я его не обману. Только едва ли сохранишь ты тайну, коли с таким отрядом пойдешь за Каменный Пояс.
        -  Нет, все эти люди со мною идут лишь до Пронска. Там малость погощу у сестры, а дальше поеду вдвоем с Никитой Толбугиным. Ты, чай, его по Брянску хорошо знаешь.
        -  Как не знать! Это спутник надежный, он один целого десятка стоит. А мне не дозволишь, Василей Пантелеевич, проводить тебя до ночлега?
        -  Сделай милость! Вот сейчас перекусим, отдохнут маленько кони, да и тронем дальше. На берегу Оки заночуем, а в обрат тебе будут попутчики: тут многие меня лишь на один перегон сопровождают.
        После обеда жара сильно давала себя знать. Ехали, не горяча лошадей, и к заходу солнца, сделав верст тридцать, остановились на левом берегу неширокой в этом месте Оки, чуть ниже впадения в нее реки Зуши.
        Пока слуги разбивали ему походный шатер, Василии отстегнул саблю и, сбросив кафтан, подошел к краю невысокого обрыва, спускающегося к реке. В подернутой рябью воде отражалось пламя заката, под нависшими ветвями прибрежных ив сгущались вечерние тени. В неподвижном, еще горячем воздухе весело суетилась мошкара, за нею гонялись проворные стрижи, внизу плескались и гоготали купающиеся дружинники. Как хорош этот полный покоя и мира вечер, последний вечер на родной земле! Василий глянул на противоположный берег Оки, и в темной полосе расстелившегося там леса ему почудилось что-то чужое и мрачное. За рекою уже начинались земли Новосильского княжества.
        В эту ночь Василий почти но сомкнул глаз. Он еще не покинул родину, а уже томительная тоска по ней глодала его сердце. Чтобы отвлечься от тяжелых мыслей, он принялся всесторонне обдумывать предстоящее ому путешествие и старался представить себе, как сложится его жизнь на чужбине. А едва за Окою порозовело небо, он поднял своих людей и приказал начать переправу.
        В этом месте правый берег Оки был лесист и безлюден, нигде не виднелось ни жилья, ни возделанных полей. Это было к лучшему: новосильскии князь Степан Александрович доводился звенигородскому князю зятем и ожидать от него хорошего приема не приходилось. По землям его княжества надо было ехать около двухсот верст, которые Василий рассчитывал покрыть в четыре дневных перехода, минуя людные места. Это было нетрудно: в Новосильском княжестве городов было мало и все они лежали в стороне от прямого пути на Пронск. Василии не раз ездил этой дорогой и знал ее хорошо. Вначале она шла глухими лесами, а далее пустынными берегами реки Непрядвы и верховьями Дона, через дикое Куликово поле.
        Еще не взошло солнце, когда Василий Пантелеймонович, простившись с остающимися, вскочил на коня и направил его в прохладную, курящуюся утренней дымкой воду Оки. Воевода Алтухов, Шабанов и другие дворяне, провожавшие своего князя, стоя у брода, долго еще глядели вслед уходящим и лишь когда последнего дружинника поглотила на том берегу лесная заросль, они повернули коней и медленно тронулись в сторону Карачева.
        *От Новосильских пошли ныне угасшие роды князей Воротынских и Одоевских.
        Глава 28
        В лето 6605 (1097) приндоша князи русские в Любеч на строение мира и сице к себе глаголаше: почто губим землю русскую сами на ся рать деюще. а половци землю нашу аорят? Да имемся отныне во един ум и сердце, и блюдем землю нашу, и каждый да держит во потомство отчину свою. И на том целоваша крест честной.
    Никоновская летопись
        Княжество Пропское, раскинувшееся по сторонам реки Прони и ее протока Рановы, было невелико по занимаемой площади, но довольно густо населено. Природа здесь была Щедра и милостива к человеку, а потому он крепко держался за свое место, невзирая на то, что Пронская земля издавна служила ареной кровавых междоусобиц и постоянных набегов степных кочевников.
        Степь, служившая для Руси источником большинства бед и опасностей, вклинилась тут длинным языком в русский лесной массив, а потому все грабительские набеги половцев, а позже - завоевательные походы монголов, шли обычно этим путем, через Рязанскую и Пронскую земли. Таким образом, уже на заре нашей истории возникла необходимость в сооружении здесь надежных оборонительных пунктов, одним из которых и явился город Пронск, построенный в начале одиннадцатого века, а позже превращенный черниговскими князьями в очень сильную крепость, которая Должна была охранять северо-восточные окраины великого княжества Черниговского, простиравшегося в ту пору от Днепра до Волги.
        Пользуясь случаем, стоит сказать несколько слов об этом княжестве, которое в двенадцатом веке было на Руси явно преобладающим, как по величине и количеству городов, так и по значению, что сейчас мало кому известно, так как наши казенные историки об этом распространяться избегали, всегда и во всем отдавай предпочтение княжеству Киевскому. Это естественно, ибо русская история строилась почти исключительно на киевских летописях и документах, которые были далеко не беспристрастны по отношению к Чернигову и к его князьям,  - главным соперникам князей киевских.
        В 1097 году, на Любечском съезде, где произошел передел княжеских владений, за черниговскими князьями, помимо их основной вотчины, были потомственно закреплены также земли Новгород-Северская, Myром-Рязанская и Вятская. Таким образом, применительно к позднейшей карте России, в состав этого княжества вошли целиком губернии: Черниговская, Орловская, Курская, Воронежская и Калужская, и частично - Московская, Владимирская, Нижегородская, Смоленская, Могилевская, Харьковская и Полтавская. Кроме того, ему принадлежала весьма важная для всей Руси колония Тмутаракань, лежавшая на берегах Черного и Азовского морей и охватывавшая нынешний Таманский полуостров, Северный Кавказ и восточную часть Крыма, с городом Корчевом. Русские обосновались там очень давно, по некоторым данным еще в конце восьмого столетия, а в середине девятого уже вели оттуда водную торговлю с Византией и с народами Кавказа, а также пользовались Тмутараканью как превосходной военно-морской базой. В одиннадцатом столетии эта область сделалась
уделом Черниговского княжества.
        Правда, последнее в таком объеме просуществовало недолго: уже в ближайшие десятилетия от него отделилась Рязанская область сделавшаяся самостоятельным княжеством, северная часть Вятской земли обособилась под властью суздальских князей, и Тмутаракань была захвачена половцами. Но и после этого Черниговское княжество сохраняло свое первенствующее на Руси значение, и его князья, до самого татарского нашествия, фактически распоряжались Киевом и великокняжеским столом.
        *Корчев - нынешняя Керчь, древняя Пантикапея.
        ** По - видимому, эта «Тмутараканская Русь» приняла христианство задолго до Киевской Руси, ибо уже 867 г (за 121 г. до киевского крещения) вселенский патриарх Фотий особый посланием сообщает другим восточным патриархам о к рещении Руси. Никаких географических указании мы в этой послании не находим, но приблизительно с этого же времени в списке подведомственных Византии епархий появляется Тмутараканская.
        Следует отметить, что истинным создателем этого обширного государства, охватывавшего всю центральную часть Руси, был черниговский князь Олег Святославич, которому русская история дает весьма отрицательную и далекую от объективности оценку. Причину этого понять нетрудно: он неоднократно и не без успеха воевал с Киевом, а вся его характеристика построена нашими историками именно на киевских письменных источниках и летописях, крайне к нему недоброжелательных.
        Автор «Слова о полку Игореве», как известно, киевлянин, явно враждебный Олегу, иронически величает его «Гориславичем» и указывает на него, как на главного виновника всех междоусобных войн того времени, который «мечом крамолу ковал и стрелы по земле сеял», отчего будто бы: Век человечий скоротился.
        А по Русской земле
        Редка пахарь покрикивал,
        Но часто вороны граяли.
        Трупы меж собою деля.
        Летописец тоже не жалеет для него черной краски, изображая заносчивым и себялюбивым гордецом и честолюбцем, который постоянно бунтовал против законности, разорял Русскую землю с помощью «поганых» половцев и был истинным бичом Божьим для всей Руси.
        Трудно не усомниться в справедливости этой оценки, особенно если мы вспомним, что дошедшая до нас древне-киевская летопись, так называемая Несторовская, была подвергнута специальной переработке, согласно указаниям великого князя Владимира Мономаха, с которым больше всего враждовал и воевал Олег Святославич. Это с полной несомненностью установил и блестяще доказал в конце прошлого столетия известный русский ученый, академик А. А. Шахматов.
        *Под Вятской землей тут подразумевается не нынешняя Вятская область, а территория, которая в древности была заселена славянским племенем вятичей,  - это примерно позднейшие губернии Орловская, Калужская, Тульская, Московская и Владимирская.
        Другой ученый-историк, академик Б. Д. Греков, в своем капитальном труде «Киевская Русь» тоже подробно пишет о том, что, вступив на великое княжение, Мономах передал киевскую летопись из Печерского монастыря в Михайловский Выдубецкий, построенный его отцом, и поручил игумену Сильвестру переделать эту летопись наново, что Сильвестр и выполнил, руководствуясь указаниями и пожеланиями великого князя. После этого старый текст летописи, написанный печерским монахом Нестором, был уничтожен, а игумен Сильвестр получил епископскую кафедру в городе Переяславле.
        Академик Греков прямо называет Владимира Мономаха заказчиком этой «обновленной» летописи и подчеркивает, что она была составлена в нужном ему духе: от стремился к возвеличению своей, киевской династии и к ее непререкаемому главенству на Руси,  - в этих целях ему было нужно принизить в общественном мнении своих соперников, самым серьезным из которых был черниговский князь Олег Святославич. В нашей русской практике это, по-видимому, первый случай, когда историческая правда или какая-то ее часть была сознательно принесена в жертву политическому расчету. Позже это не раз повторялось и наконец вошло в своего рода обычай. В итоге можно смело утверждать, что в угоду тем или иным лицам, общественным группировкам и политическим тенденциям наша отечественная история оказалась в значительной степени искаженной и фальсифицированной, как, впрочем, и история почти всех других народов.
        Однако для людей, посвятивших себя серьезному изучению прошлого, не все такие подтасовки проходят незамеченными, ибо они часто противоречат другим, не подлежащим сомнению фактам, что иной раз и позволяет в какой-то мере восстановить истину.
        Так обстоит дело и в данном случае. Тот же покладистый игумен Сильвестр, хотя и старался в угоду киевскому князю представить в самом невыгодном освещении князя черниговского, все же сохранил в летописи весьма любопытное и важное свидетельство: во время шедшей тогда длительной междоусобной войны многие подвластные Киеву города не желали поднимать оружия против Олега Святославича и при его приближении гостеприимно открывали ему ворота, выражая полную покорность. Так, например, когда объединенная рать подвластных Киеву князей, во главе с Владимиром Мономахом, вынудила Олега уйти из Чернигова, он сейчас же нашел прибежище в чужом городе Стародубе, где все население его энергично поддержало.
        Затем ему без всякого сопротивления сдались неприятельские города Муром, Суздаль, Ростов и другие. Таким образом, Олег, располагавший незначительным войском, в короткий срок превратился из преследуемого беглеца в полного хозяина всей северной Руси. И современный историк-исследователь не без удивления отмечает: «Характерно, что нигде горожане ее оказывали Олегу сопротивления и всюду селя его наместники, собирающие для него дань».
        Действительно, есть чему удивляться, если верить той характеристике, которую дает Олегу Святославичу киевский летописец: как это против столь ненавистного князя, разорявшего Русскую землю вместе с половцами, народ нигде не желал поднимать оружия и явно предпочитал его своим собственным князьям? Но если верить не летописцу, а фактам, то следует заключить как раз обратное: что Олег Святославич был на Руси весьма популярен и ему открыто симпатизировало население даже тех княжеств, которые принадлежали к враждебной коалиции.
        И если внимательно изучить касающиеся его исторические материалы и предания, очистив их от голословной предвзятости, такое отношение к нему народа сделается понятным, ибо перед нами встанет образ умного и дальновидного государственного мужа, славного воина и, видимо. Исключительно обаятельного человека. Приписываемая ему гордыня, может быть, имела место в отношении враждовавших с ним князей, но в то же время в действиях его хорошо заметны великодушие и благородство. Войны, которые он вел, отнюдь не были продиктованы корыстью или честолюбием. Являясь жертвой вопиющей несправедливости и будучи обездоленным старшими родичами, Олег Святославич только защищал свои законные права и одновременно боролся против пагубной для Руси системы наследования, установившейся в потомстве Ярослава Мудрого.
        В силу этой системы вся Русь рассматривалась как совместное достояние княжеской семьи, старший член который сидел в Киеве и назывался великим князем, а остальные, в порядке старшинства, княжили в следующих по богатству и значению городах: Новгороде, Чернигове, Переяславле, Смоленске, Владимире-Волынском, Ростове, Муроме и т. д. Когда умирал кто-нибудь из старших князей, его место занимал следующий по старшинству, а все остальные передвигались из города в город, на одну иерархическую ступень ближе к Киеву, причем старшинство и наследование шло не от отца к сыну, а от брата к брату, и от последнего из братьев к старшему племяннику.
        При такой постановке пи одни князь не считал нужным как следует заботиться о благоустройстве своего временного княжества, которое через короткий срок достанется кому-то другому и ни в коем случае не закрепится в его прямом потомстве. Подобный порядок имел и другой, весьма существенный недостаток: князья, при жизни своей, не имели возможности законным образом обеспечить будущее своих сынов и старались сделать это обходными путями или силой. Вдобавок, когда род Рюрика сильно разросся, установление общей линии старшинства стало очень нелегким и спорным делом. На почве этой путаницы возникали и множилась распри и злоупотребления, которые приводили к бесчисленным междоусобным войнам, разорявшим страну. Вот что, в общих чертах, произошло тогда в Киеве: Ярослав Мудрый, умирая, завещал великокняжеский стол своему старшему сыну Изяславу, который не пользовался любовью киевлян. При первом же удобном случае киевское вече «указало ему от себя путь». Он уехал в Польшу, но через несколько месяцев возвратился оттуда с
польским войском и снова овладел Киевом. Однако вскоре киевляне выгнали его вторично, а на великое княжение призвали его следующего по старшинству брата, всеми любимого черниговского князя Святослава. Когда последний через несколько лет умер, великим князем, с помощью поляков, снова сделался Изяслав Ярославич.
        В отместку своему брату Святославу он немедленно объявил всех его сынов, и в том числе Олега, «изгоями», лишенными права занимать княжеские столы и участвовать в общей линии наследованья. Получилось так, что сыну только что умершего великого князя не оказалось места па Руси, которой он к тому же успел со славою послужить: командуя русской ратью, посланной в помощь польскому королю Болеславу Смелому, Олег одержал блестящие победы над его врагами - немцами и чехами, занял всю Чехию и взял с побежденных крупную дань.
        Старший брат Олега, Глеб Святославич, княживший в Новгороде, был предательски убит по приказу Изяслава, который посадил на его место своего сына Святополка. Велено было убить и Олега, но он успел бежать в Тмутаракань, где нашел надежное убежище. Через два года, заключив союз с другими князьями-изгоями и с одним из половецких ханов, он собрал рать и повел ее на Киев.
        Этот союз с половцами киевский летописец вменяет Олегу как небывалое преступление. Однако в нем не было ничего необычного: Олег Святославич был не первым и не последним из русских князей, пользовавшихся военной помощью половцев. И чаще всех ею пользовались именно Киевские князья. Кроме того, следует обратить внимание на то, что противник Олега, великий князь Изяслав, будучи изгнанным из Киева, возвратился туда с помощью поляков; изгнанный вторично, пытался заключить союз с немцами, а когда в этом не преуспел, просил помощи у папы Григория VII, обещая, в случае успеха, обратить Русь в католичество и признать верховную власть Рима! Неужели киевскому летописцу Сильвестру все это казалось менее предосудительным, чем временный и ни к чему не обязывающий союз с половцами?
        Правда, половцы в ту пору часто нападали на русские земли, но абсолютными и постоянными врагами Руси они отнюдь не были. Короткие войны сменялись здесь длительными периодами вполне добрососедских отношений. Между русскими и половцами всегда шла оживленная и взаимно выгодная торговля, которая, в силу особого и строго соблюдавшегося договора, не прекращалась даже во время военных действий. Многие русские князья были связаны с различными половецкими ханами узами дружбы и даже родства. Смешанные русско-половецкие браки были заурядным явлением, а русский народ недаром в шутку называл половцев «сватами».
        Из бесчисленного количества примеров, которые можно было бы привести, ограничимся следующими: Святополк,  - Сын того же князя Изяслава,  - был женат на дочери хана Тугоркана; на половчанке женился и сын Олега - Святослав; прославленный князь Мстислав Удалой был женат на Хорасане, дочери половецкого хана Котяна, на другой дочери которого женился венгерский король Стефан V; великий князь Всеволод Ярославич, отец Владимира Мономаха, вторым браком тоже был женат на половчанке; на дочери половецкого хана Аэпы был женат великий князь Юрий Долгорукий, брат которого Андрей женился на внучке хана Тугоркана; князь Андрей Боголюбский по матери был половцем и, кроме своего христианского имени, носил и половецкое - Китан. Отец Александра Невского, великий князь Ярослав Всеволодович, первым браком был женат на половчанке. Сам герой «Слова о полку Игореве», северский князь Игорь Святославич, по рождению был полуполовцем и воспетую в этом произведении войну вел со своим близким родственником, ханом Кончаком, на дочери
которого потом женил своего старшего сына Владимира.
        В свете всех этих фактов можно утверждать, что союз русского князя с половцами был явлением вполне нормальным и менее предосудительным, чем союз с поляками, немцами или венграми.
        Однако возвратимся к походу Олега Святославича на Киев. Узнав о его приближении, великий князь Изяслав выслал навстречу большое войско, которое в первом же сражении было наголову разбито. Характерно, что Олег не стал его преследовать и не пошел на Киев, которым мог бы легко овладеть: он ограничился тем, что сел на княжение в Чернигове, считая его своим по праву, и военные действия сейчас же прекратил.
        Через некоторое время Изяслав собрал огромное войско и врасплох напал на Чернигов. Олег с дружиной находился вне города, но сейчас же поспешил на выручку своей осажденной столицы. В разгоревшемся сражении великий князь Изяслав был убит, но победа все же осталась за киевлянами. Олег снова вынужден был бежать в Тмутаракань, а на киевский стол сел другой его дядя, Всеволод Ярославич, столь же враждебный Святославичам, как и его старший брат, но предпочитавший действовать не силой, а коварством. Он убедил византийского императора в том, что из Тмутаракани готовится набег на Константинополь, после чего подкупил нескольких тмутараканских бояр, которые предательски схватили Олега и передали его хазарам. Последние уже были в курсе дела: они отвезли князя в Византию и выдали императору Алексею Комнину, который повелел сослать его на остров Родос.
        Полагая, что избавился от Олега навсегда, великий князь Всеволод отдал Чернигов своему сыну Владимиру Мономаху, а в Тмутаракань отправил посадником киевского боярина Ратибора, которого, однако, очень скоро выгнали оттуда два молодых владимиро-волынских изгоя. Но и они прокняжили там недолго: три года спустя нежданно-негаданно появился на Руси Олег Святославич. Его родосское пленение закончилось тем, что он женился на византийской княжне Феофании Музнлон, и теперь сам император Алексей ему покровительствовал. Такую резкую перемену в его судьбе трудно объяснить чем-либо, кроме его выдающихся личных качеств.
        Тмутаракань приняла его с радостью. Он ограничился тем, что повелел казнить четырех изменников, выдавших его хазарам, а сидевших в Корчеве князей с миром отпустил на все четыре стороны.
        Очевидно, связанный каким-то обещанием, данным византийскому императору, Олег мирно княжил в Тмутаракани одиннадцать лет, пока был жив великий князь Всеволод Ярославич. Но как только он умер и великокняжеский стол занял Святополк Изяславич, Олег сейчас же выступил в поход и направился к Чернигову, где княжил в это время Владимир Мономах. Последнему пришлось бежать из города, так как черниговцы защищать его не пожелали и с радостью открыли ворота Олегу Святославичу, которого всегда считали своим законным князем.
        По жалобе Мономаха великий князь вызвал Олега в Киев, «на земский суд». Никаких судов, а тем паче земских, над князьями никогда на Руси не бывало, а потому Олег, вероятно заподозривший западню, приехать отказался и высокомерно ответил: «Несть мене лопо судити епископу, ли игуменам, ли смердам» (Не подобает судить меня епископу, игуменам и смердам),  - на основании чего летописец, а вслед за ним историки, приписали ему гордыню, невыносимо строптивый характер и бунтарство против законности. После этого Святополк Изяслаинч собрал громадную рать и, выступив, совместно со всеми подчиненными Киеву князьями, против Олега, заставил его покинуть Чернигов. То, что произошло дальше, уже известно читателю: с небольшим войском Олег пошел походом по северным русским землям, где все города подряд без сопротивления открывали ему ворота.
        Война продолжалась еще год. Согласно летописи, киевские князья нанесли Олегу ряд поражений и вынудили его 1097 году явиться для мирных переговоров в город Любеч, на общий съезд русских князей. Однако в правдивости киевской летописи тут приходится сильно усомниться: едва ли Олег приехал в Любеч в качестве побежденного. Результаты съезда заставляют думать как раз обратное, ибо нанем полностью восторжествовала та государственно-политическая идея, за которую боролся Олег, и в территориальном отношения выигравшим тоже оказался только он: нелепая и пагубная система наследования была отменена и съезд постановил, что впредь каждый княжеский род будет пожизненно и потомственно владеть своей вотчиной, на правах нормальной преемственности; Олегу Святославичу и его роду, помимо Черниговского княжества, Новгород-Северской земли и Тмутаракани, достались земли Муромо-Рязанская и Вятская, то есть огромные области, раньше принадлежавшие киевскому князю.
        Тут совершенно очевидно, что фактически Олег продиктовал съезду свою волю и получил сполна все, на что претендовал, а это было бы, разумеется, невозможно, если бы победа была на стороне киевских князей и они чувствовали под собою твердую почву. Остается думать, что эта часть летописи, по указаниям Владимира Мономаха, была совершенно искажена Сильвестром, который превратил поражения киевских князей в их победы. Такая перетасовка фактов обещала пройти гладко, ибо киевская летопись подверглась переделке через двадцать лет после Любечского съезда, когда уже ни Олега Святославича, ни первоначального летописца Нестора не было в живых.

* * *
        После Любечского съезда Олег Святославич больше ни в каких распрях и войнах участия не принимал, а последние восемнадцать лет жизни целиком посвятил заботам о благоустройстве своего огромного княжества, которое оставит наследникам в цветущем состоянии. Его потомки не только считались, но и были в действительности самыми богатыми па Руси князьями. Из того, что народ их любил и неизменно поддерживал, можно заключить, что и подданным жилось неплохо.
        *По всей действиям Олега Святославича видно с предельной ясностью, что великого княжения в Киеве он не домогался, а боролся лишь за свои права на Черниговское княжество.
        **Летописец Нестор умер в 1114 г., а Олег Святославич в 1115 г. Владимир Мономах стал великим князем в 1113 г. Переделка киевской летописи шла в 1116 - 1118 гг.
        ***В Ипатьевской летописи, под 1146 г, мы находим любопытное достаточно подробное описание дворового хозяйства одного из сынов Олега, удельного князя Святослава. У него было 700 человек, тысяча выездных коней и полторы тысячи кобылиц, на гумнах стояло - 900 стогов сена, в погребах 500 бочек меда и 80 корчаг вина; домашняя церковь вся была в серебре в золоте, а в амбарах в подвалах товаров и всякого столько, «иже бе неможно двигнуться».)
        Два сына Олега Святославича - Всеволод и Игорь, последовательно занимали великокняжеский стол в Киеве, так же как его внук, правнук и праправнук,  - последний черниговский князь, святой Михаил. Эти князья на Киев уже смотрели, почти как на придаток к своему княжеству. Получив киевский стол, они не рвали связи с Черниговом, часто там и оставались, называя себя великими князьями Черниговскими и Киевскими.
        В 1127 году младший брат Олега, Ярослав Святославич, воспользовавшись удачно для него сложившимися обстоятельствами, утвердил за собой и своим потомством Муромо-Рязанскую землю, образовав из нее самостоятельное княжество. При его сыновьях оно разделилось на три удела: Муромский, Рязанский и Пронский. Они сейчас же вступили в ожесточенные войны друг с другом, и с соседним княжеством Суздальским, которое было гораздо более крепким и потому вскоре совершенно подчинило их влиянию.
        Только перед самым татарским нашествием первому великому князю рязанскому, Юрию Игоревичу, удалось избавиться от этой суздальской опеки и объединить под своей властью все три удела. Он значительно расширил пределы Рязанского княжества на восток, за счет соседней мордвы, построил несколько новых городов и хорошо наладил хозяйственную жизнь своего государства. Однако этот расцвет был недолгим: в 1237 году на Рязань обрушились полчища Батыя, в неравной борьбе с которыми геройски пал никем из соседей не поддержанный князь Юрий Игоревич и с ним еще семеро князей, членов его семьи. Города Рязань, Муром, Пронск и почти все другие были обращены в прах и пепел, а земля Рязанская залита кровью и разграблена.
        Князю Ингварю Ингваревичу, единственному оставшемуся в живых, стоило огромных трудов частично восстановить разрушенные города и немного оживить опустевший край. Свою столицу он перенес из Старой Рязани в менее пострадавший Переяславль Рязанский,  - древний город, стоявший при впадении реки Трубежа в Оку, там, где находится нынешняя Рязань.
        Муромское княжество к этому времени приобрело полную независимость, хотя и находилось под влиянием Москвы, а Пронское, пострадавшее больше всех, в течение нескольких десятков лет было и подчинении у Рязани. Но едва лишь пронские князья отстроили и укрепили свой город, они отложились от Рязани, которая, разумеется, примириться с этим не захотела. Начались беспрерывные усобицы, затянувшиеся на долгие годы. Борьба велась с переменным успехом, причем рязанские князья считали Пронск своим уделом, а пронские почитали себя совершенно независимыми.
        В конце тридцатых годов XIV столетия отношения здесь были особенно натянутыми. Рязанский князь Иван Иванович, прозванный Коротополом, был человеком завистливым и корыстным,  - всеми правдами и неправдами он хотел господствовать в Пронске и наложить руку на его богатства.
        А их было немало. Пронское княжество было густо населено, сравнительно благоустроено, богато лесом и пушниной, хлебом и медом, скотом и железом, которое выплавляли здесь по берегам рек, из болотной руды. Местные умельцы сами варили хорошую сталь и делали из нее сельскохозяйственные орудия и оружие. Все это позволяло Пронску вести оживленную и прибыльную торговлю с другими русскими княжествами и с Золотой Ордой.
        Коротопол все это хорошо знал и мысленно подсчитывал, сколь много пополнилась бы такими прибылями его собственная казна. Но прибрать к рукам эти богатства было не так легко: Пронское княжество, по величине уступавшее Рязанскому в несколько раз, являлось, тем не менее, очень серьезным противником. Укрепления его столицы были почти неприступны, а войско довольно многочисленно и отлично вооружено. Кроме того, пронских князей поддерживала Москва, отнюдь не заинтересованная в усилении Рязани.
        Князь Александр Михайлович Пронский, хотя и был уже в преклонных летах, отличался мужественным и энергичным характером, во всем у него царил образцовый порядок. Подстать ему были и три его взрослых сына. Над всеми потугами Коротопола они лишь посмеивались и всегда были готовы не только отразить нападение, но и возвратить удар.
        Глава 29
        Пронск играл большую роль в защите Рязанской земли от «поля». Для его постройки было выбрано место, представляющее собой значительное естественное укрепление.
    А. Монгайт «Рязанская земля»
        В Пронск караульная служба была поставлена отлично, в чем сразу же убедился князь Василий, благополучно прибывший сюда на исходе пятого дня пути. Едва только голова его отряда показалась из лесу и передовые всадники увидели в полуверсте от себя бревенчатые стены города, который стоял на плоской вершине возвышенности, круто спадающей к берегу реки Прони,  - со сторожевой башни понеслись гулкие и частые удары колокола. В ту же минуту мост через крепостной ров был поднят, ворота затворены, а по стенам забегали люди, занимая свои посты у бойниц.
        -  Добро налажено,  - пробормотал Никита, опытным взглядом отмечая согласованность всех этих действий и с уважением поглядывая на неприступные стены.  - Таких
        врасплох не застанешь и голыми руками не возьмешь!
        -  Им инако нельзя,  - заметил Василий, уже не раз тут бывавший.  - Пронское княжество лакомый кусок и для Рязани, и для Москвы. Тут только оплошай малость, и сразу тебе кто-нибудь на шею сядет.
        Когда приблизились ко рву шагов на сто, с башни над Воротами раздался громкий оклик:
        -  Кто едет?
        -  Князь Василей Карачевский, со своими людьми!  - Крикнул в ответ Никита.
        Не прошло и пяти минут, как подъемный мост был Снова опущен, порота распахнулись настежь, и Василий, во главе своего отряда, въехал в город.
        Благодаря условиям местности, Пронск не был похож на другие русские города. На узкой, продолговатой возвышенности, с двух сторон ограниченной крутыми, обрывистыми склонами, а с третьей глубокими оврагами, могла поместиться только городская крепость, обнесенная Массивными стенами из наполненных землею бревенчатых сродниц. Эти стены тянулись по самому краю обрывов и врагов, что делало город практически неприступным, но в тоже время не оставляло места для его роста.
        Со стороны главных ворот подступы к Пронску не имели естественных преград, но здесь вдоль его стены был выкопан широкий и глубокий ров, через который перекидывался подъемный мост. Внутри крепостных стен едва помещались княжеский и боярские дворы, две церкви оружейные мастерские, склады всевозможных припасов, помещения дружины и десятка два частных домов, принадлежавших богатым купцам и начальным людям. Для торгового и ремесленного посада места не оставалось,  - лишь с внешней стороны рва, по обеим сторонам подъездной дорги тянулось десятка четыре изб, образующих нечто вроде улицы, ведущей к городским воротам. Еще несколько лачуг КОЕ - как нашли себе место под стенами, на уступах кручи, восновном же посад принял тут форму отдельных селений, разбросанных на небольшом расстоянии от города, в промежутках между окружающими его оврагами. В сторону ближайшего и самого крупного из этих поселков, в котором обитал главным образом торговый люд, из крепости, через боковые ворота, вела узкая, извилистая дорога,
проложенная по склонам и по дну оврагов.
        Третьи ворота выходила на крутой откос, спускавшийся к реке. В городе не было воды, ее надо было доставлять наверх из Прони, и это обстоятельства было ахиллесовой пятой крепости, ибо в случае длительной осады приводило ее к необходимости сдачи. Правда, в последние годы князь Александр Михайлович в значительной мере устранил эту опасность, соорудив в городе крупные водохранилища, вмещавшие большой запас питьевой воды, которая всегда обновлялась простым и остроумным способом: каждый житель, приносивший или привозивший себе воду, обязан был вылить ее в одно из этих водохранилищ, а себе мог взять, такое же количество из другого, наполненного раньше.
        Когда Василий въехал на обширный княжеский двор, здесь несколько молодых дружинников с азартом играли в рюхи. Белобрысый крепыш, в длинной голубой рубахе с засученными рукавами, только что мастерским ударом выбил целиком «гадюку», которая считалась одной из самых трудных фигур, и теперь, гордо подбоченясь, ожидал, когда ему перебросят палку для повторного удара. За игрой, зубоскаля, наблюдала кучка княжеской челяди, закончившей дневные дела и высыпавшей на двор, подышать вечерней прохладой.
        *Рюхи - древняя русская игра, ныне известная под названием - городки
        Чуть поодаль пожилой конюх с нерусским лицом вываживал вороного коня, покрытого легкой попоной и, видимо, недавно расседланного. При виде князя Василия, которого тут многие знали, все сняли шапки, дружинники прекратили игру, а кто-то из хлопов стремглав кинулся в хоромы, чтобы оповестить хозяев о прибытии такого гостя.
        Приветливо поздоровавшись с людьми и крикнув игрокам, чтобы продолжали, Василии спешился у крыльца как раз в тот момент, когда на нем появился его зять, княжич Василий Александрович. Они обнялись, но не успели еще и слова друг другу промолвить, как на крыльцо, совершенно забыв о своем достоинстве замужней женщины и княгини, выбежала раскрасневшаяся и сияющая Елена Пантелеймоновна. Она была так же хороша и свежа, как прежде, но все же и Василии и Никита сразу заметили в ней перемену. Она больше не казалась девочкой, и теперь назвать ее по старой памяти княжной было бы столь же трудно, как год тому назад княгиней.
        -  Как можно так бегать, Аленушка!  - с укором в голосе сказал княжич жене, радостно обнимавшей в это время Василия .  - Ноне ты не токмо за себя отвечаешь.
        -  Вот оно что!  - воскликнул Василий, выпуская сестру из объятий.  - Дождались-таки! Когда же будет-то наследник наш?
        -  Не столь еще скоро,  - ответил Василий Александрович, ласково поглядев на жену, которая в тот миг здоровалась с Никитой.  - Мыслим, что к Рождеству Христову пошлет нам Господь эту радость.
        Продолжал разговаривать, все вошли в хоромы и направили СЬв предназначенные гостям покои. Зная царящие здесь патриархальные обычаи, Василий прежде всего хотел приветствовать старого князя, но княжич сказал:
        -  Батюшка всего час как воротился из поездки и прилег вдохнуть. Ты сейчас правь, что тебе надобно. Может, с ДОРОГИпереоблачиться хочешь, а то и в баньку сходи, она сегодня топится. А как совсем смеркнется, будем вечерять, в ОТтогда в трапезной родителя и почтишь. Он в обиде не будет.
        Незадолго до ужина все взрослые члены княжеской собрались в одной из гостиных горниц, в ожидании выхода князя Александра Михайловича. Семейство его было не многочисленно. Из трех княжичей, муж Елены, Василий, был младшим. Старший, Ярослав Александрович, высокий и сутулый мужчина нездорового вида, находился тут вместе со своей женой Софьей Константиновной. Средний Иван, отсутствовал. Он был вдов, но в горнице вскоре появился высокий и красивый юноша,  - его старший сын Олег. Несмотря на свои пятнадцать лет, он непринужденно, поздоровался с Василием и в разговоре держал себя как взрослый.
        *Олег Иванович одиннадцать лет спустя сделался великим княземРязанский и удержавшись на этом шатком престоле более полувека покончил с местными усобицами и блестяще организовал свое государство.
        Когда все были в сборе, в горницу вошел высокий и крепкий старик величавой осанки, с орлиным носом и волнистой, холеной бородой, в которой черный цвет преобладал над сединой. Это был князь Александр Михайлович. При его появлении все встали с мест, а Василий двинулся к нему навстречу со словами приветствия. Но старый князь сам направился прямо к гостю и сжал его в, объятьях.
        -  Ну, будь здрав и добро пожаловать, Василий Пантелеевич, дорогой,  - промолвил он.  - Вельми рад тебя видеть в Пронске. И прошу помнить: ты здесь не в гостях, а дома, в своей семье.
        -  Спаси тебя Христос за радушие и за ласку твою, Алексадр Михайлович,  - ответил Василий.  - И не будь на меня в обиде за то, что тотчас по приезде не явился почтить тебя, как должно. Хотел это сделать, да сказали мне, что ты почиваешь.
        -  Полно, братец! Это я перед тобою виноват, что не вышел тебя встретить как подобает. Ты ведь не княжич теперь, а большой князь и государь земли Карачевской. И притом такой государь, у которого и нам, старикам, есть чему поучиться. Много лестного доводится нам о тебе слышать.
        -  На добром слове тебе спасибо, Александр Михайлович,  - с волнением в голосе сказал Василий,  - а похвалы твоей едва ли я достоин. Когда узнаешь ты всю правду, может, и держать меня в Пронске не схочешь… Не государь я боле карачевский, а ханский опальник и изгой.
        Кругом раздались возгласы изумления и ужаса. Елена, с побелевшим сразу лицом, устремилась к брату, но князь Александр остановил ее властным движением руки.
        -  Трудно поверить тому, что ты молвил, Василии Пантелеевич,  - строго сказал он,  - однако думаю, что так шутить над нами ты себе не позволишь. Садись же и поведай толком, что там у вас приключилось?
        Повинуясь его желанию, Василий рассказал присутствующим о карачевских и козельских событиях. Он старался быть кратким и не вдаваться в мало существенные подробности, но все же рассказ его длился более получаса и он два-три раза был прерван короткими вопросами пронского князя. Когда Василий кончил и умолк, в горнице с минуту царило общее молчание.
        -  Да, дела,  - промолвил наконец Александр Михайлович.  - Беда свалилась на тебя великая, но вижу, что вины твоей во всем этом нет и чести своей ты нигде не порушил. Дядю твоего, Андрея Мстиславича, я знавал хорошо и мыслю, что получил он заслуженное. А что ты ушел из Карачева добром и не поднял на князя Тита оружия,  - в том вижу мудрость твою: все одно царь Узбек тебя бы сломил, тем вместе и всю землю твою предал бы огню и разграблению… Что же думаешь ты теперь делать?
        -  Еще сам не ведаю,  - уклончиво ответил Василий.  - если позволишь, у вас погощу немного, а там поеду в Суздаль либо во Владимир. А после, может, и в чужие страны дамся, дабы обождать там Узбековой смерти.
        -  Бог даст, ждать тебе долго не придется, из Орды ползут слухи, что недужит он все сильней. У меня оставайся, вестимо, сколько сам пожелаешь. Только помни, что через Пронск лежит дорога из Орды на Москву и тут татарва всякого звания то и дело туда-сюда мотается. Здесь тебя легко могут сыскать и схватить. О том же, куда тебе лучше ехать, подумаем после, а сейчас прошу в трапезную. За вечерею продолжим нашу беседу,  - в этом поганом деле я еще не все уразумел.
        Следующие три дня промелькнули для Василия столь же быстро, как пролетают последние часы приговоренного к казни. Много за эти дни было переговорено с пронскими князьями, а еще того больше с Еленой.
        Все сходились на том, что Василию оставаться на Руси нельзя, а ехать в Орду, полагаясь на милость хана Узбека, это все равно что добровольно положить голову на плаху. Зять советовал ему пробираться в Свейскую землю, путь куда, через Великий Новгород, был нетруден; княжич Ярослав считал, что лучше всего ехать в Царьград, где единоверный князь и хороший воин мог рассчитывать на милость и покровительство императора Андроника; князь Александр Михаилович своего мнения не высказывал, видимо имея на то какие-то свои соображения.
        *Свейской землей на Руси называлась Швеция.
        Василии никого из них не хотел посвящать в свои истинные намерения, и отнюдь не потому, что им не доверял. В этом вопросе им руководило чувство врожденного благородства: зная, что не только княжение, но и жизнь пронского князя и его сынов зависит от хана Узбека, он не желал излишней откровенностью ставить их в положение своих пособников. Поэтому он ограничился обещанием поразмыслить над полученными советами, и только лишь сестре своей, с глазу на глаз, признался, что им уже принято твердое решение ехать за Каменный Пояс, к белоордынскому хану.
        Елена сперва пришла в ужас: ведь это те же татары, как можно им доверяться? Сегодня они во вражде с Узбеком, а завтра помирятся и отведут к нему Василия на аркане. Но выслушав доводы брата, она в конце концов согласилась с тем, что из всех возможностей он выбрал лучшую. И даже начала сама торопить его с отъездом: ей вес казалось, что вот-вот нагрянут сюда ордынцы и схватят Василия. Конечно, подобная опасность была еще далека, ибо весть о разыгравшихся в Козельске событиях за столь короткий срок никак не могла дойти до ушей хана Узбека. Однако Василий тоже считал, что ему следует торопиться, хотя и по иной причине: впереди лежал далекий и трудный путь,  - надо было успеть совершить его до зимы, столь суровой в тех диких северных краях, по которым предстояло ехать.
        Нелегко переступить последний рубеж, за которым уже не увидишь родного лица, а вся прошлая, привычная жизнь превратится в перевернутую страницу книги, от которой трудно ожидать счастливого конца… Ночь после разговора с сестрой Василии провел почти без сна, а за утренним завтраком хмуро, но решительно объявил, что на следующий день покидает Пронск.
        -  Ну что же,  - промолвил старый князь,  - тебе виднее. Куда едешь, о том не спрашиваю: так оно будет лучше и для тебя, и для меня. Сам ведаешь, при хане Узбеке головы русских князей не очень крепко держатся на плечах. Однако, коли нужна тебе в чем-либо моя помощь,  - говори. Сделаю все, как для родного сына.
        -  Спаси тебя Господь, Александр Михайлович,  - ответил Василий.  - Мне нечего не надобно. Только вот дружинников, со мною приехавших, да и тех, что еще подъедут, будь ласков, прикажи принять к себе на службу. Это все люди испытанные, и тебе они будут вельми полезны.
        -  Не только приму их всех, но еще сочту, что это ты мне услужил, а не я тебе. Нам добрые вой и верные люди всегда надобны. Будем все же уповать на то, что не навеки они здесь останутся, а вскорости возвратятся к тебе в Карачев, где, даст Бог, восстановишь ты законные свои нрава. Ну, а сейчас, не обессудь, должен тебя покинуть: сегодня у нас вторник, а в этот день седмицы я всегда самолично вершу суд над моими подданными, кои приговоры своих господ и старост считают несправедливыми либо просто хотят идти судиться ко мне. Коли любопытно тебе сие видеть, велю и для тебя на крыльце кресло поставить.
        -  Сделай такую милость, княже. Рад буду у тебя поучиться. Я своих людей тоже иной раз сам судил, но только от случая к случаю, и особого дня для того не имел. А ты как судишь,  - по своим уложениям али по ромейскому судебнику?
        -  Ну, по ромейскому судебнику пусть судят те, у кого людей слишком много,  - усмехнулся Александр Михайлович.  - Ведь у греков, тако же как у латынян и у немцев, за всякую безделицу вешают, секут головы либо четвертуют, а кто отделался отрезанным носом или усеченной рукой, может почитать себя удачником. На нас греки глядят вниз, да только, брат, шалишь: я уж лучше без их вучености проживу, но подданных своих ни изничтожать, ни увечить не стану! Суд вершу по Правде Русской, сложенной Ярославом Мудрым, да по Уложению князя Владимира Мономаха, а еще того боле - по собственному своему разумению. И за всю свою жизнь, благодарение Господу, ни одного человека смертию не казнил. Батогов и то даю не часто. Ну да пойдем, сейчас сам увидишь.
        Глава 30
        Бог ста в сборе с Богом, посереди же Бог и рассудит, есть бо судить крепок, праведен и терпелив. Богови единому есть равляти и осуждати».
    Мерило праведное, сборник XIV в.
        Выйдя с князем Пронским на крыльцо, Василий увидел среди него крытый узорчатой парчою аналой, на котором лежали распятие и два пожелтевших свитка пергамента. За аналоем стоял пожилой инок в черной рясе, а внизу, во дворе, толпилось человек тридцать всякого звания людей, пришедших искать княжьего суда.
        Александр Михайлович приложился ко кресту, принял благословение монаха и опустился в стоявшее тут же деревянное кресло, с высокой остроконечной спинкой. Василий, во всем последовав его примеру, сел рядом, в другое кресло, поспешно принесенное слугами.
        -  Ну, начнем с Богом,  - негромко промолвил старый князь.  - Кто там первый, выходи вперед!
        Внизу поднялась легкая толкотня, и четыре человека, вполголоса препираясь между собой, одновременно подошли к нижней ступени крыльца и отвесили земные поклоны.
        -  Все четверо по одному делу?  - спросил князь.
        -  Нет, батюшка князь,  - бойко ответил стоявший впереди других мужчина в одежде купца,  - у меня дело от них особое.
        -  Почто же они вместе с тобою вышли?
        -  Бают, что первыми пришли, княже. Да ведь я человек торговый, а они простые смерды. Могут и обождать!
        -  Перед Богом и перед судом все одинаковы,  - строго сказал Александр Михайлович.  - Осади-ка назад и за гордыню свою после всех прочих подойдешь. Экая, подумаешь, птица - торговый человек! Ну, а вы с каким делом?  - обратился он к стоявшим перед ним крестьянам.
        -  Елашинские мы, твоя княжеская милость,  - начал дюжий мужик, лучше других одетый.  - То исть я, значит, из Елашинской общины, а энти,  - ткнул он рукой в сторону двух стоящих рядом парней,  - рязанские новоселы, что прошлым годом ты возле вас испоместил. Так вот, недавне увели они у меня из клети овцу, и я их поймал с поличным. За ту татьбу староста наш присудил им идти ко мне в кабалу на полгода. Только они, тати, с таким приговором никак не согласны: староста ваш, бают, своим мирволит,  - пойдем на суд до самого князя. Ну, вот, стало быть, и пришли.
        -  Так было дело?  - спросил князь у парней.
        -  Точно, пресветлый князь,  - ответил один из них,  - бес попутал, овцу у него мы совсем было свели. Да ведь он ее в обрат отнял, еще и наклал нам, сколько душа его восхотела. Вот мне, погляди, два зуба вышиб! И рази ж такое видано: овечкой его мы так и не попользовались, побои от него претерпели, да еще и в кабалу к ему идти на полгода! Смилуйся, отец наш, молви твое справедливое слово!
        -  Кабала на вас не столь за самую овцу наложена, сколь богопротивное действо ваше, за татьбу и за попрание закона - строго сказал князь.  - По-вашему, что же, коли попался тать,  - расплатился за краденое, как на торгу, да и пошел себе восвояси?
        -  Непомерно много полгода за овечку-то, батюшка князь! тому же и побои лютые мы приняли от сего человека.
        -  Ладно, проверим. Прочитай, отец Митрофан, что в уложениях о татьбе скота сказано.
        Монах неторопливо развернул один из свитков, поводил по строчкам коричневым пальцем и вслух прочел:
        -  «Аще кто крадет скот во хлеве или в клети, то ежели он один, платить ему три гривны и тридцать кун. А татей много, то всем платить по три гривны и тридцать кун». Так прописано в Правде Русской,  - добавил отец Митрофан, свертывая пергамент.
        -  Погляди еще в Мономаховом Уложении,  - сказал Князь.
        -  «Аще кто украдет овцу или теля, пять телят даст в ьца место, а в овцы место четыре овцы отдаст за овчя»,  - прочитал монах, развернув другой свиток.
        -  Можете отдать по четыре овцы этому человеку?  - спросил воров Александр Михайлович.
        -  Откеда нам взять, твоя княжеская милость? Были бы у нас свои овечки, нешто полезли бы мы чужую красть?
        -  Стало быть, это не про вас писано. А ежели можете уплатить каждый по три гривны и тридцать кун, кабалу с вас сниму.
        -  Помилосердствуй, князь-батюшка! Да ведь за такие деньги десяток овец купить можно! К тому же и побил он нас изрядно!
        -  Побил он вас за дело. Разве вот зубы тебе напрасно вышиб. Ты что, противился ему, когда он тебя поймал?
        -  Где там, батюшка князь! Ты погляди, какой он, бугай, здоровый! Смиренно терпел я побои, боясь, что инако он меня до смерти ухайдакает.
        -  Почто же ты ему в этой разе зубы вышиб?  - спросил князь у елашинского мужика.
        -  Дюже взлютовал я на них, твоя княжеская милость! Зубов его лишать я, вестимо, намерения не имел и хлебыснул его по рылу не боле как в полсвиста. А он из хлибких оказался, вот у его зубы-то и повыпадали. Только после того я его больше не бил, а поучил малость второго татя, да и свел их обоих к старосте.
        *Гривна в XIV в. делилась на 50 мелких нонет, называвшихся кунами или резанами.
        -  Кажись, твое учение они крепко запомнила,  - заметил Александр Михайлович, одобрительно оглядывая литые плечи и здоровенные ручищи крестьянина.  - Как звать тебя?
        -  Трофим, Иванов сын Лепехин, батюшка князь.
        -  Так вот, Трофим, что ты поучил татей, это не плохо и пойдет им на пользу. Одначе, ежели они не сопротивлялись, увечить их было не можно, а выбиение зубов - это есть увечье, и ты за него в ответе. А ну, отец Мнтрофан, поищи там про зубы.
        Монах порылся в списках и прочел:
        -  «Аще кто выбиет другому зуб и люди кровь видят у во рте у него, то двенадцать гривен в казну, а за зуб гривву». Тако сказано в Уложении князя великого Володимера Всеволодовича.
        -  Стало быть так,  - сказал князь, минутку подумав,  - двенадцать гривен в казну с тебя, Трофим, не беру, ибо бил ты людей не из озорства, а учил татей, кои залезли в твою клеть. Но за два выбитых зуба должен ты этому новоселу уплатить две гривны. Он же тебе повинен за овцу три гривны и тридцать кун, сиречь за ним гривна и тридцать кун. Как звать-то тебя, тать беззубый?
        -  Анисим, Захаров сын Лаптев, пресветлый князь!
        -  Можешь ты, Анисим, уплатить Трофиму Лепехину одну гривну и тридцать кун?
        -  Энто авось наскребу, батюшка князь.
        -  Ежели наскребешь, кабалы на тебе нет. Только гляди: коли вдругораз в татьбе попадешься, велю бить батогами и выселю в обрат на Рязанщину. Мне здесь татей не надобно. Ну, а ты,  - обратился он к другому вору,  - поелику тебе с зубами не столь посчастливилось, должен Трофиму уплатить сполна три гривны и тридцать кун. Можешь?
        -  Где мне эдакие деньги собрать, пресветлый князь!
        -  Стало быть, пойдешь на полгода в кабалу к Трофиму, как староста тебе присудил. Запиши, отец Митрофан.
        -  Одну гривну и тридцать кун и я бы дал,  - почесав в затылке, промолвил парень.
        -  Коли дашь, кабалы тебе всего четыре месяца,  - сказал князь.  - Ну, ваше дело кончено, ступайте все трое. Кто там следует? Выходи вперед!
        Из толпы выступили и земно поклонились князю двое: один - высокий и плотный мужчина лет сорока, с бородою во всю грудь, в синей поддевке тонкого заморского сукна; другой - небольшого роста жилистый мужик,  - казался постарше и был одет по-деревенски.
        -  Кто такие и с чем пришли?  - спросил Александр Михайлович.
        -  Я торговый человек, Лука, сын Трифонов Аникеев,  - ответил первый,  - а энто со мною Степка Хмыкин, зверовщик. Не единожды покупал я у него пушнину, и люди знают,  - завсегда платил ему по совести и сполна. Тако же было и в последний раз, назад тому месяца три. А ноне он до меня привязался,  - плоти, дескать, вдругораз, ты мне не все заплатил. Я его и Богом усовещаю и гоню, а он все свое! Ну чего с им неделаешь? Вот и порешили - сюды идтить, чтобы рассудила вас твоя княжеская милость.
        -  А ты что скажешь, Степан?  - обратился князь к зверовщику.
        -  Креста на ем нет, на разбойнике, батюшка князь! Что я не впервой ему меха продаю, это точно. Однова привес я ему для пробы десяток бобров, он заплатил и цену дал хорошую. Малость погодя взял я ведмедя,  - он и тую шкуру у меня купил и заплатил снова по-божески. Ну, думаю, Аникеев купец совестливый, с им дела вести можно. Вот, значит, нонешней весной всю добычу свою я к нему и отволок. Окромя бобров, была там славная чернобурка, куниц много и иное. Ударили по рукам на двадцати двух гривнах серебром. Только дает он мне двенадцать гривен, а с остатними просит две либо три седмицы обождать,  - сейчас, мол, самое время скупать пушнину и ему для того вся наличность надобна. Ну, что же, говорю, можно и обождать, раз такое дело. Эдак прошло уже месяца два, встреваемся с ним на торгу. Ну, пытаю его, отдаешь должок. Лука Трифонов? А он будто диву дается - какой, мол, должок? Да десять гривен серебра, говорю, что ты мне за пушнину недодал. «Окстись,  - байт,  - я тебе двадцать две гривны отвалил сполна, ты,
должно, запамятовал». Я его усовещать, а он прочь меня гонит да еще и прибить грозятся…
        -  Врет он и не боится Господа,  - перебил купец.  - Одним разом уплатил я ему все двадцать две гривны и ни куны больше не должен!
        -  А при сделке, что же, у вас ни единого видока не было?  - спросил князь.
        *Видок - свидетель.
        -  Никого и не было,  - сказал Аникеев.  - Поелику дело у нас шло на наличный расчет, нам видоки были вовсе без надобности. Вот ты теперь и смекай, твоя княжеская милость: ну рази б он мне без видоков на десять гривен поверил? Да ни в жисть.
        Довод был веский, и князь сурово поглядел на Хмыкина.
        -  Сдается мне, что купец правду говорят,  - сказал он.  - Ты в продаже не новичок, порядки тебе ведомы. Сумневаюсь, чтобы ты свой товар в долг отдал без видоков либо без записи.
        -  Не хотел я о том говорить, батюшка князь, ибо оно теперя без пользы будет, поелику тех людей уже не допросишь,  - нерешительно ответил зверовщик.  - Были у нас два видока: отец и сын Примаковы, такоже зверовщики, кой в ту самую пору подошли со своей пушниной и слыхали, как мы с Лукою ладились. И как только он от своего долга зачал отпираться, я ему о тех видоках тотчас напомнил. А он байт: «Вот и видать, что ты вовсе сдурел. Никого при нас в ту пору не было, и я тебе с глазу на глаз заплатил двадцать две гривны». Ну, думаю, обожди, я Примаковых зараз сыщу, и ты у меня не отвертишься: они греха на душу не возьмут. И вот узнаю, что ден за десять до того оба они, и отец и сын, в Оке утопли. А он, значит, Лука Аникеев-то, о том сведал да и смекнул, что теперя от своего должка отпихнуться можно…
        -  Вали на покойников, они в глаза не плюют,  - усмехнулся купец,  - Видишь, твоя княжеская милость, на какой кривой козе он тебя объехать хочет?
        -  Покуда вижу только, что один из вас двоих врет. Может и ты. Его рассказ тоже вельми на истину похож. Готов ты на своей правде крест целовать?
        -  Готов, твоя княжеская милость!
        -  А ты, зверовщик?
        -  Вестимо, готов, батюшка князь! Бог мою правду видит и меня громом не поразит.
        -  Значит, уже не мне, а Господу один из вас дерзает солгать. Пусть же сам Господь и укажет нам, кто из вас лжец и святотатец. Поставь их, отец Митрофан, на суд Божий.

* * *
        В средние века, в тех случаях, когда ни одна из тяжущихся сторон не могла представить достаточных доказательств или свидетелей своей правоты, испытание так называемым судом Божьим применялось повсюду, и в том числе на Руси. Формы этого суда бывали весьма разнообразными, начиная с простого жребия и кончая поединком тяжущихся лиц. В западных странах, в соответствии с общей жестокостью обычаев и приемов судопроизводства, широко применялись испытания огнем, каленым железом, кипятком и т. п. Во всех этих случаях правым признавали того, кто дольше и мужественнее выдерживал соответствующую пытку. На Руси, где до проникновения западных влияний нравы отличались большей гуманностью, обычно применялись не столь варварские формы испытаний, или же судебный поединок,  - так называемое «поле». Впрочем, против последнего решительно протестовала православная Церковь.
        Следует отметить, что, в отличие от западноевропейских стран, смертельный исход такого поединка на Руси сурово осуждался и властями, и общественным мнением. Победителя в этом случае, конечно, не преследовали, формально он был прав, но его открыто порицали за излишнюю жестокость и даже ограничивали в правах иска: если побежденный противник оставался жив, иск победителя удовлетворялся полностью, в случае же смертельного исхода - ему разрешалось взять только оружие и доспехи убитого.
        Сам поединок, которому всегда предшествовало крестоцелование обоих тяжущихся, проводился в условиях полного равенства, под наблюдением представителей власти и особых «поручников», то есть своего рода секундантов.
        К «полю» мог быть привлечен всякий, независимо от звания, возраста и пола,  - отказаться не мог никто, ибо отказ был равносилен признанию своей неправоты и проигрышу дела. Но старики, женщины, калеки и лица духовного звания могли выставить за себя наемного бойца или добровольца, что, однако, давало право сделать то же самое и другой стороне.

* * *
        Выслушав распоряжение князя, отец Митрофан велел тяжущимся подняться на крыльцо и каждого из них заставил поцеловать крест на своей правде. Затем поставил их по бокам аналоя, лицом друг к другу и приказал обоим поднять вытянутые руки над головой.
        -  Кто из вас двоих первым руки опустит, тот и есть обманщик,  - сказал он,  - ибо правдивому и невиновному ангелы Божьи руки поддержат, о чем и надлежит всем нам молить Господа.
        Все истово перекрестились, а князь добавил:
        -  А виновника, коего нам Всевышний укажет, мы после того людским судом осудим. Ну, а пока чей там черед? Выходи!
        К подножию крыльца подошла сразу кучка людей. Среди них находились две еще не старых женщины, воин и человек пять ремесленников. У одного из них была перевязана рука, у другого не хватало половины бороды, лица остальных были украшены кровоподтеками. Поглядев па них сверху, князь усмехнулся и вполголоса сказал Василию:
        -  Тут все и без распытаний понятно: передрались по пьяному делу и теперь каждый мнит себя без вины пострадавшим. Опричь казны, в этой тяжбе едва ли кто выиграет.
        Александр Михайлович оказался прав. Из бестолковых показании, жалоб и взаимообвинений участников потасовки минут через десять выяснилось приблизительно следующее: один из ремесленников, повздорив на улице с женой соседа, схватил ее за волосы и стал трепать. На ее крик прибежал муж и вырвал обидчику полбороды. В завязавшейся драке приняли участие ближайшие соседи. Проходивший мимо воин хотел разнять дерущихся, но один из них огрел его по голове палкой. Воин выхватил меч и ранил обидчика в руку,  - не сильно, судя по тому, что пострадавший находился тут же, перед князем, и кричал громче всех. В дальнейшем, действуя мечом плашмя, воину удалось было разогнать драчунов, но тут прибежала жена одного из них и, имея, вероятно, основания полагать, что всю эту катавасию затеял спьяна ее муж, принялась бить его кочергой. Пример мужественной женщины вдохновил остальных бойцов, и драка разгорелась с новой силой.
        Теперь каждый из пострадавших обвинял всех остальных и требовал себе мзды за полученные повреждения и за поруганную честь. После недолгих и бесплодных попыток разобрать, кто прав, а кто виноват, князь махнул рукой и промолвил:
        -  Ну, хватит! Вижу, что все вы хороши. Стало быть, всякий получил по заслугам и за обиду искать тут некому. А вот за буянство на улице каждый заплатит в казну пеню соразмерно учиненному бесчинству. Ищи, отче Митрофан, в уложениях,  - какие пени за деяния сии положены?
        Пока монах просматривал свитки, отчеркивая ногтем подходящие к случаю статьи, Василий, сидевший почти рядом с аналоем, поглядел на стоящих перед Божьим судом. Прошло не более получаса, как они подняли руки, но купец уже заметно сдавал: лицо его побагровело, лоб покрылся испариной, а гнущиеся в локтях руки дрожали от напряжения. Зато зверовщик, казалось, чувствовал себя хорошо и с усмешкой презрения глядел прямо в лицо своего противника.
        -  Повинись лучше, Лука,  - сказал он вполголоса,  - больше как полчаса все одно не выдюжить, а я хоть до ночи простою! Видать, поп правду баил, что невиновному ангелы Господни пособляют руки держать. Зря ты себя мучаешь: Бога не переборешь!
        Купец ничего не ответил, только отвернул в сторону лицо, и руки его затряслись сильнее. Отец Митрофан отыскал между тем в уложениях все, что было нужно, я теперь нараспев вычитывал:
        -  «Аще кто попхнет муж мужа либо к себе, либо от себя, либо по лицу ударит, а видока два выйдут, то три гривны в казну и гривну за обиду».
        -  За обиду, как сказано, никому,  - промолвил князь,  - а по три гривны пени взять с каждого, опричь мужа, за жену свою вступившегося, и воина, который тщился водворять порядок.
        -  А кто же за увечье мое заплатит?  - воскликнул ремесленник с перевязанной рукой.  - Нешто, коли он воин, дозволено ему на улице людей рубать?
        Князь вопросительно посмотрел на отца Митрофана, и тот сейчас же прочел:
        -  «Аще кто кому порвет бороду или ударит батогом, либо чашею, либо жердию, а люда видят, то пеня двенадцать гривен. А кто не стерпев того ударит мечом, то вины ему в том нет».
        -  Слыхал?  - обратился князь к перевязанному.  - Вины на воине нет, ибо ты первый его жердию ударил. А с тебя выходит не три гривны, а двенадцать гривен пени. За пораненную руку твою половину тебе прощаю, а шесть гривен будешь платить целый год, по полгривны в месяц.
        -  А мне, князь-батюшка, кто заплатит за сором?  - выступила вперед одна из женщин.  - Ведь меня при людях оттаскал за волосы энтот аспид,  - ткнула она пальцем в стону мужика с оборванной бородой.
        -  За энто самое твои человек уже мне бороду порвал,  - угрюмо промолвил последний.  - Слыхала, что чернец-то считывал? Моя борода двенадцать гривен стоит. Это небось подороже твоих волосьев!
        -  Ее муж бороду тебе оборвал за дело,  - внушительно сказал князь,  - а он за то не в ответе: свою жену он защищать обязан перед Богом. А ты за бесчестие заплатишь ей, сколько положено по закону. Читай, отче.
        -  «Аще кто пошибает боярскую дщерь или жену, за сором ей пять гривен золота, а меньших бояр - одну гривну золота, а городских людей - три гривны серебра, а сельской женке одну гривну и столько же пени в княжью казну»,  - прочитал монах.
        -  Стало быть, окромя трех гривен пени, заплатишь ей за бесчестье гривну серебром,  - сказал князь.  - Запиши кому что, отец Митрофан, да отпусти их.
        -  Еще одно взысканье надлежит сделать, княже,  - сказал монах.  - В уставе князя Ярослава Володимировича сказано: - «Аще жена мужа бьет,  - в церковную казну три гривны пени». А тут перед нами стоит лихая женка, коя на людях мужа своего, от Бога ей данного, кочергою била.
        -  Истина,  - промолвил князь.  - Кто из вас муж этой бабы? Ты? Заплатишь три гривны пени в церковную казну.
        -  Помилуй, всесветлый князь! Меня били, мне же за то и пеню платить?
        -  Вестимо, тебе! Чтобы не дозволял бабе себя бить. Не жена мужа, а муж жену учить должен. Таково Святом писании сказано. Ну, а теперь ступайте все с Богом, да глядите у меня: кто вдругораз в озорстве попадется, тому двойная пеня будет.
        Прежде чем вызвать следующих, Александр Михайлович поглядел в сторону аналоя. Исход Божьего суда был уже совершенно очевиден: Хмыкин стоял, высоко подняв руки, на лице его не было заметно следов особого напряжения. Аникеев, наоборот, весь взмок, на висках его вздулись синие жилы, нижняя губа отвисла, а ладони трясущихся рук опустились уже до уровня ушей. Было видно, что силы его подошли к концу.
        -  Ну, как, торговый человек?  - спросил князь,  - Будешь пыжиться, доколе сердце лопнет, али довольно? Может, теперь врать станешь, что Господь Бог ошибается, на тебя указуючи?
        -  Каюсь, батюшка князь, милостивец!  - прохрипел купец, разом роняя руки и падая на колени.  - Омрачил мне разум нечистый, толкнул меня, проклятый, на плутовство!
        -  Стало быть, не ты, а нечистый всему виновник? Ну и ладно, ты с него и взыскивай, а я уж, не обессудь, с тебя взыщу: за плутовство свое уплатишь зверовщику не десять, а двадцать гривен, да двадцать гривен пени в казну, да еще двадцать на церковь. А за то, что дерзнул ты на лжи крест целовать, на торговой площади, в день большого торга, чтобы всем и пример и в назидание было, получишь двадцать батогов.
        -  Смилуйся, батюшка, не вели меня батогами казнить! Больше никого обманывать не стану!
        -  Ты, может, обманывать и не схочешь, ан нечистый к тeбе вдругораз подъедет? Видать, он тебя умеет обхаживать, мнится мне, что с батогами дело будут надежней. Покуда в яму его,  - сказал князь стоявшим у крыльца дружинникам. Те, сейчас же подхватили и увели с собою хнычущего купца.
        Далее следовало еще несколько дел о сравнительно мелких кражах и различных формах оскорбления личности, каравшихся денежной пеней. На тех, кто не мог ее уплатить, Князь накладывал временную кабалу, иными словами - заставлял эту пеню отрабатывать.
        Самым серьезным из рассмотренных в этот день преступлений оказалось дело о прелюбодеянии посадского кузнеца с Черницей. Разбирать в нем, собственно, было нечего: виновных застали с поличным, на монашку отцами Церкви уже наложена была суровая епитимья. Оставалось лишь покарать ее соблазнителя, но тут возникло затруднение: Ярослав Мудрый, «аще кто сблудит с черницею», налагал сорок гривен пени, а внук его, Владимир Мономах, под давлением Высшего духовенства (в ту пору почти сплошь греческого). Постановил за это преступление «урезать виновному носа». Александр Михайлович своих подданных никогда не увечил, а заплатить сорок гривен кузнец явно не мог, так что существующими уложениями в этом случае Нельзя было воспользоваться. Немного подумав, князь постановил:
        -  Во искупление богомерзкого блуда своего пойдешь на четыре года в монастырскую кабалу. Вестимо, не в женский Монастырь,  - добавил он,  - ибо при твоих повадках ты из кабалы и через сорок лет не выйдешь!
        -  Вот ты теперь и разумей,  - сказал старый князь Василию, когда последняя тяжба была рассмотрена и они шли в трапезную полдничать: -  Если бы я сегодня, к примеру, суд вершил по греческим либо латинским законам,  - двоих мне не минулось бы сжечь на костре, еще одного или двух казнить иными видами смерти, да отрубить с полдюжины рук, да несколько языков и носов урезать. Прикинь сколько бы это осталось вдов, сирот да ни к чему, кроме попрошайничества и воровства, не способных калек! А какие на них грехи,  - ты сам видел.
        Глава 31
        Знает и зверь, где укрыться, егда взыде сонце, птица найдет дом, а горлица гнездо свое… Лучше уповати на Бога, нежели на человека, ведает бо Господь, как прекормити и спасти тварь свою.
    Киевский патерик, XIII в.
        На утро следующего дня Василий и Никита были готовы в путь. Пока в трапезной пили «посошок» и шла прощание отъезжающих с остающимися, Лаврушка, тоже одетый по-походному, подвел к крыльцу трех оседланных лошадей. Поясним, для кого предназначалась третья.
        Узнав о предстоящем отъезде своего князя, Лаврушка накануне вечером явился к нему чуть не со слезами на глазах просил позволения ехать с ним дальше.
        -  Не могу взять тебя,  - ответил Василий.  - Ужели ты сам не разумеешь: я ухожу от ханского мщения. Надобно мне до времени так схорониться, чтобы и следов по мне не нашлось, а в таком деле всякий лишний человек не помощь, а помеха. К тому же сам я не ведаю, где и как окончится мой путь. У тебя дома осталась молодая жена,  - почто бросишь ее на волю случая, коли нет в том ни малой надобности?
        -  А что с женой моей неделаетея? Хозяйство у нас доброе, запас есть во всем,  - она без меня хоть и год проживет, не зная ни в чем нужды. А я бы тебе в пути услужал, да и сабля моя, поди, не раз бы сгодилась. Ты мне живот спас и человеком меня сделал, батюшка Василей Пантелеич! И коли что худое теперя с тобою стрясется, совесть меня иссушит за то, что я беды твоей не разделил.
        -  На добром желании тебе спасибо,  - сказал Василий, тронутый преданностью дружинника,  - но все же решения своего не переменю. Ворочайся, братец, в Карачев и ожидай меня. Мне и там верные люди надобны.
        Лаврушка ушел, подавленный и опечаленный. Однако судьба неожиданно послала ему сильного пособника: поздно вечером, оставшись в последний раз наедине с братом, Елена Пантелеймоновна стала упрашивать его, чтобы, кроме Никиты, взял с собою хоть десяток надежных людей.
        -  Поедешь ты неведомыми землями,  - говорила она,  - где не только татар можешь повстречать, но тако же диких башкирцев, мордву, черемису и иных никому не покорных язычников. Муромские и суздальские леса, сказывают, полны разбойников и беглых лихих людей. Сгибнете вы, вдвоем с Никитой, а десяток воинов - это все же сила.
        -  Супротив разбойников и шалыганов это, может, и сила да от них, Бог даст, мы и сами отобьемся, коли случится. Никита один десятерых стоит. Черемису же и башкирцев мы объедем Вятской землей, а там издавна власть наша, русская. Не страшись, Аленушка, путь мой не столь уж опасен, потому и не хочу тащить за собой лишних людей. С ними лишь труднее мне будет скрытно проехать.
        -  Ну, хоть одного человека возьми! А как приедешь на место, тотчас пошли его ко мне с вестью, что жив ты и ничего худого с тобою в пути не приключилось. Без этого я себе никогда покоя не найду.
        -  Одного, пожалуй, можно взять,  - согласился Василий.  - Но вестника того ты ранее будущего лета не жди: в холода и в распутицу он по тем местам в обрат не проедет.
        Немного успокоив Елену и простившись с нею до утра, Василий вышел во двор и, позвав Лаврушку, сказал ему:
        -  Слушай, Лаврушка: еду я в чужие, неведомые края, а куда, о том знать на Руси никто не должен. Путь будет опасен и долог,  - ранее как через год ты домой не воротишься. Если тебя это не страшит и за Настю свою ты спокоен, тогда наутро готовься. Поедешь со мной до конца.
        -  Спаси тебя Христос, княже,  - ответил обрадованный воин.  - С тобою куды хошь поеду без страха и с радостью. И никому лишнего слова не пророню.
        Когда, простившись со всеми Происками, Василий в последний раз обнял сестру, она сняла с себя небольшую иконку архангела Михаила, вставленную в золотой медальон, и, благословив ею брата, повесила ему на шею.
        -  Семейный образ наш ты теперь мне оставляешь,  - сказала она,  - возьми же с собою хоть этот, в точности большому подобный. Его сам патриарх в Царьграде освятил. Да сохранит тебя от всех бед и напастей святой Архангел, заступник и покровитель рода нашего! Затем, подозвав к себе Никиту, она сказала ему:
        -  Сбереги нам князя, Никитушка! Он не только мне, а всей земле нашей дорог и надобен. Знаю некорыстную верность твою, знаю, что по душе не слуга ты ему, а брат, я и с тобою хочу проститься как с братом.
        Перекрестив преклонившего колени витязя, она одела на шею ему золотой крестик, а потом обняла и крепко поцеловала в губы.
        -  Да сохранит тебя Господь, солнышко наше,  - еле владея собой, промолвил Никита, целуя ее руки.  - А за Василея Пантелееча будь спокойна: верну его тебе живым и здоровым, либо сам николи не вернусь!
        Глава 32
        Из Пронска путники тронулись по московскому шляху, но, отъехав от города с десяток верст, свернули по проселку на восток и часа два спустя уже переправились через неширокую реку Истью, протекавшую по рязанско-пронскому рубежу.
        Земли Рязанского княжества, где Василия многие знали, решено было пересечь в кратчайшем направлении, пользуясь глухими лесными дорогами и минуя населенные места. Это можно было сделать, почти не отклони от прямого пути на Муром.
        Выехав без всяких осложнений к истокам реки Раны и все время держась ее левого берега, Василий и спутники так же благополучно добрались до Оки, переправились через нее между Переяславлем и Рязанью и на заход солнца, покрыв в этот день около сотни верст, достигли берега реки Пры, отделяющей Рязанское княжество от Мещерского края.
        Вдоль низменных берегов Пры густой и темный лес и там раздавался и стороны, уступая место топким, поросшим камышами болотам, из которых, при приближении всадников, тяжело поднимались стаи ожиревших гусей и уток.! Сырая, травянистая почва мягко пружинила под копытами лошадей, а над красноватыми водами реки и болот, в неподвижном воздухе висели тучи гнуса. Остановиться было немыслимо, и путники проехали еще версты четыре вдоль берега, пока не нашли небольшой, поросшей березняком возвышенности, круто обрывающейся к реке. Здесь было сухо, комаров сдувало легким, тянувшим поверху ветерком, и место вполне подходило для ночлега.
        Через полчаса стреноженные кони уже паслись на низкой прибрежной луговине, а их хозяева, помывшись, сидели вокруг костра, поджаривая на вертеле жирного гуся, застреленного по пути Никитой.
        Над почерневшей рекой быстро сгущались сумраки ночи. В наливающихся тьмою и тайной болотах блаженно стонали мириады лягушек, да через равные промежутки времени, перекрывая лягушечьи голоса, где-то поблизости утробно ревела выпь. В небе, одна за другою, зажигались далекие звезды и, казалось, мерцая спускались на землю: вон сколько их уже носится быстрыми светлячками над утонувшей во мраке низиной! Неслышными, неторопливыми шагами приближалась величавая, но скромная красавица - русская ночь и вот уже подошла к усталым путникам вплотную…
        Некоторое время у костра все сидели в задумчивости. Лаврушка, менее других чувствительный к чарам природы, первым нарушил молчание:
        -  А что, Никита Гаврилыч,  - спросил он, не решаясь обратиться к князю,  - долог ли будет путь наш по Мещерской стороне?
        -  Коли возьмем отсюда прямо на Муром,  - ответил Никита,  - за один день ее минуем. До реки Гуся тут будет верст пятьдесят, да там, вверх по Колпи, до муромского рубежа набежит еще тридцать. Ночевать завтра будем уже на Муромской земле,
        -  Стало быть, невелика она, эта Мещера?
        -  Не столь она и мала, да мы лишь самый уголок ее захватим. Потерявши день, могли бы ее и вовсе стороной объехать, да ни к чему нам это: мещеряки народ смирный.
        -  А кто они такие, энти мещеряки? Намедни я видел двоих в Пронске: по обличью будто на татар похожи, а говорят промеж собою по-нашему.
        -  Они, как и мордва,  - народ чудского корня, но, спокон веку живя в соседстве с русскими, и сами совсем было обрусели. Однако со времен Батыева нашествия их земли позахватывали татарские князья, и мещеряки помалу стали перенимать татарский обычай.
        -  А какой они веры?
        -  Да кто в какую горазд. Много есть среди православных христиан, иные от татар ислам приняли, акое-кто еще пребывает в древнем своем язычестве. Поганства у них и досе немало. К примеру, покойников своих они в гробы не ложат, а закапывают сидячими. Баб и девок, при этом, к похоронам и поминкам не допускают. Жен каждый норовит иметь побольше, в этом не отстают от прочих и православные: эти на одной бабе женятся у нашего попа, а на других у своего шамана. Им иначе нельзя: народ они землеробный, а обычай у них таков, что мужику работать в поле зазорно. Вот, значит, жены у них вроде батраков. У кого побольше земли, тому, знамо дело, и жен надобно иметь много.
        -  Ну, а мужики что же у них робят? Али на боку полеживают?
        -  Нет, не скажи. Народ работящий. В поле-то мещеряк только указывает да на баб покрикивает, ну, а топором, к примеру, орудует ловко и в домашнем хозяйстве делает все, что требуется. Избы и деревни у них очень даже справные.
        -  А ты отколе все это знаешь, Никита Гаврилыч? Нешто бывал в ихних краях?
        -  Случилось. Еще когда служил я брянскому князю Дмитрию Святославичу, однова посылал он меня гонцом в Мещерский Городец, к главному князю ихнему, Бахмету Гусейновичу.
        -  Пошто имя-то у него басурманское? Татарин он, что ли?
        -  Из татар. У мещеряков прежде были свои князья, но татарские мурзы и беки их поперебили и после того долго резались промеж собою за Мещерский край. Лет сорок тому назад всех одолел ширинский князь Бахмет и крепко сел в Мещерском Городце. Вот к нему-то я и ездил.
        -  Неужто и посейчас он жив?
        -  Нет, умер давно. Ныне над Мещерою княжит сын его Беклемиш.
        -  Он уже не Беклемиш, а Михайло,  - вставил князь, до сих пор не принимавший участия в разговоре.  - Муромский владыка Василии уговорил его принять православную веру. Сам князь Василий Ярославич крестным отцом был. Оженился же тот Беклемиш - Михайло на княжне Стародубской, так что вскорости род князей Мещерских станет русским. Да а всех соседей своих чужеплеменных вберет в себя помаленьку матушка-Русь, как многих уже вобрала. Вот, к примеру, в этих местах прежде обитали народы: меря, весь, мурома, голядь и иные. Пришедь сюда, славяне, предки наши, никого из них не убивали и слишком не утесняли, как то делали, да и поныне делают немцы в литовских и в славянских землях. А где теперь все эти народы? Без насильности понуждения все целиком растворилась в русском море, уже и память о них забывается. Тако же само невдолге будет с мещерою и с мордвой.
        *Мещерский Городец - столица Мещерского края, позже город Касимов
        -  Ну, мордва-то больше к татарам клонится,  - заметил Никита.
        -  Не сама она клонится, а гнет татарский ее клонит. Мордовские земли лежат по самому краю Дикого Поля, всего ближе к Орде, ну татарские князья и понарезали там себе улусов.
        -  Стало быть, у мордвы тоже своих каязей нет?  - спросил Лаврушка.
        -  Не у всей. Мордва делится на два племени: те, что живут ближе к нам, зовутся эрзя, а ближе к Орде,  - то мокша. У каждого из тех племен свой язык и свои обычаи. По виду эрзяка от русского, почитай, и не отличишь, ну, а мокша уже иная: ей, видать, половцы да татары изрядно своей крови подбавили. И у эрзи досе есть свои князья, а мокшу еще в прошлом веке покорил ордынский князь Елортай Темиров, и с той поры ею правят его потомки. Мокша, вестимо, отатарилась. Бабы у них, к примеру, ходят в штанах и в чалмах, мужики тоже одеваются по-татарски. А эрзя не то: они больше от нас перенимает, нежели от татар.
        -  А вера у эрзи тоже наша?
        -  Есть среди них православные, но не столь много, как у Мещеры. Мордва еще крепка в своем язычестве. Богов у них много, но выше всех они почитают одного, который будто бы живет под землею и посылает людям урожай. Как зовется тот бог, я запамятовал, но один чернец, долго живший среда мордвы, мне сказывал, что перед посевами яровых в озимых каждый мордовский хозяин выносит в поле какую-либо снедь и закапывает ее в землю, чтобы этого урожайного бога задобрить.
        *От этих, некогда утвердившихся в Мордовской земле татарских князьков происходят несколько княжеских фамилий, например: Баюшевы, Мансыревы, Янгалычевы и другие, которых некоторые считают коренными мордовскими родами.
        И то, что приняли нашу или татарскую веру, все одно от сего обычая не отступаются, хоть ты с них голову снимай.
        -  А сквозь черемису мы тоже поедем?  - спросил Лаврушка, подбрасывая в костер сухих сучьев.
        -  Пет, черемису и булгар мы объедем Вятской землей,  - ответил Василий.  - Путь наш от этого чуток удлинится, но будет много спокойней: черемиса народ дикий, он еще толком не умеет и землю пахать, а промышляет больше охотой да разбоем. В Булгарии же легко повстречаться с ордынскими отрядами. Ну, а вятичей давно уже покорили новгородцы. Там поставлены русские города, татары туда не суются, так что поедем все одно как по своим землям.
        В продолжении этого разговора Никита не забывал время от времени поворачивать над огнем вертел. Наконец гусь подрумянился со всех сторон и стал источать столь дразнящее голодные желудки благоухание, что даже любознательный Лаврушка, собиравшийся расспросить князя о вятичах, вместо очередного вопроса неожиданно для себя самого сказал:
        -  Л ведь пора его есть, не то пережарится!
        -  Дело,  - согласился Василий.  - Ну что же, давайте вечерять да и спать. Путь назавтра предстоит трудный, и выехать надобно чем свет.
        Пока Никита резал на куски гуся, Лаврушка проворно открыл одну из переметных сум, извлек из нее баклагу с водкой, хлеб и кое-какую снедь, захваченную из Пронска. Проголодавшиеся путники плотно поужинали и, подбросив в костер побольше дров, тут же заснули на разостланных конских попонах, подмостив под головы седла.

* * *
        С рассветом тронувшись в путь, Василии, Никита и Лаврушка много часов пробирались узкими лесными тропами, а то и просто чащобой, стараясь по солнцу держать направление на север, где, верстах в тридцати от места ночлега, им надо было выйти из довольно крупную реку Нарму.
        Этот дикий угол Мещерского края представлял собою обширную, покрытую вековым лесом низину, изобилующую небольшими озерами, речками и болотами. В дождливую пору здесь мог бы проехать только человек, отлично знакомый с местностью. Но, к счастью для наших путников, давно уже стояла сушь, и они, хотя и вынуждены были поминутно объезжать предательские топи в иные препятствия, все же благополучно продвигались вперед и к полуню выехали на берег Нармы. В этом месте она была довольно широка и полноводна, что указывало на близость ее впадения в реку Гусь.
        Теперь уже не было опасности сбиться с пути. Повеселевшие путники, после двухчасового отдыха, двинулись дальше, все время придерживаясь правого берега Нармы, а потом Гуся. Объехав стороной большое озеро, с ютившимся на его берегу мещерским селением, часа через три они выехали к устью реки Колпи. Василий знал, что она, не меняя направления, течет с севера на юг и что вдоль ее берега идет дорога из Мещерского Городца во Владимир, перекрещиваясь где-то с московско-муромским шляхом. Дальнейший путь до Мурома, таким образом, не представлял особых затруднений, и на закате солнца притомившиеся всадники, проехав еще верст двадцать, остановились на ночлег в лесной деревушке, находившейся уже в пределах Муромского княжества. Прежде чем въехать на постоялый двор, уместившийся, вместе с избою и службами, под сенью одного исполинского дуба и отмеченный, по обычаю того времени, конским черепом вместо вывески,  - Василии придержал коня и обернулся к своим спутникам.
        -  Запомните крепко,  - сказал он,  - отныне для всех, с кем бы ни довелось нам повстречаться, будь то татары или русские,  - я не князь, а карачевский боярин Василий Романович Снежин. Имею вотчину под Мосальском и ныне еду, вместе с вами, в Вятскую землю по своим делам. Ну, умер, что ли, там мой бездетный брат, и мне надлежит принимать наследие. Коли о чем ином станут вас выспрашивать, держите языки за зубами и ответствуйте только, что господин, мол, наш человек крутой и лишней болтовни не любит. А на людях величайте меня боярином либо Василием Романовичем. Хозяин постоялого двора, благообразный мужик лет пятидесяти, видимо, настолько отвык от посетителей, что даже не старался скрыть своего удивления при виде въезжающих во двор гостей. Однако в избе было чисто, в погребе нашелся крепкий стоялый мед, а пока усталые путники мылись у колодца, поливая друг другу из деревянного ведра, хозяйка успела приготовить им превосходную яичницу с салом.
        На следующее утро, перед тем как пуститься в дальнейший путь, Василий бросил на стол золотой татарский Динар и спросил остолбеневшего при виде такой щедрости хозяина:
        -  А что, старик, далече ли отсюда до Мурома?
        -  Эго смотря как ехать, боярин. Есть две дороги, большая я малая. Вверх по Колпи, отсюда часа два пешего ходу, будет развилок. Коли оттеда поедешь ты прямо,  - верст через тридцать выедешь на муромский шлях, а там до Мурома набежит еще верст семьдесят. Но можно взять от развилка по малой дороге, вправо. По ей ты будешь ехать целый день, самой что ни есть глухоманью, а к заходу солнца выедешь прямо к Спасову монастырю, в семи верстах or Мурома.
        -  Сколько же верст будет туда по малой дороге?
        -  По ей версты не считаны, боярин. Меряла ведьма клюкой, да махнула рукой. Только будет та дорога много короче шляха.
        -  А далее, от монастыря, куда она ведет?
        -  Чуток не доезжая монастыря, перекрестится она с муромским шляхом и дале пойдет прямиком на реку Клязьму, а оттеда берегом, на город Стародуб.
        -  Стало быть, она нам и дальше сгодится. А легко ли сбиться с пути, коли мы тою малой дорогой поедем?
        -  Сбиться мудрено: дорога одна, без развилков. Как раз на полпути до монастыря будет озеро с красной водой, а дале горелый лес. Токмо лучше бы вы малой дорогой не ехали.
        -  Почто так?
        -  Пошаливают там лихие люди… Потому тою дорогою вот уже два года, почитай, никто не ездит.
        -  Ну, коли так, можно и шляхом поехать,  - сказал Василий.  - Крюк невелик, а нам не к спеху. Оставайся здоров, хозяин!
        -  Прощевай, боярин, спаси тебя Господь за щедрость твою,  - кланяясь в пояс, ответил мужик.
        Глава 33
        Истинно говорю вам: если вы будете иметь веры с горчичное зерно и скажете горе сев: перейди отсюда туда, и она перейдет. И ничего не будет невозможного для вас.
    Евангелие от Матвея
        Выехав из деревни, всадники пустили лошадей крупной рысью и менее чем через час добрались до того места, где дорога раздваивалась. Здесь ехавший впереди Василий, не останавливаясь, свернул вправо и погнал коня по узкой, заросшей травой и мелким кустарником дороге, видимо давно не езженной.
        -  Погоди, княже!  - догоняя его, крикнул удивленный Никита.  - Ты никак ошибся: на шлях нам надлежало пряно держать. А это та самая неезженая тропа, от которой остерегал нас хозяин.
        -   Не ошибся я,  - усмехнувшись, ответил Василий,  - а рассудил, что лучше нам по этой, по малой дороге ехать.
        -  Почто по малой? Али не сказал ты сам старику, что шляхом поедешь?
        -  Сказал с умыслом: коли кто вздумает нас искать, пусть ищет по шляху либо в Муроме, а мы поедем лесною дорогой и, не заезжая в Муром, от Спасова монастыря возьмем прямо на Стародуб.
        -  Оно неплохо, путь наш туда и лежит. Да вот не нарваться бы нам тут на разбойников.
        -  Ежели этой дорогой два года люди не ездят, небось а разбойники отсюда давно убрались. Кого им тут грабить? Мнится мне, что на шляхе с ними куда легче повстречаться.
        -  Пожалуй, твоя правда, Василий Пантелеич. Может статься, что хозяин постоялого двора нас не с добрым умыслом на шлях направлял. Мне что-то сразу его рожа не приглянулась: больно уж благолепен, индо чуток на покойного Андрея Мстиславича смахивает…
        Углубившись в сырую чащу леса, дорога, стиснутая с обеих сторон вековыми деревьями, шла, почти не петляя, по ровной местности и порою была так узка, что ехать по ней можно было только гуськом. Под темными сводами разлапистых ветвей было мрачно и жутко, но предположения Василия полностью оправдались: за целый день они не встретили никого, кроме одинокого медведя, лакомившегося ежевикой на берегу небольшого озера с красновато-желтой водой. Он беспечно шумел в кустах и так увлекся своим занятием, что не заметил всадников, подъехавших к нему почти вплотную. Когда же Лаврушка пронзительно свистнул и заулюлюкал,  - мишка истошно рявкнул и с такой быстротой пустился наутек, смешно подкидывая задом и оставляя на земле вещественные следы своего испуга, что путники разразились дружным хохотом.
        Вскоре за красным озером начался горелый лес, по которому всадники ехали около часу. Затем тропа, подобно узкой расщелине, снова врезалась в темный массив огромных сосен и елей, наконец, когда солнце уже было близко к закату,  - вывела путников на широкую, хорошо наезженную дорогу.
        -  Не иначе как муромский шлях,  - сказал Василий, останавливая своего коня.  - Кажись, хозяин постоялого двора нам ни в чем не солгал, стало быть, отсель направо, в семи верстах стоит Муром, а впереди сейчас будет Спасов монастырь. Там заночуем, а с рассветом тронемся дальше, на Стародуб,  - с этими словами он переехал черед шлях и снова углубился в чащу леса, по неширокой, но хорошо проторенной дороге, которая, несомненно, вела к монастырю.
        -  Эх, таль, не распытали мы, что это за монастырь,  - промолвил Никита, поравнявшись с Василием,  - Ведь коли тут женская обитель, нас ночевать туда едва ли пустят, а харчи свои мы прикончили. Не пришлось бы спать в лесу, на голодное брюхо.
        -  Не сумневайся, это мужская обитель. Я о ней от карачевских попов немало слышал, ибо на Руси она из самых древних. Ее основал, говорят, лет триста тому назад сам святой Глеб Володимирович, первый князь муромский.
        -  Почто же она не в городе стоит?
        -  Она в городе и стояла, да после Батыева нашествия, когда Муром был сожжен, уцелевшие иноки ушли в лес и воздвигли здесь новый монастырь. Позже, когда город чуток отстроился,  - часть клира вернулась туда и приступила к становлению нового храма и монастырского подворья. Строили долго, а когда труд их близился уже к концу, случился пожар, и все пришлось начинать сызнова. И вдругораз все, что было сделано, огонь истребил, а сейчас строят в третий раз. Вот почему Спасов монастырь и доселе остается в лесу. В народе он вельми чтим, ибо хранится тут чудотворный образ святого Глеба, исцеляющий немало немощных.
        -  Ну, немощи всякие бывают. Иных, пожалуй, и чудом не исцелишь.
        -  По мне, человека не чудо, а вера его исцеляет,  - после небольшой паузы сказал Василии.  - Вот, к примеру, годов пять назад был я в Серпухове, и показывали мне там здоровенного мужика. Запамятовал я, что с ним приключилось,  - деревом его придавило, что ли, только отнялись у него ноги, и пролежал он, как колода, немало лет. И попы его пользовали, и знахари, к святым мощам и к иконам чудотворным возили его, только все втуне. Наконец кто-то сказал ему про целящий многие немощи образ святого Глеба в Спасовой обители, и как-то вдруг уверовал он, что тут его спасение.  - «Я тоже Глеб, говорит, и мой святой меня не оставит. Везите меня к нему!» Ну, привезли его сюда, в Спасов монастырь. Прослушал он вечерню, приложился к чудотворной иконе; после тут схимник один - святой жизни старец - возложил на него руки, только ничто не помогает. Тогда тот калека давай просить игумена: «Оставь меня на ночь одного в церкви! Хочу я помолиться своему святому, а уж утром везите меня в обрат».
        Ну, поклали его под образом святого Глеба и ушли все. А на рассвете вышел игумен из своей кельи и глазам не верит: стоит тот безногий мужик возле монастырской поварни и дрова колет. Будто никакой хвори и не было! Пристали тут к нему иноки,  - что, мол, да как, чего ты в церкви делал и не было ли тебе какого видения? А он говорит: «Никакого мне видения не было, а как все из храма ушли, помолился я горячо своему святому, встал да и пошел. Я, говорит, и наперед знал, что так будет». Вот ты мне теперь и скажи: что это было,  - чудо или же просто силою своей веры он хворь переборол?
        -  И так, и так чудо, Василей Пантелеич,  - задумчиво промолвил Никита.  - А откуда оно проистекло, от иконы ли, от веры ли того человека,  - сказать трудно… скорее всего от веры.
        -  Вот и я тако же мыслю. Коли бы он сумневался, не помогла бы ему и чудотворная икона. А с крепкою верою, помолись он даже в пустом месте, скажем, в лесу, под березой, равно получил бы исцеление, ибо чудотворная сила в самом человеке, сиречь в вере его таится.
        -  Так, по-твоему, икона в этом деле ништо?
        -  Э нет, брат! Коли человек в чудотворную суть иконы верит, сила его веры в свое исцеление гораздо умножается. Возле такой святыни молитва его обращается как бы в пламень незримый и летит прямо к престолу Господнему! Я сказал: под березой тоже чудо возможно, но подле иконы свершиться ему стократ легче. Потому исцеления немощных почти всегда и случаются возле особо чтимых икон, а не под березами.
        За этими разговорами путники шагом проехали версты полторы, как вдруг из-за поворота дороги, огибавшей в этом месте пологий, заросший ельником холм, до них явственно Донеслись какие-то крики и шум.
        -  Никак, впереди дерутся?  - недоуменно промолвил Василий, придерживая коня.  - Чего бы это такое могло тут быть?
        -  Может, кого грабят разбойники?  - прислушиваясь, сказал Никита.  - Мне будто бы женский крик почудился.
        -  А ну, вперед! Только тихо. Допрежь чем ввязываться, поглядим из-за поворота, что там стряслось.
        Держась самого края дороги, уже потемневшего в вечерних сумерках, они проехали еще шагов двести. Звуки ударов, топот конских ног и отрывистые выкрика слышались теперь совершенно отчетливо, не оставляя сомнений в том, что здесь происходят вооруженная схватка. Доехав до поворота, Василий внезапно осадил коня и знаком руки остановил своих спутников. Шагах в тридцати, там, где дорога пересекала небольшую поляну, он увидел богато убранный возок, запряженный тройкой рослых, серых в яблоках, лошадей. В возке, тесно прижавшись друг к другу, сидели две закутанные в шали женщины, лиц которых нельзя было разглядеть. На облучке, запрокинувшись на спину, неподвижно лежал возница с намотанными на руки вожжами, а вокруг - пять или шесть всадников, в кафтанах военного покроя, отчаянно отбивались саблями от двух десятков нападающих, которые по одежде можно было принять за татар. Один из последних, крупный мужчина в кожаных татарских латах и в шлеме, не принимая непосредственного участия в схватке, стоял на откосе холма
и время от времени что-то выкрикивал. Возле возка, на поляне уже лежало несколько неподвижных тел.
        -  Татары на наших напали,  - шепнул Василий стоявшему рядом Никите.  - Их не столь много, и ежели мы врасплох ударим с тыла, они побегут!
        -  Истина, княже,  - тихо ответил Никита,  - Только допрежь чем на них ударить, не худо было бы достать стрелою вон того дьявола, что примостился на бугре. Он у них, кажись, верховодит. Его я беру на себя, а вы с Лаврушкой цельте двух других. А потом уже в сабли!  - с этими словами Никита вытащил из-за спины своего «перуна» и наложил на тетиву боевую стрелу. Василий и Лаврушка молча последовали его примеру.
        Почти одновременно воздух прорезали три стрелы. Стоявший на косогоре всадник, взмахнув руками, опрокинулся на круп своего коня, возле возка повалились наземь двое других. В ту же секунду, бросив луки и выхватив сабли, Василий и его спутники налетели на растерявшихся разбойников, рубя направо и налево. При виде неожиданной подмоги воины, оборонявшие возок, разом приободрились, и в каких-нибудь три минуты исход сражения был решен: нападавшие, оставив на поляне с десяток трупов, обратились в бегство и мгновенно исчезли в лесных зарослях.
        Вложив саблю в ножны, Василий обернулся к повозке, находившейся от него в нескольких шагах. Теперь он разглядел, что одна из сидевших там женщин была молода и красива, другой на вид было лет пятьдесят. Обе смотрели прямо на него, вполголоса обмениваясь отрывистыми словами, а потому Василию не оставалось ничего иного, как направить к ним своего коня. Но не проехал он и половины разделявшего их расстояния, как к нему приблизился один из всадников, защищавших возок,  - чернобородый мужчина средних лет, в богато расшитом кафтане.
        -  Не ведаю, как величать тебя, добрый человек,  - с поклоном сказал он,  - но кто бы ни был ты, видно, сам Господь направил сюда тебя и твоих товарищей. Кабы не вы, не отбиться бы нам от проклятых разбойников! Молви, за кого нам надобно Бога молить?
        -  Бога ты просто возблагодари за то, что не оставил всех нас своею милостью,  - ответил Василий,  - а звать меня Василием Романовичем Снежиным. Я Карачевского княжества боярин и здесь случился проездом, со стремянным своим и со слугою. Скажи и ты, с кем Господь привел меня встретиться?
        -  Я муромский воевода Порошин, а в возке…
        -  Чтой-то ты разговорился так, Афанасий Никитич?  - раздался вдруг властный голос старшей из женщин.  - Проси боярина сюда пожаловать, я сама его поблагодарить желаю.
        -  Слушаюсь, матушка Евдокия Даниловна,  - живо откликнулся воевода.  - Прошу, боярин!… Княгиня наша с княжною,  - шепнул он Василию, подъезжая с ним к возку.
        Услышав последние слова муромского воеводы, Василий в первый момент окаменел от удивления и молча впился глазами в лицо той, которая при иных обстоятельствах должна была сделаться его женою. Однако заметив, что старая княгиня начинает хмуриться, он быстро овладел собой и, соскочив с коня, низко поклонился женщинам.
        -  Ну, боярин, спаси тебя Христос за подмогу и за доблесть твою,  - промолвила княгиня.  - Помыслить страшно, что стало бы со мною и с дочкой моею, кабы не подоспел ты столь вовремя! Ежели не ослышалась я, Василием Романовичем тебя звать?
        -  Истинно, княгиня. Радуюсь я, что привел меня Господь послужить тебе и княжие. А в том, что пособил я твоим людям отбиться от татар, заслуга не велика: всякий честный человек то самое сделал бы.
        -  Ну, ну, вижу, ты скромник. Только то не татары были, а поганая мордва. Спокон веку их шайки на наши окраинные земли нападают, но такого охальства, чтобы под самым Муромом на княжий возок наскочить, еще николи не бывало! Беспременно надобно теперь князю Юрию Ярославичу с войском пойти за Оку, поучить эту погань уму-разуму!
        -  Не осуди за любопытство мое, княгиня: как случилось, что на ночь глядя оказались вы с княжной здесь, и лесу, со столь малой охраной?  - спросил Василий.
        -  Да ведь Спасов день сегодня, монастырский праздник! Всякий год в шестое августа выезжаем мы в обитель, вот и ныне приехали. Князь-то сразу после обедни в Муром вернулся, ну, а мы остались до вечера. Кто же мог помыслить, что приключится такое?
        -  Ежели сей обычай ваш всем ведом, мыслю я, что мордовские разбойники оказались здесь не случайно. Не мешало бы дознаться - кто их послал сюда и зачем?
        -  А вот, сейчас спробуем узнать,  - промолвил воевода Порошин.  - Может, тут среди них хоть один живой сыщется.  - С этими словами он принялся обходить лежащие на земле тела мордовцев. Их вожак был убит наповал: стрела Никиты пронзила его насквозь, выйдя на четверть между лопаток. Большинство других тоже были мертвы, но двое оказались лишь раненными. Склонившись над одним из них, воевода сказал:
        -  А ну, идол, коли хочешь в живых остаться, развязывай язык! Поведай нам, кто вы такие, кто вас привел и почто напали вы па княжий возок?
        Раненый, не мигая, тупо глядел на воеводу, не произнося ни слова. Думая, что он не понимает по русски. Порошин задал ему те же вопросы по-татарски, но снова не получил ответа. Тогда он вытащил саблю и приставил ее острие к горлу пленника.
        -  Ну, будешь говорить?  - спросил он, слегка нажимал на рукоять.
        -  Погоди, бачка боярин, я скажу!  - прохрипел раненый, почувствовав, что клинок впивается ему в шею.
        -  Вот так бы и сразу! Говори.
        -  Мы люди князя Баюша… А привел нас сюда его меньшой сын, Гаюн.
        -  Вот этот, что лежит простреленный?
        -  Он, бачка боярин.
        -  А знали вы, на кого нападаете?
        -  Знали, бачка…
        -  Что же вы, собаки, женщин хотели поубивать?
        -  Как можно, бачка боярин? Убивать не хотели. Гаюн княжну живой взять.
        -  Княжну! А на что она ему?
        -  Того не знаю, бачка… Красивый девка, княжна… А может, он выкуп за нее хотел взять.
        Больше спрашивать было не о чем. Приказав одному из дружинников скакать в монастырь и сказать монахам, чтобы пришли подобрать убитых и раненых, Порошин снова подошел к возку. Его разговор с пленником здесь все слышали ох слова до слова, так что повторять не было надобности.
        -  Царица небесная!  - с негодованием воскликнула княгиня,  - Я-то мыслила, что они на нас по неведенью наскочили, а это что же выходит? Какой-то поганый нехристь чуть не у ворот Спасова монастыря засаду ставит, чтобы захватить дочь муромского князя! И беспременно бы захватил, не подоспей ты ко времени, Василий Романыч! Эдак в скорости из хором на улицу с оглядками выходить придется!
        -  Да, видать, соседство у вас беспокойное,  - сказал Василий и покосился на княжну. Она была бледна и в продолжении этих разговоров не промолвила еще ни слова, но Василий несколько раз ловил на себе ее пристальный взгляд, выражение которого трудно было определить в быстро сгущающихся сумерках.
        -  Ты, никак, заснул, Афанасий Никитич?  - обратилась княгиня к воеводе.  - Али станем тут ожидать, доколе они вдругораз нагрянут? Сей же час в Муром!
        -  Слушаюсь, матушка княгиня! Только опасаться уж нечего: небось те, что живыми ушли, чешут теперь по лесу, что твои зайцы!
        -  Все одно, не ночевать же тут.
        Порошин отдал нужные распоряжения и сам вскочил на копя. На облучок повозки, вместо убитого кучера, сел один из дружинников и, разобрав вожжи, зацокал на лошадей.
        -  Ну, прощай, княгиня, и ты, княжна,  - промолвил Василий, тоже успевший сесть на коня.  - Счастливой вам дороги, а мой путь в другую сторону.
        -  Да ты что, батюшка? Али в Муром не заедешь?  - с удивлением спросила княгиня.
        -  Поспешать мне надобно в Стародуб, княгиня, и далее на полночь. Путь наш не близок, а осень не за горами.
        -  И слышать того не хочу, боярин! Как это можно; ты нас от полона либо от смерти спас и теперь мыслишь уехать, не давши князю поблагодарить тебя? Да он мне в жизни не простит, коли я тебя отпущу!
        -  Видит Бог, княгиня…
        -  Бог-то видит, да вот ты не видишь! Может, разбойники снова впереди засели, чтобы дело свое довершить, а ты нас одних покинешь? Не ждала я от тебя такого, право, не ждала!
        -  Ну, коли так, еду, княгиня,  - после небольшого колебания сказал Василий и тронул плетью своего коня.
        Глава 34
        Того же лета князь Юрий Ярославич Муромский обнови град свой, отчину свою Муром, запустевший отдавна. И постави двор свой во граде, такоже и бояре его, и вельможи, и купцы, и черныя люди иаставиша дворы свои и святыя церкви обновиша и украсиша иконами и книгами.
    Патриаршая летопись.
        Едва ли сыщется на Руси хоть десяток городов, которые по древности могли бы потягаться с Муромом. Точное время его возникновения неизвестно, но, во всяком случае, существовал он еще до призвания Рюрика.
        Раскопки археологов показали, что еще в доисторические времена в этих местах кочевали охотники за мамонтами, оставившие по себе многочисленные следы, в виде всевозможных каменных орудий, костей убитых ими животных и т. п. Позже обитало тут чудское племя мурома, от которого и получило свое название городище, служившее тому племени столицей.
        О муроме, как о народе, в истории не осталось почти никаких сведений. Когда она исчезла и когда появились туг первые славяне, неизвестно. Можно лишь указать, что с десятого века мурома,  - как некая этнографическая единица, сохранившая какие-то признаки обособленности,  - уже не упоминается ни в одном письменном источнике. Очевидно, к этому времени она полностью растворилась в славянской массе, а город Муром сделался центром образовавшегося тут русского княжества, подчиненного Киеву.
        Распределяя русские земли между своими многочисленными сыновьями, Владимир Святой отдал Муромское княжество Глебу, тоже причисленному православной Церковью к лику святых. Как известно, Глеб Владимирович в 1015 году был убит своим братом, Святополком Окаянным, после чего в Муроме сидели киевские наместники, но в конце того же одиннадцатого века он перешел во владение черниговского князя Олега Святославича, который отдал Муромскую и Рязанскую земли своему брату Ярославу, чьи потомки с той поры там и княжили.
        При татарском нашествии героически сопротивлявшийся Муром в 1239 году был выжжен дотла и почти все его защитники перебиты. По преданью, лишь небольшое число жителей города, выведенных монахами Спасского монастыря через потайной ход, спаслось в окрестных лесах.
        Едва успев немного отстроиться,  - в 1281 году, во время очередной междоусобицы, Муром был разрушен князем Андреем Городецким, а то, что уцелело от этого разрушения, через семь лет снова было сожжено татарами. С тех пор несколько десятков лет город находился в полном запустении, некогда обширная торговля его замерла, и муромский край одичал. Большая часть населения, укрывшись в дремучих Лесах, промышляла охотой, рыбной ловлей, бортничеством, а то и просто разбоем. С этого именно времени муромские леса приобретают свою громкую разбойную славу, широко отразившуюся в русском народном эпосе.
        Во второй четверти четырнадцатого века старшим из муромских князей был Василий Ярославич. По характеру а привычкам он полностью соответствовал своему одичавшему народу: жил в невзрачных и темных хоромах, хуже, чем иной боярский сын; рано овдовев, вел беспорядочный образ жизни и, кроме охоты, мало чем интересовался. О восстановлении лежавшего в развалинах Мурома он не заботился, считая, что все равно его кто-нибудь снова разрушит, и делами земли своей занимался мало. При всем том был он добр и миролюбив, усобиц ни с кем не заводил, и в Муромском княжестве при нем почти открыто распоряжались московские князья.
        Положение дел начало меняться, когда в Муром приехал младший брат князя, Юрий Ярославич. Это был деятельный, и напористый человек, немало поездивший по чужим землям и многому научившийся. Видя, что брат имеет к тому охоту, Василий Ярославич с радостью предоставил ему заниматься делами управления, и муромским князем стал фактически Юрий.
        *В крещении князь Глеб получил имя Давида.
        *Бортничество - пчеловодство.
        Года за два до описываемых здесь событий Василия Ярославича, бывшего уже в летах, помял на охоте медведь. Поначалу все как будто обошлось, князь отлежался, но потом начал чувствовать слабость в ногах, и вскоре они отнялись совершенно.
        Когда все попытки вылечить князя на месте оказались бесплодными,  - он приказал возить себя по святым местам, в чаянье обрести где-нибудь исцеление. Святынь на Руси было множество, и Василий Ярославич в Муром возвращался редко и ненадолго. Последнее же время жил он безвылазно в Киево-Печерском монастыре, где почувствовал себя лучше и решил дождаться полного выздоровления.
        Помаленьку все стали забывать о его бренном существовании, и муромским князем вся Русь считала Юрия Ярославича. О старшем брате его летописец вспомнил лишь в 1345 году, коротко отметив: «Преставися князь Василей Ярославич Муромский».
        Юрий Ярославич исподволь стал восстаиавливать жизнеспособность и благосостояние Муромского княжества. Работа перед ним лежала громадная, средств почти не было, и в первые годы особых перемен не замечалось. Однако постепенно, заботами князя, люди начали возвращаться из лесов, вокруг давно заброшенных деревень вновь зазеленели посевы, кое-как отстроенные ремесленные слободы наполнились умельцами, стала оживать торговля, и в руки Юрия Ярославича потекли деньги, позволяющие приступить к обновлению города.
        Чтобы труды его не пропали даром, князь Юрий решил начать с того, чем обычно постройку городов закапчивали: с возведения крепостных стен. В течение нескольких лет он окружил полуразрушенный Муром мощными укреплениями, превратив его в одну из сильнейших крепостей северной Руси, и только после этого приступил к восстановлению самого города.
        К моменту приезда сюда Василия Пантелеймоновича работы эти находились в самом разгаре, а полностью закончились они лишь десять лет спустя. Однако и теперь Муром имел уже внушительный вид. Он стоял на левом, высоком берегу Оки и был окружен широким земляным валом, поверх которого на несколько сажен высились двойные дубовые стены, усиленные многими проездными и глухими башнями. При возведении муромских укреплений князь Юрий Ярославич ввел ряд новых усовершенствований. Главным недостатком древнерусских крепостных стен являлась ненадежность их связи: они составлялись из «городниц» - бревенчатых клетей, приставленных друг к другу и заполненных землей. Если осаждающим удавалось выбить несколько бревен из такой клети,  - она рассыпалась вся, под давлением находившейся внутри земли, открывая в стене широкий проход. Не раз бывало и так, что при отражении приступа одна из городниц разваливалась сама, под тяжестью скопившихся на ней защитников.
        При укреплении Мурома Юрий Ярославич применил новую систему, совершенно устранявшую эту опасность: здесь городницы были органически связаны друг с другом и вся стена представляла собой не цепь отдельных звеньев, а нечто похожее на сплошной бревенчатый коридор, наполненный землей.
        К укрепленной части города, имевшей форму неправильного четырехугольника, общей площадью около девяти десятин, вплотную примыкал обширный посад, делившийся на концы и улицы. Чуть в сторону от него, ближе к реке, тянулись слободы ремесленников. Одна из них была населена исключительно мережниками, изготовлявшими рыболовные снасти и сети.
        Помимо ремесленных изделий, Муром вел торговлю мехами, рыбой, медом, воском и иными продуктами сельского хозяйства, постепенно снова превращаясь в крупный торговый узел. Местные святыни также способствовали росту общего благосостояния, привлекая сюда много паломников. Однако следует отметить, что религиозное Значение Мурома заметно пошло на убыль после того, как муромцы, обвинив своего епископа, Василия, в нечистой жизни, изгнали его из города и он перенес епископскую Кафедру в Рязань.
        Князь Юрий Ярославич, высокий и худощавый мужчина с небольшой, тщательно подстриженной бородкой и пронзительными серыми глазами, выглядел значительно моложе своей преждевременно располневшей и слегка обрюзгшей супруги. Выслушав ее рассказ о случившемся, он принял Василия радушно и не поскупился на выражения благодарности.
        Трудно было сомневаться, что безукоризненно вежливым словам его и манерам не хватает чисто русской простоты и сердечности. Чувствовалось, что князь знает себе цену и всегда помнит о расстоянии, отделяющем его, Рюриковича, от простых смертных. Это так не вязалось с обычной простотой в обращении всех известных Василию русских князей, что в первую минуту он удивился и насторожился. Но вскоре этой черте характера муромского князя нашлось объяснение: из дальнейшего разговора выяснилось, что Юрий Ярославич в молодости провел несколько лет в Царьграде и, очевидно, до известной степени впитал в себя дух, господствовавший при дворе императора Андроника. Впрочем, это не помешало ему остаться тем, чем создала его русская природа: весьма способным и очень наблюдательным человеком. К тому же он, по своему времени, был широко образован, говорил на нескольких языках, отлично знал историю европейских народов, начиная с самых ее истоков, и беседа с ним была увлекательна и интересна. В этом Василий убедился вполне, когда
два часа спустя, помывшись в бане и приведя себя в порядок, он сидел за ужином в кругу княжеской семьи и нескольких муромских бояр.
        Отвечая на вопросы гостя, а отчасти и по собственному почину, князь рассказывал много занимательного о жизни Византии и других стран, в которых ему довелось побывать. Но как ни старался Василий удерживать разговор в этой плоскости,  - он вскоре перекинулся в ту область, которой карачевскому князю менее всего хотелось касаться.
        -  Скажи-ка, боярин,  - спросил вдруг Юрий Ярославич,  - ведомо ли тебе о том, что намедии приключилось у вас в Карачеве?
        -  Это ты о чем, князь?  - весь насторожившись, но сохраняя полное самообладание, осведомился Василий, до сих пор не знавший, дошли ли до Мурома веста о козельских событиях.
        -  Тому дня три сказывали мне, что князья ваши перессорились меж собой на семейном съезде и будто карачевский князь Василий Пантелеевич дяде своему, князю звенигородскому, срубил голову. Ужели ты, из той страны едучи, ничего о том не слыхал?
        -  Когда выезжал я из дому, все у нас было тихо,  - ответил Василий, заранее обдумавший, что отвечать на подобные вопросы,  - а слух, о котором ты говоришь, настиг меня уже в Рязани, где задержался я по своим делам. Только я тому слуху большой веры не даю. Непохоже, чтобы такое у нас могло приключиться.
        -  И все же, видать, приключилось. Нам довели о том люди верные.
        -  Что же именно говорили они?
        -  Сказывали, что у князей Карачевской земли, со смерти Пантелея Мстиславича, велась супря о старшинстве и о правах на большое княжение. И вот, будто в последних днях июля съехались они в Козельске, и там все это случилось.
        -  Ежели что подобное и стряслось, то причины тому, без суммения, были иные,  - сказал Василий.  - О том, что на двадцать третье июля князья наши должны были съехаться в Козельске, все мы давно знали. Но только ни о каких спорах о старшинстве я не слыхал. Да и какие могли быть споры? Василия Пантелеевич по праву занял отцов стол и княжит уже целый год. Когда заступал он на большое княжение, дядья его и слова вперекор не молвили и из воли его николи не выходили. Андрей же Мстиславич, безо всякого к тому понуждения, сам приехал в Карачев и крест братаничу целовал,  - я это своими глазами видел. Так что, воля твоя, Юрий Ярославич, а тут что-то другое, да и в Рязани о том иной слух ходил.
        -  Каков же был тот слух?
        -  Сказывали, что не супря о старшинстве, а измена удельных была всему причиной. Василий-де Пантелеич, не опасаясь ничего худого, приехал в Козельск с малым числом людей, а там дядья его хотели схватить. Отбиваясь от этих воров, он будто и зарубил Андрея Мстиславича. Только не дюже я этим россказням верю. Может, какая размолвка и вышла промеж князей, а людская молва ее стократ раздула.
        -  Дыму без огня не бывает,  - сказал Юрий Ярославич, пристально глядя на Василия, который спокойно выдержал этот взгляд.  - Ну, а говорили в Рязани, что после было?
        -  Говорили, будто князь Василий со своими людьми от крамольников все же отбился и из Козельска ускакал. А вскорости после того поехал в Орду, чтобы оправдаться перед ханом.
        -  В чем же ему оправдываться, ежели дело было так, как ты сказал? Нечто он не вправе был свой живот защищать?
        -  То не я, а молва говорит, Юрий Ярославич. А я сказал тебе, что той молве не очень верю. Может, никуда он не поехал, а может, и вовсе ничего такого не было.
        *С у п р я - распря, тяжба.
        Князь Юрий еле приметно улыбнулся в свою Византийскую бородку и ничего не ответил. Замолчал и Василий, чувствовавший, что его собеседник знает больше того, что сказал.
        -  Ох, Господи, несчастье-то какое!  - промолвила княгиня, прерывая молчание.  - Ведь коли вправду такое случилось, царь Узбек может Василия Пантелееича и вовсе согнать с карачевского стола.
        «Вишь, где у тебя болит!  - подумал, внутренне усмехаясь, Василий и поглядел на княжну. Она сидела подле матери, потупив голову, но было заметно, что из всего разговора не упустила ни слова. Как бы почувствовав на себе взгляд Василия, она подняла глаза, и взоры их встретились. Чуть-чуть улыбнувшись и порозовев, она сейчас же вновь потупилась и принялась нервно теребить бахрому скатерти. «Хороша,  - подумал Василий, незаметно любуясь породистыми чертами ее лица и нежным румянцем щек, юную свежесть которых особенно выгодно оттеняла оправа волнистых темных волос - Только вот неживая какая-то… Я еще и голоса ее не слыхал. Напугалась разбойников, что ли? Или при родителях боится рот раскрыть?»
        Но он не угадал. В те времена девушки на Руси пользовались гораздо большей свободой, чем два-три века спустя, и не жили затворницами. Причиной молчания княжны было скорее желание приглядеться к новому человеку, появление которого было столь неожиданно и необычно. И когда все встали из-за стола, а Василий, улучив удобный момент, приблизился к ней,  - она, очевидно, поняв, что рискует показаться ему смешной или неблагодарной, а может быть, повинуясь иному, ей самой неясному чувству,  - преодолела свое смущение и первой обратилась к нему:
        -  Не суди меня, боярин, за то, что до сего часу не поблагодарила тебя за спасение мое. Там, в лесу, с перепугу слова на ум не шли, а после ты был занят беседой с батюшкой. Прими же хоть теперь великую благодарность мою и верь, что услуги твоей я до смерти не забуду!
        -  Полно, Ольга Юрьевна, стоит ли о том говорить! Поелику сей случай не имел худых следствий, я сам за него благодарен судьбе: инако я бы тебя, может, никогда не увидел. Княжна опустила глаза, и щеки ее порозовели, что заставило Василия подосадовать на себя: ведь для нее он только заезжий боярин и его любезность могла показаться ей слишком смелой. Однако, бросив быстрый взгляд по сторонам и убедившись, что слов Василия никто, кроме нее, не слышал, Ольга Юрьевна лишь спросила после небольшой паузы:
        -  Почто же ты, проезжая под самым Муромом, да еще к нам не хотел в город заехать?
        -  Да ведь в город заехать - беспременно два-три дня потеряешь, а я тороплюсь. Потому и мыслил заночевать в Спасовом монастыре, а с зарею дальше двигаться.
        -  Куда же ты эдак торопишься?
        -  Еду я далеко на полночь, в самый конец Вятской земли, путь туда труден и долог. А надо успеть до больших холодов в обрат вернуться.
        -  Небось семья тебя дожидается?
        -  Нет у меня никого, княжна. Живу один, бобылем. Тонкие брови девушки чуть заметно шевельнулись. Казалось, ее удивил ответ Василия. Медленно, как бы думая в чем-то другом, она промолвила:
        -  Коли так, хоть не столь тяжко ты на меня посетуешь за то, что нечаянно причинила тебе задержку…
        -  Помилосердствуй, княжна! Чтобы послужить тебе, я не то что одного дня,  - целой жизни не пожалел бы! И горюю лишь о том, что неотложное дело принудит меня завтра с тобою проститься и продолжать мой путь.
        -  Уже завтра?  - вырвалось у княжны.  - Стало быть, на город наш и не глянешь?
        -  Утром объеду его на коне, а там и в путь-дорогу. Чай, город не столь велик, чтобы за полдня его не обсмотреть?
        -  Город-то не велик и пока не вельми пригляден, но примечательное в нем есть, особливо новые стены и башни. Батюшка говорит,  - таких еще не было на Руси. Ты человек ратный, ужели упустишь случай все это своими глазами зреть?
        -  Что делать, Ольга Юрьевна! До обеда все, что успею, обсмотрю, а уж остальное на возвратном пути, коли Бог даст.
        Лицо княжны выразило явную досаду. Она слегка закусила губу, но, видя, что к ним направляется боярин Порошин, быстро подняла на Василия свои чарующие, темные как ночь глаза и промолвила, понижая голос:
        -  Ежели в давешних словах твоих, боярин, кроме простой учтивости, была хоть капля правды, не уезжай завтра из Мурома. Мне хотелось бы распытать тебя кое о чем.
        -  Коли так, остаюсь, княжна, доколе тебе буду надобен,  - с поклоном ответил Василий, сам в глубине души удивляясь своей неожиданной уступчивости.
        За завтраком Василия ждало разочарование: ни княгиня, ни княжна к столу не вышли в трапеза прошла в обществе князя и нескольких его приближенных. Юрий Ярославич сегодня держал себя проще, но все время наводил разговор на карачевские события, и Василию приходилось постоянно быть начеку, чтобы в чем-либо не проговориться. Поэтому он был весьма рад, когда завтрак окончился и князь, сославшись на дела, ушел, предварительно поручив гостя попечениям воеводы Порошина. Последний повел его осматривать княжескую усадьбу и конюшни, в которых оказалось немало превосходных лошадей. По выходе оттуда Порошина куда-то позвал дворецкий, и Василий, с чувством облегчения, остался наконец один.
        До обеда он протомился, бродя по усадьбе, несколько раз обошел сад, посидел там на скамейке, с которой открывался широкий вид на Оку, наведывался и в хоромы, но княжны Ольги так и не встретил.
        Увидел он ее только за обедом. Она была бледна и рассеянна, что Василий отметил с удовлетворением, как признаки явно для него благоприятные. В общем разговоре княжна, как и накануне, никакого участия не принимала, лишь коротко ответив на два-три ничего не значащих вопроса, которые умудрился задать ей Василий, в порядке застольной беседы. Однако в продолжении обеда, поглядывая на нее украдкой, он заметил, что она пристально смотрит на него, когда ей кажется, что никто этого не видят, и сейчас же опускает глаза, как только взгляды их встречаются.
        Наконец князь поднялся из-за стола, все последовали его примеру и, помолившись, начали расходиться из трапезной. Воспользовавшись общим движением, Василию удалось подойти к княжне, когда поблизости никого не было. Ему даже показалось, что она ждала этого и умышленно отошла в сторону от других.
        -  Ожидаю приказаний твоих, Ольга Юрьевна,  - сказал он.  - Коли желаешь о чем говорить со мной, укажи не мешкая место и час. Ведь мне уезжать нужно.
        -  Али не сказал ты вчера вечером, что останешься в Муроме, доколе мне надобен будешь?
        -  Так ведь, к великому горю моему, надобен я тебе буду для единого только разговора. Почто же тогда с этим делом медлить?
        -  Может, не для единого только разговора… а для двух либо трех,  - чуть улыбнувшись, промолвила княжна.  - Коли ты не слишком жалеешь, что обещал мне ожидать их.
        -  Не жалею, Ольга Юрьевна, хотя видит Бог, сколь надобно мне спешить. Когда же и где будет первый из тех разговоров?
        -  Сегодня мне нельзя,  - немного подумав, ответила Ольга,  - а завтра, сразу после обеда, буду в саду.
        -  Только завтра?  - разочарованно протянул Василий. Княжна ничего не успела ответить, ибо в этот момент к ним подошел князь Юрий Ярославич.
        -  О чем беседуете, коли не тайна?  - с искренним или деланным благодушием спросил он.
        -  Да вот, княжна выспрашивала меня о Карачевской земле и о наших князьях,  - не сморгнув ответил Василий. При этом Ольга метнула на него быстрый удивленный взгляд и сейчас же потупилась, а князь, который и сам не сомневался в том, что дочь его попытается выведать у карачевского боярина все что возможно о Василие Пантелеймоновиче,  - спросил:
        -  О чем же именно спрашивала ты, дочка?
        -  Спросила я, батюшка, велик ли город Карачев, или ваш Муром больше?
        -  Ну а что же ответил тебе боярин?
        -  Не успел я еще ответить, как ты подошел, Юрий Ярославич,  - вмешался Василий, выручая не знавшую, что говорить, княжну.
        -  Коли так, ответь нам двоим. Мне оно тоже любопытно.
        -  Нелегко это сделать, княже. Видел я сегодня Муром старый, но видел и то, каким будет он новый. Великое и славное дело вершишь ты, Юрий Ярославич!
        -  Да мы о Муроме знаем,  - улыбнулся князь,  - ты нам о Карачеве скажи.
        -  Карачев город старый, но сложен он крепко. От разрушений и от больших пожаров нашим князьям Господь пособил его уберечь. По себе он не всльми меньше Мурома, но ремесленные слободы у нас далеко не столь обшнрны, а укрепления с муромскими и не сравнить. Я ваши стены да башни только со стороны видел, но и того достает, чтоб это уразуметь. Весьма изрядно укрепил ты свой город!
        -  Что наши стены лучше, это Карачеву не в укор,  - казал Юрии Ярославич, в душе польщенный отзывом Василия.  - На Руси лишь немногие города такие имеют. Ты их
        беспременно осмотри поближе, Василий Романович, они того стоят.
        -  Не премину, князь. Как раз хотел просить на то твоего дозволения.
        -  Помилуй, какое еще дозволение! Гляди все, что хочешь. Уж с Карачевом-то мы воевать николи не будем: промеж нас три другие княжества лежат и делить нам нечего.
        -  Мыслю я, что будь мы даже соседями, и тогда жили быв любви и в мире. Карачевские князья до усобиц не охотники, да и ты, видать, тоже. К тому ж о тебе, Юрий Ярославич, не раз доводилось мне слышать речи ведьме уважительные как от нынешнего князя нашего, так и от покойного Пантелея Мстиславича.
        -  Верь, боярин, тако же и я о них всегда говорил и думал. Да и родня мне как никак карачевскне князья, хотя и далекая.
        -  Ну, коли на то вошло, все русские князья друг дружке сродни: каждый ведет свой род от нурмана Рюрика, призванного новгородцами на княжение.
        -  Нет, с карачевскими наше родство много ближе: общим предком у нас был черниговский князь Святослав, внук Владимира Святого. Их род идет от сына его Олега, а наш, муромский, от Ярослава. Но вот ты Рюрика сейчас нурманом назвал и попал пальцем в небо. Хотя вины твоей в такой оплошке нет: за полтысячи лет темноты и разных неурядиц истина у нас забылась либо перемешалась со сказками, и ныне на Руси многие стали ложно толковать наше далекое прошлое. Ну и о Рюрике тож наплели небылиц.
        -  Кем же он был, коли не нурманом?  - спросил удивленный Василий.
        -  Был он чистым славянином.
        -  Как же это так? Будь ласков, растолкуй мне это, Юрий Ярославич! С превеликой охотой и пользой тебя послушаю.
        -  Изволь, если хочешь. Только рассказ мой будет долог, стоять притомимся. Пойдем-ка лучше в мою рабочую горницу, там сядем н побеседуем. А ты, дочка, ступай к себе, отдыхай. Все, что я стану Василию Романовичу сказывать, тебе уже ведомо.
        Глава 35
        Имах Гостомысл четыре сына и три дочери. Сынове же его ово на войнах нзбъени, ово в дому измроша, и не остася ни единому им сыну, а дочери выданы биша суседним князям в жены. И бысть Гоетомыслу и людям о сем печаль тяжка, я принесе жертв и моли Боги о наследии…
        И спяче ему единажды о полудне, виде сон, яко из чрева средние дочери его Умилы произрасте древо велика плодовито и покры весь град Великий, от плод же его насысчахуся людие всея земли… И рекоша высчуны: от сынов ея и мать наследити ему и земля угобзится княжением его. И все радовахуся о сем, Гостомысл же, видя конец живота своего, созва вся старейшины земли от словян, руси, чуди, веси, мери, кривич и дряговнч, яви им сновидение и посла набраннеишия в варяги, просити князя. И приидоша по смерти Гостомысл а Рюрик с двемя браты и роды ею.
    Иоакимовская летопись
        Рабочая горница муромского князя была невелика, но она сразу поразила Василия своим убранством. Здесь на стенах почти не было видно оружия, драгоценных блюд и охотничьих трофеев, которыми обычно украшались тогда покои русской знати. Вместо этого всюду были развешаны иконы старинного письма, с ликами русских святых, причем, рассмотрев их поближе, Василий заметил, что тут собраны лишь те, которые принадлежат к княжескому роду. Вперемежку с иконами висели нарисованные на досках изображения различных храмов, а также несколько карт и таблиц, вырисованных чернью и киноварью на желтых листах пергамента.
        Вдоль одной из стен тянулись полки из мореного дуба. На верхней были расставлены золотые, серебряные и глиняные сосуды; на нижних лежали книги, тетради и перевитые шнурами свитки пергамента. Немало их лежало и на рабочем столе князя, крытом зеленой скатертью. Убранство комнаты дополняли два ковровых дивана и несколько резных деревянных кресел с вышитыми шелком подушками. По всему было заметно, что хозяин этой горницы более всего интересуется русской стариной.
        Разъяснив значение некоторых предметов и карт, заинтересовавших Василия, князь Юрий Ярославич усадил гостя велел отроку принести из погреба холодного меду и начал.
        *Из Рюрикова рода православной Церковью причислены к лику святых 35 князей и 13 княгинь.
        -  Так вот, послушай о князе Рюрике… Прежде и я как ты, мыслил его варягом и верил, что наш русский княжеский род идет от мурманского корня. Чай, и тебя учили, что в древние времена новгородские славяне, передравшись промеж собой, призвали на княжение варяга Рюрика, который приплыл из-за моря с двумя братьями, с великой дружиной и со всем племенем своим, звавшимся русью. И будто те наезжие варяги навели в Новгороде порядок, а земля наша от них стала зваться Русью. И вот позже, когда стал я глубже вникать в прошлое нашей земли, взяло меня сумнение: ужели же и вправду так было?
        Ты, верно, сдыхал, что до призвания Рюрика правил в Новгороде Гостомысл. Еще при отце его, князе Буривое, новгородских славян повоевали нурманы, пограбили их города, а на народ наложили непосильную дань. Иго их было столь тяжким, что терпеть его не стало сил. Гостомысл поднял людей на мятеж и след долгой и трудной войны прогнал за море тех нурманов. Все это нам вточию ведомо, ибо запись о том осталась в новгородской летописи. Как мыслишь ты,  - можно ли дать веру тому, что Гостомысл, ничего не жалевший для освобождения своей земли от нурманского гнета, потерявший в этой войне двух сыновей, после того сам бы научил новгородцев призвать к себе нурманского князя, еще и с дружиной, и со всем племенем своим? Помилуй, да ведь это все одно было бы, что погубить начисто дело своей жизни и по доброй воле сызнова сунуть голову в нурманское ярмо!
        Гостомыслу в ту пору было уже за восемьдесят, может статься, от старости он выжил из ума. Но ведь дело-то решало новгородское вече, и оно бы николи не дало своего согласия на эдакую дурость. Однако мы знаем, что согласилось и призвало на княжение Рюрика, который немедля приехал и вокняжился в Новгороде. Из того явствует, что там ни его самого, ни великой дружины его никто не боялся,  - видать, для новгородцев он был не чужак, а свой, сиречь нурманом он не был. И не токмо в летописаниях, но и в самой бытности новгородской, да и Киевской Руси можно тому сыскать немало подтверждений.
        Прими на миг, что и вправду в славянских землях сели нурманские князья, у кормила власти повсеместно стали пришлые с этими князьями знатные нурманы, суд над славянами почали вершить судьи, не разумеющие славянской речи, начальными людьми в войско поставили многих иноплеменов, да еще, на додачу, в Новгородскую землю вселилось нурманское племя,  - племя, породившее всех этих князей, вельмож, судей, и воевод и потому мнящее себя много повыше славян. Что бы это получилось?
        Допрежь всего понадобилась бы целая рать толмачей, чтобы правители и народ могли разуметь друг друга. Толмач стал бы на Руси первым мздоимцем, лицом видным и важным, ибо без его помощи не можно было бы ступить шагу. А меж тем в наших древних летописях, где многократно поминаются всякие служилые и подсобные люди, как-то - бояре, воеводы, судьи, тиуны, гриди и прочая,  - о толмачах нет ничего и даже самого слова такого не сыщешь! Стало быть, никаких толмачей вовсе и не было, ибо язык у всех был един.
        Опричь того промеж славянами и нурманами приключалось бы несчетное множество неразумений, обид, злочиний, драк и побоищ. Вестимо, бывали бы супротив нурманской власти и мятежи,  - новогородцы-то спокон веку славились буйным и непокорным нравом, да и варяги были, как известно, не лучше. В Новгороде о том должны бы остаться многие предания и записи. А где они? Я сам бывал в Новгороде, обшарил все старые монастыри и со всех, кои там хранятся, летописей и древних сказов заказал сделать себе полные списки,  - вон они лежат у меня на полках. Все это я прочел от первого слова до последнего и не единого случая там не сыскал. А всякие вечевые драки новгородцев промеж собою и даже мелкие их перекоры описаны вельми словообильно.
        Есть, правда, в летописи о мятеже Вадима Храброго, но то была борьба за княжеский стол, а не народное возмущение против нурманской власти. Гораздое множество новгородцев взяло тогда сторону Рюрика, он легко одолел Вадима и казнил его смертию.
        И вот еще несуразица: нурманы в ту пору письмо уже знали, как же могло случиться, что на Руси не осталось ни единой грамоты, ни единой строки, писанной их языком? Да что говорить о писаниях!  - даже изустная речь новгородцев не вобрала в себя никакого нурманского слова. А ведь там, где два разноязычных народа тесно сожительствуют, беспременно в язык одного вплетаются словечки другого. Вот, к примеру, с татарами мы хотя и не перемещались, а все же слов татарских нахватали немало. Ныне уже мало кто и помнит, что такие всеобычные слова наши, кап богатырь, хозяин, сундук, базар, кафтан, чертог, караул, зипун, чурбан, канава, кусок армяк, шатер - взяты нами от татар. Это я тебе назвал первые, какие на ум пришли, а коли поискать так их наберутся многие сотни, а может и тысячи.
        *В старинном русском языке «списками» назывались копии.
        Орда от нас далеко, и во вседневной жизни нашей мы с татарами не часто встречаемся, а все же у нас почти каждый мужик хоть малую толику по-татарски знает, и коли ему приспичит, он сумеет с татарином сговориться. Почему же так случилось, что новгородцы, посадивши к себе на шею целое варяжское племя, не заимели и не запомнили ни единого нурманского слова?  - А только лишь потому, что эти пришельцы никакими нурманами не были и речь их была новгородцам столь же понятна, как и своя. Инако говоря, были они славянами.
        Племя, пришедшее с Рюриком, наши летописцы называют русью. Однако такого племени ни в нурманских, ни в свейскпх землях николи не бывало. Жили там свей, нурмане, готы, даны и иные, но никакой русью отродясь и не пахло. А вот в древних румейских хартиях, которые я в Царьграде своими глазами видел, русами называют славян. Такое же говорят и арабские ученые мужи, указуючи, что те славяне - русы еще задолго до Рюрика жили по нижнему Дону и по Волге. Стало быть, не из нурмансках краев, а оттуда вышло племя русь, от которого получила свое имя и вся наша земля.
        Вот и еще одно тому утверждение: в вифлиотеке ромейского василевса Андроника попалась мне древняя рукопись, писанная, как думают, епископом Захарием в Сирийской земле, лет еще за триста до жизни князя Рюрика. Описывая известные ему народы, тот епископ повествует, будто меж Сурожским мореми рекою Доном жило племя женщин-амазонок. Пишет он, что были они вельми храбры, лихо ездили на конях, а чтобы при стрельбе из лука не мешала им правая грудь, они ее с детства выжигали каленым железом. Жили те амазонки без мужчин, а для продолжения рода своего в положенные сроки ездили они общаться с соседним народом - русами, от которых имели потомство, из коего оставляли жить токмо девочек. Что до самих амазонок, может, то и сказки, хотя нечто похожее, видать, было, ибо о них поминают многие ученые мужи древности. Ну, а про русов писавший никак не солгал, ибо после него я и иные многие свидетельствуют, что русское племя обитало в тех же местах.
        -  Как же могло случиться, что Рюрик в Новгород из-за моря приплыл, ежели племя его жило близь реки Дона?  - спросил Василий.
        -  О том скажу дале, а допрежь того хочу кончить с вымыслом о нурманах. В чем его корень? Ужели ошиблись наши первые летописцы? Я так споначалу и подумал, а после, разобрался в деле, уразумел, что получилось иное: люди, ныне, их не стали истинно понимать. Суть здесь в том, с ходом времени слово «варяг» приняло инакий смысл, под этим разумеют токмо нурманов да свеев, а во времена оных предков наших варягами звали всех, чьи земли выходили к Варяжскому морю. Думается мне, что еще того раньше говорили не варяг, а «моряг» либо «моряга», что означало «человек с моря». Новгородские летописцы того времени именовали варягами не токмо нурманов и свеев, но такоже немцев, борусов, эстов, данов, поморских славян и даже англов, Коли желаешь в том убедиться,  - вон, возьми у меня любую новгородскую летопись и погляди. Ну, а первый киевский летописец Нестор, тот и самих новгородцев, ничтоже сумняшеся, сделал варягами.
        -  Ужели возможно?  - усомнился Василий.
        Вместо ответа Юрий Ярославич поднялся с места, достал с полки объемистую тетрадь, сшитую из листов тонкого пергамента, и развернул ее на одной из первых страниц.
        -  Вот труд печерского черноризца Нестора, почитаемый основой наших познаний о прошлом Руси, называется он «Повесть временных лет, откуда есть пошла Русская земля». О призвании варяжских князей тут писано такое: «В год 6379 реша новгородци: поищем собе князя, иже бы володел нами и судил по праву. И идоша за море к варягам, к руси. Те варязи бо звахуся русью, яко другие зовуться свеи, другие же урмане, англяне, готы,  - тако и эти». Заметь себе, Василий Романович, Нестор говорит ясно: варягами звались многие народы, некую часть которых он тут, для примера, перечислил. И поелику он пишет, что русь это одно, а свей и урмане другое, как можно было обратить русь в урманское племя!? Воистину для того надобна темнота либо дурость. Ну а чуть пониже Нестор пишет: «И от тех варягов прозвася земля. Новгородци же, то люди от рода варяжска, а прежде беше словяне». Видишь: стоило только новгородцам призвать к себе заморских князей, как киевский летописец и их самих обратил в варягов!
        * Варяжским морем называлось тогда Балтийское.
        ** По современному календарю год 862.
        -  Разумеешь ли теперь, что варяги нурман вовсе не одно и то же и что варяжское племя русь поистине было славянским?
        -  Вестимо, разумею, Юрий Ярославич! Спаси тебя Бог за то, что открыл ты мне столь давнюю истину. Поведай только, почто новгородцам так люб показался Рюрик? Или был он уже чем-либо прославлен?
        -  Изволь, расскажу и это. Давай только глотки промочим,  - сказал князь, наливая гостю чашку душистого малинового меда. Себе он налил лишь малую стопку, ибо в еде и в питье был весьма умерен.  - Токмо чтобы к тому подойти, прдется мне начать издалече, с того, что было в наших землях задолго до Рюрика. Надо тебе сказать, что киевский летописец Нестор вельми скупо повестил о нашей древности либo ее не знал. Он лишь походя упомянул, что славянский народ пошел от рода иафетова, а засим, ничего не сказав о многих прошедших веках, сразу же перечислил, какие знал, славяские племена и где они обитали перед призванием варягов. Из старых киевских князей он помянул только Кия, братьев его Щека и Хорива да сестру их Лыбедь. Самое же повествование свое ведет от первых князей Рюриковичей.
        В Новгороде было иное. Летописание там началось раньше, н первым летописцем новгородским был епископ Иоаким, муж ученый, который жил в одно время со святым Владимиром, крестителем Руси, сиречь лет за сто до Нестора. Он собрал купно и записал все, что тогда ведомо было о славянах и о прошлом Новгородской земли. И коли верить ему, то народ славянский был еще до рождения Христа, и уже тогда имел своих князей, предков далеких новгородского Гостомысла.
        Были будто бы в незапамятные времена два могучих князя, Славен и Скиф, братья родные, которые повоевали все земли по Дунаю и по берегу Понта, как называлось тогда Русское море. После того Скиф, со своим племенем, осел в Таврии и в землях промеж Днепром и Волгой, а Славен, оставивши на Дунае князем своего сына Бастарна, сам пошел на полночь и, дойдя до берегов Варяжского моря и Ильмень-озера, поставил там великий город Славянск. Может, то и есть
        *Первый русским историк В. Н. Татищев, современник Петра открывший Иоакимовскую летопись, по поводу этого пишет: «Нестор преподобный, по всему видно, что не очень учен был и потому недостаточно мог об истине судить, но за его доброхотный к отечеству труд вечной похвалы и благодарения достоин.
        **Русское море в ту пру называлось Черное море.
        Новгород, только я мыслю иное; Славянск, должно быть,  - позже сгорел, либо вороги его разрушили, и на его месте, а то близи, выстроили славяне другой город, который потому и был назван Новым-городом. След того, повествует Иоаким, много сотен лет княжили там потомки Славена, имена коих уже забыты. Но лет за четыреста до Гостомысла сидел будто в Новгороде князь Вандал, из того же славного рода.
        Вестимо, все эти старые сказы надобно понимать инако: не князья такие были, а народы: славяне, скифы, бастады и вандалы или венедалы, коих такоже зовут венедами. Однако, что пишет Иоаким далее, уже похоже на истину: у Вандала было три сына, Избор, Столпосвет и Владимир, меж которыми отец поделил все свои земли. Но первые два невдолге умерли, и Владимир остался единым князем этой земли. Женат он был на Адвинде, женщине варяжского рода, славной своею красою и мудростью. И вот, сдается мое, что, беря от этой княжеской четы, всему, о чем дальше повествует Иоаким, уже можно верить.
        По смерти Владимира, пишет он, княжили в Новгороде его потомки, из коих в девятом колене был Буривой, отец Гостомысла. Родился он не боле как за сто лет до призвания Рюрика, и о его деяниях уже достоверно было известно Иоакиму. В княжение Буривоя нурманы почали непрестанно нападать на Новгородскую землю, и вся его жизнь прошла в войнах с ними. Поначалу он побеждал и отгонял ворогов, но в конце претерпел от них поражение на реке Кимени, потерял все свое войско и бежал в землю карельской чуди, где невдолге и умер. Нурманы же овладели Новгородом и покорили себе славянский народ. Как я уже сказывал, побил их и прогнал за море Гостомысл. А на берегу, для заслону, построил крепкий город, который назвал Выбором(нынешний город Выборг), по имени старшего своего сына, павшего в битве на этом самом месте. Повествует Иоаким, что за доблесть, мудрость и правду свою Гостомысл был вельми любим новгородцами и столь же чтим соседями. Княжил он долго и коль скоро прогнал нурманов, во всей его земле настали мир и тишина.
Кому же лучше знать истицу; новгородскому ли епископу, по времени стоявшему не столь далеко от тех событий, или же монаху Нестору, который два века спустя писал в далеком Киеве такое…  - Князь полистал тетрадь и, найдя нужное ему место, прочел:
        «Изгнали новгородци варягов за море и почаша сами собою володети. И не бе средь них правды, и встал род народ, и быша у них усобица великая, и почаша сами с собою воевати»… Так вот, по Нестору выходит, что новгородцы решили призвать варяжских князей, чтобы те пресекли у них усобицу и дали порядок. А вот что говорит об этом призвании Иоаким который вещает, что ни малого беспорядка, ни усобиц в Новгороде не было:
        У Гостомысла было четыре сына и три дочери. Сыновья все поумирали и потомства не оставили, а дочери были выданы за соседних князей. И когда почуял Гостомысл близость смерти, стал он думать, кому передать княжение? Вестимо, он понимал, что если еще при жизни своей этого дела не урядит,  - начнется усобица в вновь придет в упадок Новгородская земля.
        И вот, когда размышлял он об этом, привиделся ему сон: будто из чрева средней его дочери Умилы выросло великое дерево, сенью своей покрывшее и плодами напитавшее всю славянскую землю. И волхвы, коих созвал Гостомысл, так ему растолковали этот вещий сон: надлежит княжить в Новгороде сыновьям Умилы, и потомство ее принесет славу и процветание славянскому народу. Вот тогда и послали новгородцы послов своих к варягам-руси, понеже за их князем была Умила… Так разумеешь теперь, кого призвали новгородцы к себе на княжение?  - Не нурманских князей, исконных врагов Руси, а внуков родных и наследников старого своего князя Гостомысла, род которого, через потомство Рюрика, и доселева правит Русью.
        -  Вельми дивно и славно все, что поведал ты, Юрий Ярославич!  - воскликнул восхищенный Василий.  - Стало быть, род наш чуть не со времен Христа над славянами княжит!
        -  Наш род?  - удивился князь Юрий.  - А мне и невдомек было, что ты тоже Рюрикова рода, Василий Романович.
        -  Да нет, Юрий Ярославич, что ты!  - спохватился Василий.  - Я хотел сказать: род князей наших, русских, а не мой. Сам же я роду невысокого… Ну, а другие внуки у Гостомысла были?  - поспешил он направить разговор в прежнее русло.
        -  Сколь ведомо, был еще один, от старшей его дочери Пребраны, это и есть тот самый Вадим, по прозванию Храбрый, что тщился отнять у Рюрика новгородский стол. И не знаю, истинно оно или нет, но слыхал я от одного старика в Новгороде, что святая Ольга, жена Рюрикова сына Игоря, была дочерью Вадима.
        -  А сам Рюрик на ком был женат?
        -  Жен у него было несколько. Но матерью Игоря была Ефанда, дочь урманского князя. Ее брат Олег княжил на после Рюрика, поелику когда он умер, Игорь был еще малолеток.
        -  А о сынах Гостомысла осталась ли какая память?
        -  Старшего, как я тебе сказывал, звали Выбор. О других почитай, ничего не ведомо. Но есть одно вероятие: в те самые годы жил на Руси некий князь Бравлин. Это был славный воин, о котором ведомо, что со своей дружиной спускался он по рекам в Русское море и воевал берега Ромейской державы. В Царьграде имя его помнят, и в книгах у них записано, что однажды пограбил он большой ромейский город Амастриду и иные. Так вот, думается мне, что этот Бравлин был одним из сыновей Гостомысла.
        -  Столь дивно мне это, что я бы тебя без конца распытывал, Юрий Ярославич. Однако надобно и честь знать, чай, тебе время дорого. Еще мне поведай только - где же обитало во времена Гостомысла племя русь, допрежь чем пришло с Рюриком в Новгородскую землю?
        -  Народ русов, некогда живший близ Волги и Дона, еще задолго до Гостомысла поделился на многие племена кои разбрелись в разные стороны. Те, что осели на Днепре и его притоках, стали зваться полянами, радимичами и вятичами, на полночь от них сели кривичи, на заход солнца - дулебы и дреговичи, но были и такие, что дошли до берегов Варяжского моря, где издавна обитало много иных славянских пленен. Выпи тут полабы, бодричи, лужичи, лютичи, велетичн, кашубы, запеняне, хажаки и еще немало им сродных. Не токмо варяжское поморье, но и все земли по рекам Одрину и Лабе были тогда славянскими. Вот, погляди,  - сказал князь, подводя Василия к одной из висевших на стене карт,  - весь этот край был заселен славянами. Эвон сколько они тут городов настроили: Велиград, Зверин, Гомбор, Любица, Ростов, Ратибор, Свиноусьце, Щецин, Рюрик, Старгород. Колобрег, Весимир, Столпы, Гданск, Браний Бор, Берлынь… Это лишь важные, а мелких и не перечесть.
        Если бы все эти народы-братья были едины, их не осилил бы никакой ворог. Но единства и дружбы промеж ними не было, и потому их, всех порознь, повоевали немцы,  - как и нас, по тому самому, повоевали татары. Наша доля горька ну а им и того хуже - Коли мы исправно платим дань, татары нам не слишком докучают, немцы же, дабы очистить для себя чужие земли, истребляли там людей без жалости, а кто уцелел, тех обращали в рабство… Ну, да не о том сейчас речь, гляди сюда,  - снова указал он на карту.  - Видишь остров, что почти прилепился к берегу Поморья? Это Ругин, либо Руяна.(Нынешняя остров Рюген) Сюда-то и добралась малая часть русов, не забывшая своего древнего имени,  - немцы их прозвали рутенами, аславяне зовут русинами, либо ругами.
        *Нынешняя река Одер и Эльба.
        **Немцы переименовали эти города соответственно в Мекленбург, Шверин, Гамбург, Любек. Росток, Ратцебург, Свинемюнде, Штетин, Рерих, Штарград, Колъберг, Васмар, Щтольп, Данциг, Бранденбург и Берлин.)
        Осели они тут крепко, были зело храбры, избрали силы и вскорости сделались первыми средь соседствующих с ними славяяских племен. Выучившись мореходству, стали делать дерзкие морские набеги и собрали на своем острове несметные богатства. Как видишь, по повадкам спутать их с нурманскими викингами было немудрено, а варягами, как уже было говорено, в Новгороде звали и тех, и этих, и многих еще.
        Надобно еще сказать, что в делах веры эти русы стояли в голове всего славянского язычества, и их стольный город Аркона был для славян то же, что для папистов Рим. Там зиждилось великое капище, в котором стоял золотой идол, с мечом в руке, бог войны Световит, особо чтимый во всех славянских землях. Дабы поклониться ему и послушать прорицания его жрецов, шли туда не только ближние славяне, но такоже чехи, моравы, сербы, ляхи, дулебы и иные. И от того еще гораздо множились богатства острова Ругина.
        Вот туда - то новгородцы и послали своих послов, ибо Дион, муж Гостомысловой дочери Умилы, княжил над теми русами. Внявши их челобитию, он отпустил с ними своих сыновей Рюрика, Синеуса и Трувора с большой дружиной и с семьями тех дружинников. А что в Новгород выселилось все их племя, это, вестимо, сказки,  - ведь были они народом вельми множественным, да и почто им было покидать высиженное и столь удобное место? Оставаясь на своем острове, они еще долго держали в страхе всех соседей и одни из всех тамошних славян не поддались немцам. Только уже много позже, в те примерно годы, когда княжил на Руси Андрей Юрьевич Боголюбский, напали на них расплохом даны, пограбили все их богатства, разорили город Аркону и увезли золотого идола Световита. С того случая сила этих варягов-русов была уже не та, что прежде, однако, приняв от данов христианскую веру и платя им дань, они еще полтора века держали на острове свое государство, и правили там свои князья. И лишь вот теперь, в наши дни, покорили их немцы. Вот тебе и
весь сказ.
        -  Прими великую благодарность мою, Юрий Ярославич, все то новое, что ты мне поведал,  - с чувством промолвил Василий.  - Всегда хотелось мне поболе узнать о нашей старине, да негде и неоткого было. Разве ныне человека с твоими познаниями часто встретишь! Воистину исполать тебе, княже! Ужели же ты не запишешь все это для памяти и науки потомству нашему?
        -  Записал я и это, и еще многое, что с помощью Божьей довелось мне узнать. Сумнительно только, что писания мои дойдут до далекого потомства. Сам ведаешь, в какое время мы живем. Вот хотя бы Муром наш, три раза дотла был выжжен за последние сто лет, и еще ни раз его выжгут. Доколе не сбросим мы татарского ярма и не поставим на Руси единого, Крепкого хозяина, который положит конец усобицам,  - нет и не будет на всей нашей земле тихого и надежного угла.
        -  То истина, княже! Только сдается мне, что не за горами уже тот светлый час, когда отчизна наша будет единой и свободной!
        Глава 36
        Где черт сам не сладит, туда бабу пошлет.
    Русская народная поговорка
        Все утро следующего дня Василий посвятил осмотру муромских укреплений. Но мысли его были рассеянны, и он с трудом дождался обеда.
        В трапезной ему и словом не удалось перемолвиться с кяяжной. Казалось, она избегала его и за столом даже ни разу не взглянула в его сторону. Эта нарочитая холодность, несомненно, обескуражила бы человека, плохо разбирающегося в особенностях женской души, но Василий, правильно разгадавший состояние девушки, только улыбнулся.
        «Ну, боярин Снежин, кажись, твоя берет,  - подумал он - Не иначе как Ольга загодя тщится себя укрепить, боясь, что ослабнет при встрече нашей в саду».
        Через полчаса после того, как закончился обед и все разошлись отдыхать по своим горницам, Василий спустился и почти безотчетно он направился прямо к тому месту, откуда смотрел вчера на Оку, и еще издали увидел Ольгу. Она сидела на той же скамейке, в тени густого дерева, устремив взор на расстилавшиеся за рекою лесные дали. В нескольких шагах от нее, на траве расположились две девушки, казалось, всецело поглощенные вышиванием.
        *В 1325 г. остров Ругни, с его славянскими обитателями был присоединен к германской провинции Померании (бывшее славянское Поморье).
        -  Любуешься рекою, княжна?  - спросил Василии, бесшумно приблизившись сбоку.  - Я тоже вчера глядел отсюда на всю эту благость и наглядеться не мог.
        При звуке его голоса Ольга вздрогнула от неожиданности, и вся кровь внезапно сбежала с ее лица.
        -  Ах, это ты, Василий Романович!  - воскликнула она быстро оборачиваясь.  - Как испугал ты меня!
        -  Ужели я столь страховиден?
        -  Не то, боярин… Уж больно неслышно ты подошел.
        -  Прости, Ольга Юрьевна. Залюбовался тобою издали и подходил тихо, как к святыне подходят.
        -  Не кощунствуй, Василий Романович,  - тихо сказала Ольга, потупив глаза. Нежные краски снова заиграли па ее лице.
        -  Я не кощунствую, Ольга Юрьевна. Ужели есть грех в том, чтобы воздать смиренное поклонение лучшему из творений Божьих?
        Княжна сделала слабую попытку принять строгий и неприступный вид, но вместо этого лицо ее отразило беспомощность и смятение. Не сводивший с нее глаз Василий почувствовал, что она и желает и страшится того, что он и дальше поведет разговор в этом направлении. Но все же он счел за лучшее пока ограничиться этим и потому, не ожидая ответа Ольги, добавил:
        -  Однако о чем же ты желала распытать меня?
        -  Я чаю, тебе, Василий Романович, Карачевская земля добре ведома?  - не сразу ответила княжна, с усилием выводя свою мысль из овладевшего ею сладкого оцепенения.
        -  Вестимо, ведома, Ольга Юрьевна! Ведь я в ней родился и всю жизнь свою прожил. Спрашивай,  - все, что пожелаешь тебе расскажу.
        -  О многом мне знать хочется… Сам разумеешь, боярин, ведь я Юрия Ярославича дочка,  - промолвила Ольга с улыбкой, от которой Василия бросило в жар.  - Только батюшку больше минувшее влечет, а мне любо нынешнее. Поездить по Руси и повидать все своими глазами мне моя женская доля не позволит, ну, вот и расспрашиваю обо всем заезжих людей… Обскажи мне, к примеру,  - каков собой город Карачев и какие есть еще города в вашей земле?
        В течение десяти или пятнадцати минут Василии честно описал Ольге Карачев и иные города своего княжества, не вдаваясь в подробности, ибо он хорошо понимал, что они, в сущности, мало интересуют его собеседницу и что этот вопрос служит только подходом к тому, что интересует ее в действительности.
        -  А какие князья княжили в Карачеве допрежъ Василия Пантелеевича и кто у него есть из живых сродственников?  - спросила Ольга, успевшая придумать этот второй вопрос, пока Василий отвечал ей на первый.
        Василий ответил и на это, перечислив всех членов своего рода, начиная с Мстислава Михайловича, в нескольких словах охарактеризовал каждого из них и указал - кто где княжил или княжит.
        -  Ну, а нынешний князь ваш,  - помолчав, спросила Ольга.  - Он как? Сказывали у нас, что народ его крепко любит и что князь он хороший. Истинно ли это?
        Василий не сразу ответил. Расхваливать себя, даже находясь под чужой личиной, ему было неловко. Хулить тоже не годилось, ибо это, прежде всего, снизило бы в его собственных глазах значение той победы, которую он, как боярин Снежин, хотел одержать над князем Карачевским. Поэтому он ответил:
        -  Народ его, кажись, и впрямь любит. А оправдает он ту любовь народную или нет, покуда сказать трудно: ведь он еще и года не прокняжил.
        -  А тебе самому как мнится: умен Василий Пантелеевич? Видна ли в нем мудрость и сила истинного правителя?
        -  Экие ты вопросы задаешь мне, княжна!  - с еле скрытой досадой ответил Василий.  - Одно могу сказать: видать, что старается он княжить разумно и по справедливости, а что с тою получится, только Богу ведомо. Особой же какой мудрости я в нашем князе не приметил. Князь как князь, и Только!
        -  Почто же тогда брянский народ его к себе на княжение зовет? Чай, ты об этом слыхал? Ведь плохого князя никто звать не станет.
        -  Да кто тебе говорит, что он плох? Вот нынешний князь брянский, Глеб Святославич, тот и вправду плох. Что же тут диковинного, что брянцы на его место зовут кого ни есть иного?
        -  По всему видать, боярин, не слишком ты жалуешь князя Василия Пантелеевича,  - помолчав, сказала Ольга.  -
        -  Почто так?
        -  Не то, Ольга Юрьевна. Ты пойми: я в Карачевском княжестве воевода, человек ратный, и только. Мое делодружина да война. В хитростях же управления, устройства земли и прочих - что я смыслю, чтобы своего государя судить?
        -  Ладно, Василий Романович, коли так, поведай мнео том, что тебе, как воеводе, виднее, чем кому иному: силен ли ваш князь в ратном деле? Мыслишь ли ты, что из него будетдобрый полководец?
        -  Ну, что я тебе на это скажу, коли я его в большом деле не видел?  - с неудовольствием ответил Василий.  - Ведь, почитай, с самого его рождения у Карачевского княжества ни с кем настоящей войны не было. Да и что он так тебе дался, Ольга Юрьевна? Нешто ты с ним воевать собираешься?
        -  Ты вот шутишь, боярин. А коли хочешь, я тебе скажу, к чему все мои расспросы: вижу я, что судьба открывает перед князем Василием великие возможности. И любопытно мне знать,  - таков ли он человек, чтобы тех возможностей не упустить?
        -  Какие же такие возможности?  - спросил заинтересованный Василий.
        -  Вот хотят его брянцы к себе на княжение. Коли он сумеет с Глебом Святославичем сладить,  - в его руках уже будут два немалые княжества. С такою силой, да еще при любви и поддержке народной, ему, ежели он не оплошает, не столь уж трудно было бы такоже завладеть Новосильским и Тарусским княжествами. А соединив под своею рукой все земли, коими владел его великий прадед, Михаил Всеволодович,  - он и с Москвой потягаться сможет!  - вся раскрасневшись, почти восторженно добавила Ольга.
        «Так вот оно что!  - подумал пораженный Василий.  - Теперь-то я раскусил тебя, Ольга Юрьевна! Через Василия Пантелеевича мнишь ты сделаться великой княгиней черниговской, а может и государыней всея Руси! Вот тебе и тихоня муромская!»
        -  А помыслила ли ты, княжна,  - сухо сказал он после довольно продолжительного молчания,  - сколько крови русской надобно будет Василию Пантелеевичу пролить, чтобы того достигнуть?
        -  Кровь и так спокон веков по всей земле нашей льется, боярин. Уж лучше ее одним разом пролить, хотя и много, но с пользою для всей Руси.
        -  Стало быть, по-твоему, всякий князь, который из маленьких хочет вырасти в большие, льет кровь с пользою для Руси? С такою пользою досе лили ее князья тверские, московские, рязанские и еще многие. А ныне, значит, и карачевские должны лить?
        -  Эх, боярин, вижу, не разумеешь ты меня. Ну, оставим это.  - Поведай мне лучше, каков собою Василий Пантелсевич?
        «Ну, погоди,  - с веселым злорадством подумал Василий,  - сейчас я тебе распишу твоего суженого! Коли он тебе лишь для возвеличения твоего надобен, все одно ты ему это простишь».
        -  Собою Василий Пантелеевич не плох,  - сказал он вслух.  - Ростом невысок, черняв. Хотя немного и колченог, но статен… Только вот последнее время брюхо у него стало сильно выпирать. Ну, да ведь будущий великий князь Черниговский должон быть дородным. Плешь у него тоже к тому случаю готова. А так, коли не считать того, что он малость косит на один глаз,  - мужчина он видный.
        -  Не может того быть, боярин!  - воскликнула Ольга.  - Нам люди сказывали, что собой Василий Пантелеевич вельми пригож, а ты его эдаким уродом представил!
        -  Что ты, Ольга Юрьевна! И я говорю, что он пригож. Брюхо и плешь человека не портят, особливо большого князя! К тому же их, может, еще и не было, когда твои люди Василия Пантелеевича видели. Нешто я тебе сказал, что он с малолетства брюхат и плешив? Ну, а бородавку, что у него на носу, в крайности ведь и срезать недолго.
        -  Еще и бородавка на носу!  - с ужасом воскликнула Ольга.
        -  Что ж с того, что бородавка? Бывает и похуже. А чтобы рубца на носу не осталось, ее можно и не срезая вывести: Стоит лишь каждый день мазать нос утиным пометом, и через полгода она сама отпадет.
        -  Замолчи, боярин! Не хочу я этого слушать!
        -  Воля твоя, княжна. Ты меня спросила, каков есть Василий Пантелеевич, и я тебе ответил. Худого я ничего не сказал и лгать на другого не стал бы, особливо на своего князя.
        Снова последовала длинная пауза, в продолжение которой Ольга Юрьевна, подавленная словами собеседника, мысленно осваивала нарисованный ей портрет карачевского князя, а Василий, глядя на нее, наслаждался плодами своей выдумки. Придя наконец к мысли, что в мужчине красота не самое важное, да боярин, быть может, слегка и прилгнул,  - Ольга спросила:
        -  А что скажешь ты касаемо слухов, которые ныне идут из Карачева? Знаю, ты им не слишком веришь, но все же, как мнится тебе: могло ли и впрямь такое приключиться?
        -  Оно-то могло,  - подумав, ответил Василий.  - Князь Андрей Звенигородский человек пакостный, да и Тит Мстиславич завистлив. К тому же ходить по воле братанича им обидно. И ежели бы им представился случай от него отделаться, они бы не долго раздумывали.
        -  Коли так, почто же ты сумневаешься в том, что ныне говорят?
        -  Да уж больно тихо было в нашей земле, как я ее покидал. А когда такие дела вызревают, в самом воздухе чуется что-то неладное. Есть и другое; Василий Пантелеевич своим дядьям не дюже доверяет и, мнится мне, столь легко не дался бы в западню.
        -  Ну, а все же, коли оплошал он и заманили его?
        -  Тогда могло окончиться так, как люди сказывают. Василий Пантелеевич человек горячий, и когда осерчает,  - хоть кого может в куски посечь. Живым бы он им в руки не дался.
        -  И что же теперь будет, коли все так случилось?
        -  Да ничего не будет. Съездит Василий Пантелеевич в Орду, оправдается перед ханом, и дело с концом. Ведь правда-то на его стороне.
        -  Значит, мыслишь ты, что стола своего он не потеряет?
        -  Вестимо, нет! Хан еще и обласкает его за то, что был крут и смуты в своей земле не допустил. Для Узбека тот князь и хорош, который своих удельных умеет в страхе держать. А голов русских нешто ему жалко?
        -  Думаю, в этом ты прав, боярин. Тако же и я мыслю,  - задумчиво промолвила Ольга.  - Ну, однако мне домой пора. Спаси тебя Бог за все, что ты мне поведал.
        -  Рад, коли угодил тебе, княжна. Стало быть, на этом кончился наш первый разговор. А второй когда же?
        -  Али ты уже перестал торопиться в Вятскую землю?  - спросила Ольга, поднимая на Василия искрящиеся улыбкой глаза.
        -  Ехать-то мне нужно, Ольга Юрьевна… но ведь надобно колодой быть, а не человеком, чтобы с легким сердцем покинуть места, где тебя хоть издали увидеть можно. К тому же я тебе обещал остаться на два либо три разговора.
        -  Ну, коли для пользы твоей надобно, то обещание я тебе могу и вернуть.
        -  Али не хочешь ни о чем более меня выспросить?
        -  Да будто уже и не о чем.
        -  Ништо, княжна. Я и сам нашел бы, что тебе рассказать
        -  А занятно будет?
        -  Да уж постараюсь…
        -  Ну, коли так, завтра, в этот же час, приходи сюда снова. А покуда прощай, боярин.
        -  До завтра, Ольга Юрьевна. Храни тебя Господь!
        Глава 37
        А увидит муж, что непорядливо у жены, ино умел бы жену наказывати и учити всяким рассуждением… А коли вина велика, и за ослушание и небрежение ино снять рубашку и плетко вежливенько бити, по вине смотря.
    «Домострой», XVI в.
        Прошла неделя, а Василий все еще сидел в Муроме и, казалось, менее всего помышлял об отъезде. Напрасно Никита все чаще и настойчивее напоминал ему о необходимости торопиться,  - он лишь досадливо отмахивался и отвечал, что за Каменным Поясом они еще успеют насидеться вдоволь, а Руси, быть может, больше никогда не увидят.
        Свидания его с княжной продолжались ежедневно и вскоре для обоих превратились в некую, неосознанную умом потребность. Когда Ольга немного привыкла к Василию и поборола свою застенчивость,  - перед ним открылась женщина, не только красивая и обаятельная, но и далеко не глупая, вдумчивая, любознательная и глубоко тяготящаяся своей женской долей, которая грозила навсегда замкнуть ее в круг обыденной и скучной хоромной жизни.
        Взглянув на это ее глазами, Василий теперь находил некоторое оправдание даже ее честолюбивым вожделениям, которые так неприятно поразили его при первом их разговоре. «Видать, не столько она гонится за богатством и честью, сколь хочется ей жизнь настоящую изведать,  - думал он, с каждым днем все больше теряя от княжны голову.  - И то не диво, что покуда сердце у нее спит, помыслы только к тому и тянутся, А вот полюбит, и перестанет блажить».
        Для Ольги Василий, с его увлекательными рассказами, явился как бы провозвестником той широкой и полной впечатлениями жизни, к которой ее неудержимо влекло. Она уверяла себя, что встреча их случайна и мимолетна, а если сердца иной раз и нашептывал ей другое,  - она подавляло его велениями разума.
        Что дал бы ей брак с боярином Снежиным, если бы даже отец, паче чаенья, на него согласился?  - Вместо затерянного, в лесах Мурома, жизнь в совсем уж безвестном Мосальске который, по описаниям Василия, и на город-то не похож; вместо унылого прозябания в хоромах отца,  - из которых есть все-таки надежда вырваться при помощи удачного замужества,  - совсем уж безнадежное прозябание в хоромах помещика-мужа! Такой шаг означал бы крушении всех ее жизненных планов, но все же, несмотря на трезвые доводы рассудка, ее с каждым днем сильнее влекло к этому красивому, сильному и интересному человеку, быть может, не случайно приведенному судьбой на глухую лесную поляну, где ей в эту минуту угрожало бесчестие или смерть… Ольга хорошо понимала, что надо прекратить эти волнующие встречи и заставить Василия уехать, но с каждым новым днем у нее оставалось на это все меньше решимости.
        Если бы Василий был настойчивее, в их отношениях все бы уже определилось. Но он медлил, ибо сам запутался в создавшейся обстановке и не знал, на что решиться. Действовать так, как он действовал бы при обычных обстоятельствах, мешали полная неопределенность его положения, необходимость скорого отъезда и принятое им чужое имя. Самым правильным было бы попрощаться и уехать, но Василий для этого уже не находил в себе достаточно сил.
        Глядя на него, Никита все больше и больше хмурился. Наконец не выдержал и пошел напролом.
        -  Ты что же, Василий Пантелеевич,  - сказал он.  - мыслишь в Муроме сидеть, доколе нас татары схватят и отвезут к Узбеку?
        -  Небось успеем уйти,  - буркнул Василий.
        -  Сегодня успеем, завтра успеем, а там, гляди, досидимся до того, что и не успеем. Будь то в иное время, разве бы я тебе посмел перечить? А сейчас, не обессудь, скажу прямо: не о бабах нам надобно думать, а о спасении твоей жизни. Мне она сестрою твоей и всем народом нашим поручена.
        -  О каких бабах ты говоришь?  - круто повернулся к нему Василий.
        -  Э, брось, Василий Пантелеич! Ты что думаешь, я слепой либо махонький? Не для бороды же князя Юрия Ярославпча ты к Мурому прирос!
        Ничего не ответив, Василий нервно зашагал из угла в угол по горнице. Затем внезапно остановился перед Никитой и сказал:
        -  Эх. Никита! Сам я не пойму, что со мною творится, присушила она меня,  - день и ночь только о ней и думаю.
        -  Это ладно, когда смерть за плечами не стоит. А нам ныне о другом надобно помышлять.
        -  Не могу я отсель уехать, доколе с Ольгою у меня не решится.
        -  Воля твоя, князь, но никак я в толк не возьму: чего ты ждешь от нее? Нешто хочешь жениться и тащить ее с нами за Каменный Пояс?
        -  Сам я не ведаю, чего жду. Но вот не могу от нее уехать, и все! Говорю тебе,  - присушила она меня!
        -  Эх, Василий Пантелеич! Нешто ты впервой к бабе присыхаешь? Возьми себя в руки. Не первая она и не последняя.
        -  Это другое, Никита. Тебе ведомо: еще и не зная Ольги я ее своею нареченной считал. А теперь, вдобавок, узнал вовсе покой потерял…  - и Василий снова стремительно зашагал по горнице.
        -  Коли так,  - промолвил Никита после довольно долгого раздумия,  - чего тут еще мудровать? Открой ей свое истинное имя и обручись с нею. Ежели она тебя и впрямь любит,  - подождет, сколько потребуется.
        -  Ну нет, шалишь!  - с живостью воскликнул Василий, переставая ходить и садясь на лавку.  - Пусть меня под простой личиной полюбит! За князя она небось пойдет хоть за пузатого да кривого, еще и с бородавкой на носу. В эдакой любви мне проку и чести мало. Хочу, чтобы она меня полюбила, кто я ни есть. Меня, разумеешь, меня, а не карачевского князя во мне!
        -  Эко ты закрутил, Василий Пантелеич!  - изумился Никита.  - Что за пузатый да кривой князь? На чьем носу бородавка? Ты гляди, как бы и впрямь через нее здоровья не лишился.
        Когда Василий передал содержание своего первого разговора с Ольгой, Никита не удержался от смеха.
        -  Не пожалел ты себя, Василий Пантелеич,  - промолвил он,  - Однако от всего этого дело твое еще хуже запуталось, а время наше не терпит. Послушай моего совета: оставь все как оно есть, простись с княжной, да и поедем, после когда-либо сведаем, кто Ольге Юрьевне чаще снился: пузатый ли князь Карачевскнй или ладный боярин Снежин.
        -  Не могу я уехать, не объяснившись с нею!
        -  Коли так, объясняйся, только не медли. Ты сам помысли, ведь здесь тебя всякий час кто-либо опознать может.
        -  Ладно, ныне же с тем будет покончено,  - сказал Василий,  - а завтра либо в путь, либо…
        -  Вот еще какое-то «либо» у тебя на уме,  - промолвил Никита, так и не дождавшись окончания фразы Василия.
        -  Для Бога, Василий Пантелеич, хоть сам-то ты ведаешь, чего хочешь и что еще делать сбираешься?
        -  Сегодня я буду знать - люб ей боярин Снежин и согласна ли она идти за него… Коли будет согласна, открою ей, кто я таков, а коли нет,  - из сердца ее долой!
        Когда в обычный час Василий подходил к полюбившейся им скамейке, там уже сидела Ольга, и он с радостью отметил, что впервые она была одна. Веселые голоса девушек, всегда ее сопровождавших, слышались в густом малиннике, внизу, на склоне к Оке.
        Вид у Ольги был грустный и усталый. Когда Василий подошел и поздоровался, на секунду лицо се оживилось и в глазах промелькнула радость. Но сейчас же они приняли прежнее печальное выражение.
        -  Что ты невесела сегодня, княжна?  - спросил Василий, садясь на скамейку рядом с нею.  - Али у тебя какая кручина на сердце?
        -  Так, пустое, Василий Романович… Глядела я сейчас на реку, и почему-то о зиме мне подумалось. Скорбно у нас тут зимой. Подкрадется она из лесов, холодная как смерть, и накроет своим белым саваном все живое… Засыплет наш Муром снегом по самые крыши, непроезжими станут дороги, оледенеет река… Выйдешь иной раз сюда, на обрыв, поглядишь вокруг - и почудится, будто никого больше не осталось на целом свете…
        -  Почто думать об этом, Ольга Юрьевна? И в зиме тоже своя краса есть. Да и когда она придет-то еще! Мне вот хуже: твою печаль лишь зима несет, а мою - завтрашний день.
        -  Что так, боярин?
        -  Уезжать мне надобно, Ольга Юрьевна.
        -  Уже завтра?  - вырвалось у Ольги.  - Какая же тебе в том печаль?  - добавила она после паузы, и голос ее дрогнул.  - Ты ведь и заезжать-то в Муром не хотел.
        -  Не хотел, да вот на горе себе заехал. И теперь душу свою здесь оставить повинен…
        Ольга не отозвалась ни звуком, ни движением. Замолчал и Василий. Несколько минут они сидели неподвижно, глядя в землю.
        Вокруг стояла цепенящая тишина, даже голоса девушек в малиннике теперь смолкли.
        -  Неужто мы так и расстанемся?  - вдруг воскликнул Василий, порывисто оборачиваясь к Ольге,  - Расстанемся как чужие, чтобы николи больше не встретиться? Ольга Юрьевна! Молви хоть слово!
        Княжна молча подняла голову и взглянула ему прямо в глаза таким взглядом, в значении которого трудно было ошибиться. Чувствуя, что все существо его наливается светом и радостью, Василии безотчетно обнял девушку и привлек к себе. Она не противилась, не отвела губ от встречи с его губами, и на мгновение он явственно ощутил у себя на груди бурное биение ее сердца. Но когда он стал покрывать быстрыми, обжигающими поцелуями ее лицо и глаза, она вдруг резко высвободилась из его объятий и, отодвинувшись на край скамейки, закрыла руками пылающее лицо.
        -  Забудь минутную слабость мою, Василий Романович,  - через несколько секунд глухо вымолвила она.  - Сама не пойму, что это со мною содеялось…
        -  Забыть!  - воскликнул Василий,  - Ты хочешь, чтобы забыл я благословенный миг, когда мне почудилось, будто ангелы Божьи подняли меня над землею на своих серебряных крыльях! Клянусь тебе, что ежели бы я три - жизни мог прожить, вместо одной, и тогда не забыл бы этого! Ольга! Что хочешь говори теперь, но правду я знаю: ты любишь меня!
        -  Может и люблю, Василий Романович… не знаю,  - промолвила Ольга, не отнимая ладоней от лица.  - Но это все едино; промеж нас ничего такого быть не должно.
        -  Но почему, ежели мы друг другу любы и оба свободны? Что препятствует тебе стать женою моей? Не столь уж мало княжен русских за бояр выходит.
        -  Допрежь всего родитель мой на это николи не даст своего благословения.
        -  Это ты на меня оставь, Коли хочешь, поклянусь тебе, что его уговорить сумею. Послушай, Ольга Юрьевна, я тебе что скажу, мы, Снежины, не нельмы знатного, но старого и честного роду. Боярство свое добыл я не родовитостью предков, а острою саблей и верною службой родной земле. Богатств больших у меня тоже нет, но вотчина моя достаточна, чтобы жила ты со мною не хуже, чем ныне живешь. И ежели истинно люб я тебе,  - не вижу, почто не могла бы ты за меня пойти?
        -  Не томи меня, Васялий Романович, без пользы это, ибо женою твоей мне никогда не быть. А почто,  - того открыть ее могу…
        -  Ну, коли ты не можешь, я могу,  - сказал Василий - самолюбие которого было глубоко задето.  - Ждешь сватовства от карачевского князя? Я-то к нему слишком близко стою, чтобы о том не знать. И тебе нужды мало, что ни ты ому, ни он тебе не люб, что за целый год он даже не удосужился приехать на тебя глянуть? Стало быть, важно лишь то, чтобы был он большим князем и мог бы повоевать Черниговские земли дабы русскою кровью твою гордыню напоить?
        Пока Василий говорил это, Ольга, в лице которой теперь не оставалось ни кровинки, не сводила с него горящих негодованием глаз. Оскорбленная гордость затуманила ее рассудок.
        -  Вижу, ты многое знаешь, боярин,  - надменно слазала она, когда он кончил.  - Ну, что же, тем лучше. Авось так ты скорее уразумеешь, что княжна Муромская тебе не пара.
        -  Это твое последнее слово, княжна?  - раздельно спросил Василий, поднимаясь со скамьи.
        -  Да, боярин. И ежели оно сказалось жестче, чем я того желала, в том вини лишь себя.
        -  Добро, Ольга Юрьевна! На том и покончим. Но только вот что я тебе напоследок скажу: не бывать тебе и за князем Василием Пантелеевичем! Я его добре знаю. Он тоже от тебя истинной любви захочет, а не единой лишь корысти. И ты его не обманешь! Ну, а теперь прощай навек,  - и, поклонившись преувеличенно низко, Василий, с бурею в душе, но внешне спокойный, покинул княжну.
        Сославшись на недомогание, Ольга не вышла ни к ужину, ни к раннему завтраку на следующий день. Когда обеспокоенный этим князь Юрий Ярославич часов в девять утра вошел в опочивальню дочери, он сразу увидел, что она и впрямь нездорова: лицо ее было бледно, глаза красны от слез.
        -  Что это с тобою, дочка?  - участливо спросил он.
        -  Занеможилось мне с вечера, батюшка,  - слабым голосом ответила Ольга,  - но сейчас уже будто полегчало…
        -  Ну, гляди. А то, может, знахаря к тебе прислать.
        -  Не стоит, батюшка… Само пройдет.
        Юрий Ярославич прошелся по светлице, с минуту он глядел в открытое окно на убегающую вдаль Оку, затем повернулся и, пристально глядя на дочь, сказал:
        -  Сегодня с зарею уехал гость наш, Василий Романович. Наказывал тебе поклон передать.
        -  Уехал…  - еле слышно прошептала Ольга. А глазам ее подступили слезы, и только лишь величайшим напряжением всех душевных сил она не дала им воли.
        -  Слушай, Ольга,  - строго сказал Юрий Ярославич, подходя к самой постели дочери,  - по всему видать, что у него с тобой был какой-то разговор. Оттуда и нюни твои, да и он со вчера был явно не в себе. Сказывай начистоту, что промеж вас произошло?
        -  Ничего не было, батюшка,  - пробормотала Ольга, пряча лицо в подушки.
        -  Не лги, Ольга! Я тебя насквозь вижу. И дело это поважнее, нежели ты думаешь!
        Просил боярин моей руки,  - сквозь слезы вымолвила княжна.
        -  Ну и что? Видать, ты ему отказала?
        -  Отказала, батюшка…
        -  Вот и слава Господу! Почто же убиваться теперь, ели он тебе не люб?
        -  Люб он мне, батюшка! Ой, как люб!  - с отчаяньем воскликнула Ольга, давая волю рыданиям, давно уже рвавшимися из ее груди.
        -  Что-то я этого в толк не возьму: ведь ты же ему по своей доброй воле отказала?
        Ольга ничего не ответила, только зарыдала еще сильней. Глядя на нее с отеческой нежностью, Юрий Ярославич с минуту постоял молча, как бы что-то обдумывая. Потом сказал:
        -  Ужели же, прося руки твоей, он не открыл тебе свое истинное имя?
        -  Свое истинное имя?  - воскликнула Ольга, внезапно обрывая рыдания и чувствуя, как все существо ее наливается леденящим страхом.  - Нешто он не боярин Снежин?
        -  Нет, дочка. Это был сам карачевский князь Василий Пантелеевич. Я сразу же это уподозрил, а после мне и слуги сказывали, что, оставаясь наедине, стремянный Никита величал его князем либо Василием Пантелеевичем. И я рад, что
        Господь вразумил тебя отказать ему, ибо сделать это мне было бы не столь ловко. Родниться же с изгоем нам не пристало и Узбек карачевский стол отдал князю Титу Мстчславичу козельскому, а сам Василий бежит теперь от ханского гнева не ведаю куда…
        Юрий Ярославич хотел добавить что-то еще, но внезапно остановился, пораженный наступившей в горнице тишиной. Последних слов его Ольга уже не слышала, ибо находилась в глубоком обмороке.
        Глава 38
        Князь добрый и мудрый Константин Васильевич Суждальский княжил пятнадисяти лет, честно и грозно бороня отчизну от сильных князей и от татар.
    Суздальская летопись.
        По выезде из Мурома Василий и Никита решили, пользуясь хорошей погодой, продвинуться вперед как можнобыстрей, чтобы наверстать потерянную неделю. Для сокращения пути они, вопреки первоначальному намерению, поехали не по стародубской дороге, а вниз по левому берегу Оки, а затем лесом на Гороховец, стоящим на реке Клязьме уже в пределах Суздальского княжества. От Мурома до него было верст восемьдесят, и путники добрались туда еще засветло. Город, неоднократно пострадавший от татар и от княжеских усобиц, был мал и невзрачен, но обнесен крепким дубовым тыном, видимо обновленным совсем недавно.
        Переночевав в Гороховце, по совету хозяина постоялого двора, они пустились отсюда прямой лесной дорогой к Волге и, оставив в стороне Нижний Новгород, к вечеру без всяких приключений прибыли в Городец, который находился уже по ту сторону великой русской реки.
        Василий, в душе которого еще кипела горечь, всю дорогу был зол и сумрачен. Мысленно он уверял себя, что Ольга не стоит того, чтобы принимать все происшедшее близко к сердцу, или старался, не думая о ней, быть веселым и беспечным. Но не проходило много времени, как перед ним снова вставал волнующий образ муромской княжны, и тогда, внезапно оборвав начатый со спутниками разговор, он принимался нахлестывать своего жеребца, как бы стараясь ускакать от наваждения.
        Едва они в Городце устроились на постоялом дворе, Никита, чтобы отвлечь Василия от мрачных мыслей, предложил идти на Волгу, купаться.
        -  Что же, пойдем, коли хочешь,  - безразлично промолвил Василий, поглощенный своими невеселыми думами.
        Выйдя на берег и отыскав песчаную отмель, они разделись и бросились в прохладную воду. После целого дня езды по августовской жаре купание было истинным наслаждена и они долго плавали и ныряли, гоняясь друг за другом н резвясь как дети. Повеселел даже Василий.
        Выбравшись наконец из воды, они растянулись на пескеи несколько минут пролежали молча. Но Лаврушка, давно ждавший случая кое о чем расспросить князя и опасавшийся, снова впадет в мрачное настроение, вскорости нарушил молчание.
        -  Дозволь, батюшка князь, спросить тебя о чем-то?
        -  Ну, спрашивай,  - благодушно ответил Василий.
        -  Вот поглядел я сегодня па энтот Городец: город будто невелик, а укреплен гораздо. И стены так поставлены, как ноне уже не ставят. Кто же это его строил и укреплял?
        -  Тут спокон веку был городок Радилов, должно быть поставленный еще первыми славянами, вятичами,  - ответил Василий.  - Достался он потом владимирским князьям, которые его изрядно укрепили против мордвы и булгар. С того времени он и прозывается Городцом Волжским.
        -  А ведь были же в Городце и свои князья?
        -  Были. Лет более ста назад великий князь Всеволод, прозванный Большим Гнездом, отдал Городец в удел сыну своему Юрию, который воевал отсюда мордву. Далее здесь княжили потомки того Юрия, и не было, кажись, на всей Руси князей пакостнее городецких. Они уже не с мордвой воевали, а со своими же братьями, не единожды наводили на Русь татар и у всех торчали как чирей на носу, покуда Городец не отошел к суздальскому князю.
        -  А Нижний Новгород давно ли выстроен?
        -  Нет, Нижний из молодых городов. Лет за сотню до наших дней поставил его тот же князь Юрии Всеволодович, против мордвы. Не прошло, однако, и десяти лет, как мордовцы разорили его начисто. Снова его отстроил Юрий Всеволодович и укрепил уже на совесть. Потом, когда Батый порушил почти все русские города, Нижний Новгород он почему-то пощадил. Хорошо пошла в нем и торговля: город стоит на двух великих реках и товары туда идут со всей Руси, с Орды и из Болгар. По сим причинам Нижний ныне разросся и далеко обогнал все соседние города.
        -  Кто же в нем княжит?
        -  Сперва он, как и Городец, был уделом Владимирского княжества, потом перешел к суздальским князьям. А в последние годы наложила на него лапу Москва, и ныне сидит там сын Ивана Калиты, Симеон. Только, видать, суздальский князь Константин Васильевич его оттуда выживет.
        -  Нешто столь силен этот князь?
        -  Он-то силен, да не столь ратью, как разумом своим. Нет ныне на всей Руси второго столь мудрого и доброго князя. Вот, к примеру, все князья, которые до него тут сидели, и знали, что воевать с мордвой, и через то не было всему этому краю от мордвы никакого житья. Константин Васильевич сумел с мордовцами так поладить, что теперьони ему первые друзья. Не только они его владений более не тревожат, но еще и русских поселенцев стали допускать на свои исконные земли. Пользуясь тем, Константин Васильевич испоместил среди мордвы уже многие тысячи русских людей. И кто бы тому мог поверить: живут по - добрососедски, роднятся друг с другом и мордва здесь быстро обрусевает. А в иных местах, в Муроме, к примеру, что делается - чай ты сам видел.
        -  Пошто же этот князь своих-то людей в чужих землях селит? Другие норовят людишек-то, откуда ни есть, к себе пригорнуть.
        -  Вот потому и селит, что умен: знает, что эти земли, коли он их обрусит, безо всякого кровопролития ему достанутся вместе со всеми людьми. А смердами он богат: переселенцы валят к нему со всех сторон, ибо нигде их не принимают так, как тут. Князь Константин дает им земли па выбор,  - где душа твоя пожелает, там и садись,  - только паши и сей! На многие годы он ослобоняет новоселов от всех податей и, доколе не встанут на ноги, помогает им, чем ни потребуется. И народ его крепко любит. А нижегородцам, вестимо, вдвое обидно: в самый раз, когда Суздальская земля дождалась хорошей жизни, их отдали под московского княжича, который, в угоду ненасытной прорве - своему отцу, жмет из Нижнего Новгорода все соки.
        -  Почто же нижегородцы не сгонят москвича и не передадутся снова Суздалю?
        -  Ежели бы Константин Васильевич того схотел, так бы и случилось. Но он далеко видит. Нижний Новгород ему, вестимо, нужнее всякого другого города, почитай, даже Суздаля, ибо он хочет ширить свою торговлю. Но коли он его силою захватит,  - войны с Москвой не миновать, стало быть все, что он успел сделать для благоустроения своего края будет порушено. И он ждет. Иван Калита стар и хвор, долго он не протянет. По смерти же его Симеон сам уйдет из Нижнего, ибо он из братьев старшой и ему достанется московский стол. А тогда Константин Васильевич будет тут полным хозяином, да, может, еще и Москву прижмет. Ее - то боятся не потому, что она так уж сильна, а потому, что за спиною московского князя хан Узбек стоит. Однако после смерти Ивана Даниловича все может перемениться, и неизвестно еще, кому хан даст ярлык на великое княжение. Чего доброго, и Константину Васильевичу.
        А выехав из Суздальского княжества, дальше мы какими землями поедем?  - помолчав, спросил Лаврушка. Уже завтра поедем мы по рубежу Костромского княжества и, пожалуй, даже его чуток зацепим. А там выедем в Галицкое и по ему будем следовать до самой Вятской земли
        -  А велики ли те княжества?
        -  Костромское, думаю, будет, как наше Карачевское, с уделами, а Галицкое много побольше. Только, видать, их век на исходе: хотя там и сидят еще свои князья, но Москва на них крепко наложила руку, и пляшут они под дуду Ивана Даниловича.
        -  В Костроме, кажись, уже и плясать некому,  - вставил Никита,  - Сказывали люди, князь тамошний невдавне помер, а никому из наследников его Калита вступить на княжение не дозволяет. Видать, себе Кострому заберет. Ну, а далее на полночь, за теми княжествами что лежит?  - допытывался Лаврушка.
        -  Лежит там Устюжская земля - вотчина ростовских князей, а чуть на заход - княжество Белозерское. Ну, а дальше, до самого Ледяного моря, тянутся владения Великого Новгорода, которые будут побольше, чем вся остальная Русь вкупе.
        Жадный к познанию родной земля, Лаврушка, вероятно, долго еще продолжал бы свои расспросы, если бы к ним незаметно не подкралась ночь. Надо было идти ужинать и спать.
        Весь следующий день они ехали вверх по берегу Волги и, заночевав в городе Юрьевце, с рассветом пустились прямо на север, левым низменным берегом реки Унжи. Стояла нежаркая погода, дорога была легка, и потому, покрыв в этот день около сотни верст, к ночи они прибыли в маленький городок Унжу, стоящий уже на Галицкой земле. Отсюда предстояло продвигаться дальше местами вовсе ненаселенными, а потому путники весь следующий день провели в Унже, дав отдых коням и запасаясь всем необходимым.
        На все расспросы о дальнейшей дороге местные жители, в большинстве звероловы, отвечали:
        Путь ваш пойдет лесом да болотами. Доколе приметна будет охотничья тропа, езжайте по пей. Ну, а далее надобно пробираться звериными тропами, а где и так, глухоманью. Главное дело, держите все время прямо на восход солнца и, коли не собьетесь, на третий день к вечеру выйдете к Шулепникову - поселку зверовщиков, что стоит на берегу Ветлуги. А до этого навряд ли вам хоть одна живая повстречается.
        В ту пору все необъятные пространства средней и севернойРуси были покрыты густыми лесами, а путники наши почти не выезжали из них от самого Карачева. Но лишь оставив позади Унжу, они почувствовали себя по-настоящему затерянными в поглотившем их лесном океане.
        Раньше хоть изредка им попадались по пути села и деревушки, кое-где можно было увидеть поля, а на дорогах повстречать людей. В этих же бескрайних северных дебрях и топких болотах, сбившись с пути, можно было блуждать дни и недели, не встретив никаких признаков присутствия человека.
        Целый день они пробирались узкою, местами теряющейся тропой по дикому лесу и обманчивым болотам, где под видимостью невинной зеленой лужайки на каждом шагу подстерегала путника гибельная трясина. Тут не виделось даже и следа людского,  - это было подлинное царство четвероногих и птиц. И раньше им по пути не раз встречались всякие звери, но здесь их было такое множество, что Василий и его спутники только диву давались.
        С зеленых прогалин при их приближении то и дело ломая кустарники, бросались наутек стада оленей и лосей, а из болотистых зарослей слышалось злобное хрюканье потревоженных ими диких свиней. На безвестных, подернутых ряской лесных речках не раз видели они огромные поселения бобров; озера и болота кишели гусями, лебедями, утками и прочей пернатой дичью, почти не боявшейся человека. И если до сих пор путешествие их проходило без особых приключений, то здесь, на исходе первого же дня, их ожидал случай, едва не стоивший Лаврушке жизни.
        Почти весь день они ехали шагом, но дорога была трудна и утомительна, а потому часов в пять вечера, найдя cyxую и удобную для ночлега полянку у широкого ручья, Василий приказал остановиться.
        Пока Никита разводил костер, Лаврушка взял лук и, придерживаясь берега ручья, чтобы не заблудиться, углубился в лес, в надежде подстрелить к ужину какую-либо дичь.
        Не прошел он и сотни шагов, как заметил на дереве крупного глухаря, который, при его приближении, с шумом поднялся и, пролетев десятка три саженей, опустился на дерево. Не потерявший его из виду охотник стал подходить опять, но осторожная птица, не подпустив его на выстрел, снова слетела немного дальше. Так повторилось несколько раз и конец, воспользовавшись тем, что в этом месте крутые берега ручья, размытые дождями, образовали целое нагромождение огромных земляных глыб и уступов,  - Лаврушка сумел подобраться к глухарю незаметно и, тщательно прицелившись пустил в него стрелу. Она попала в цель, но большая и сильная птица не сразу упала на землю: пронзенная стрелой она все же попыталась улететь и рухнула шагах в тридцати от Лаврушки, на плоскую вершину невысокого глиняного утеса.
        Подбежав к нему, Лаврушка увидел, что стены его почти отвесны. Но это его не смутило: он бросил на землю лук и, втыкая нож в трещины крутого откоса, быстро взобрался наверх и поднял свою добычу. Глухарь был великолепен и весил не меньше пуда. Не теряя времени, повеселевший Лаврушка собирался спуститься тем же путем, но едва он приблизился к краю утеса, веселость его мигом исчезла: внизу, как раз на том месте, где он оставил свой лук, стоял матерый бурый медведь и смотрел прямо на него. Лаврушке померещилось даже, что зверь ему насмешливо подмигнул.
        Положение было скверное. Медведь, проникшийся к Лаврушке, очевидно, не совсем бескорыстным интересом, уходить явно не собирался. Сердито сопя, он топтался вокруг утеса, высматривая, откуда на него легче взобраться. В одном месте, поднявшись на задние лапы, он передними попробовал дотянуться до верха, и незадачливый охотник с ужасом увидел, что страшные когти зверя не достигают каких-либо полутора аршин до края площадки, на которой он стоял.
        Парень беспомощно оглянулся. Если бы н его распоряжении была хоть простая жердь, чтобы спихивать медведя, когда он станет карабкаться наверх,  - дело было бы не так плохо. Но на плоской вершине, имевшей в поперечнике не толще шести шагов, не было ничего, кроме нескольких комьев ссохшейся глины.
        Подумав, что медведь, может быть, уйдет, если не будет его видеть, Лаврушка отошел и сел посреди площадки. Но случилось как раз обратное: медведь сейчас же полез наверх.
        Увидев, что когти зверя уже цепляются за край его ненадежного убежища, Лаврушка вскочил и, высоко подняв обеими руками самый тяжелый кусок глины, швырнул его изо всех швырнул его в мохнатую голову, показавшуюся вслед за когтями. Глиняный ком разлетелся вдребезги, но и мишка, с ревом боли и ярости, скатился вниз. Отдышавшись, он еще два раза повторилсвою попытку, но с прежним успехом. Теперь уже у Лаврушки крупных комьев не оставалось, и он попробовал откупиться от своего противника, бросив ему вниз убитого глухаря. Однако медведь, рассудив, очевидно, что глухарьот него не уйдет, злобно отшвырнул его лапой и снова полез наверх.
        Тогда Лаврушка закричал диким голосом, надеявшисьогорошить медведя и в то же время привлечь внимание своих спутников, которые не могли быть особенно далеко. Зверь от неожиданности и в самом деле сполз с откоса. Стоя внизу и нагнув голову набок, он с удивлением уставился на Лаврушку, который продолжал испускать громкие вопли при каждом его движении. В течение некоторого времени это средство действовало. Но вскоре медведь притерпелся к крикам и, больше не обращая на них внимания, решительно пошел на приступ.
        Единственным орудием самозащиты у Лаврушки теперь оставался охотничий нож. И он с силою вонзил его в лапу зверя, как только она вцепилась в край площадки. Но от острой боли медведь с такой стремительностью разжал когти и кубарем полетел вниз, что рукоятка выскользнула из Лаврушкиной руки.
        Скатившись с откоса, медведь зубами выдернул из рани нож, несколько раз лизнул кровоточащую лапу и со свирепым ревом быстро полез наверх. Лаврушка, теперь совершение безоружный, стоял над разъяренным зверем, ожидал неминуемого и страшного конца. Но как раз в этот миг из-за ближайшего берегового уступа показались Василий и Никита, бегущие сломя голову, с обнаженными саблями в руках. Медведь вскарабкался уже настолько высоко, что подбежавший первым Василий не мог достать его головы и с налета рубанул по широкой, мохнатой спине. Лесной великан, которому этот удар не причинил существенного вреда, мгновенно соскользнул на землю и бросился на нового противника, но в ту же секунду сабля подоспевшего Никиты обрушилась ему на голову. Однако и человек, и зверь находилась в быстром движении, и хорошо рассчитать удар было невозможно; медведь отделался отрубленным ухом и большим куском кожи, срезанным с его крепкого, как камень, черепа.
        В продолжение следующих трех или четырех минут - бывший наверху Лаврушка имел случаи созерцать совершенно исключительное зрелище: огромный, доведенный до предела ярости зверь, то вставая на дыбы, то стремительно опускаясь на четвереньки, попеременно кидался на двух с саблями людей, которые ловко увертывались от лап и в свою очередь наносили молниеносные удары. Но силы были неравны: вот отлетела в сторону отрубленная лапа, за нею вторая, и медведь, хрипя, рухнул наземь под сыпавшимися на него сабельными ударами.
        -  Экая здоровая тварь,  - тяжело дыша, промолвил Василий, вытирая саблю о шкуру убитого зверя,  - Еле умолотили его вдвоем!
        -  Ну, спаси вас Бог, что вызволили меня, батюшка князь, ты, Никита Гаврилыч,  - сказал Лаврушка, спустившись с утеса.  - He подоспей вы, не видать бы мне завтрашнего дня!
        -  Счастье, что мы твои крики услышали. Как же тебя угораздило с ним связаться?
        Лаврушка в коротких словах поведал о своих приключениях.
        -  Ну что же,  - выслушав его, заметил Никита.  - Все от Бога: мишка собирался тобою поужинать, а вышло, что мы им поужинаем.  - И, вытащив нож, он принялся отделять окорок от медвежьей туши.
        -  Да и не только им,  - добавил Лаврушка, подбирая своего глухаря.  - Косолапому этого показалось мало, ну, а нам в самую пору будет!
        Ужин в этот вечер у них и в самом деле получился отменный.
        Глава 39
        Начата звонити вече, и сбирахуся людей множество, кричаху вопюще на мост великий, в доспехах, аки на рать. Бяше же и гублении, овы от стрел, овы от оружия, беша же мертвыми, яко на рати.
    Новгородская летопись
        На второй день пути погода изменилась: было пасмурно, временами начинал накрапывать дождь. Это сильно осложнило положение путников: теперь они могли держать направление на восток лишь приблизительно, руководясь различными, не очень надежными приметами. Только к вечеру третьего дня проглянуло снова солнце, но, очевидно, они уже успели уклониться далеко в сторону, ибо ни реки, ни поселка до самой ночи не встретили и, сильно обеспокоенные, заночевали в лесу.
        Обсудив положение, все трое пришли в выводу, что отправильного направления они отклонились к югу. И в этом не ошиблись, потому что с рассветом, взяв путь на северо-восток, часа через три они вышли к берегу широком и спокойной реки, которая могла быть только Ветлугой. Двигаясь вдоль ее берега, после полудня прибыли в поселок Шулепников.
        Весь он состоял из нескольких бревенчатых изб, до половины вкопанных в землю на небольшой плоской возвышенности, защищенной от зимних вьюг почти непроницаемой стеной вековых елей. На зиму, промышлять пушного зверя сюда сходились зверовщики из Унжи и из ближайших галицких сел, теперь же только три избы были обитаемы. Все их, население,  - душ двадцать обоего пола.  - с изумлением и тревогой высыпали навстречу приехавшим. Зоркий глаз Никиты успел заметить, что два-три мужика поспешно сунули за пояс топоры. Но когда путники вежливо поздоровались и попросили гостеприимства на ночь, их приняли радушно и тотчас повели в самую лучшую избу.
        Видя, что хозяин, косматый как медведь, кряжистый старик, временами бросает на них исподлобья недоверчивые взгляды, Василий спросил:
        -  Что это вы все всполошились, на нас глядя? Али за разбойников приняли?
        -  Ин кто вас знает, что вы за народ?  - помолчав, ответил хозяин.  - Ведь эдак, здорово живешь, в такую глушь никто не заедет, а будь вы лихие люди либо начальство какое, нам от того одинаково радости мало. К тому ж начальство завсегда верхнею дорогой ездит, а с энтой, с низовой стороны мы к себе гостей отродясь не видывали.
        -  Низом мы приехали потому, что сбились с пути и блукали в лесу, доколе в Ветлугу не уперлись. И вы нас не опасайтесь: мы не разбойники и не начальные люди. Я карачевский боярин и еду по своим делам в Вятскую землю.
        -  Ну, слава Господу, коли так. А то мы было чуток испужались.
        -  Значит, и сюда забредают недобрые люди?
        -  Где их нет, боярин? Сейчас-то у нас поживиться нечем, и это всем ведомо. Ну, а по весне, когда тут соберется много пушнины,  - тогда надоть поглядывать. Правда, в те поры людей тут бывает изрядно, так что не всякий лиходей сунется.
        -  Кто же грабят-то вас? Свои али татары?
        -  От русских людей мы худа не видели, да и татары сюды пока не кажут. На моей памяти только один раз они тут бывали, когда шли в Вятскую землю, поучить вятичей, и слана Христу, воевода у них оказался добрый и нас обижать не велел
        -  Кто же тогда ваши главные вороги?
        -  Да вотяки, боярин. Они-то Великому Новгороду покоились, почитай, лет двести назад, и новгородская вольница с той поры в Вятскую землю течет все время. Много уже она тут понаставила своих городов и погостов. Но у вотяков сноровка такая: где русские сели, они оттеда враз уходят куда подальше. И через то за ими не углядишь. Так-то они будто до всем покорны, ну, а где подале от начальства, случается да и озоруют. На нас, к примеру, уже два раза нападали. Только по второму разу мы им так налатали, что помнить будут долго.
        -  Ну, а татары, говоришь ты, в Вятскую землю не часто наведываются? Али она ныне Орде не покорна?
        -  Да энто как тебе сказать, боярин? На словах, может, она и покорна, а на деле - нет. Татары считают Вятскую землю своей волостью. Когда они воевали Русь,  - и туды, значит, нагрянули, только долго там не осталась, а, изложив на вятичей дань, ушли на полдень. Вятская же вольница, чай, ты ведаешь, никого не признает,  - ни Великого Новгорода, ни татарского царя,  - и управляется сама по себе. Долго ли она дань платила, того не знаю, но ныне не платит. И нередко бывает, что, собрав ватагу вотяков, нападает на булгарские либо на татарские караваны, а то и городки ихние грабит. А после отбрехивается: это-де не мы, а дикие вотяки, которые в леса убегли и нам самим житья не дают. Ну, татары иной раз тому поверят, а другой раз и нет. И бывает, что приходит их войско наказать вятичей и пограбить их землю. А после снова уходит.
        -  А далече ли отсюда, от поселка вашего, начинается Вятская земля?
        -  Какое далече! Вон на том берегу Ветлуги уже она самая и есть. Наш Шулепников как раз на рубеже стоит.
        -  А сам ты галицкий?
        -  Нет, боярин, я с Великого Новгорода сюды утек.
        -  Чем же тебе Новгород не люб? Ведь там вече всем управляет, стало быть, народ по своей собственной воле живет,  - с усмешкой спросил Василий.
        *Вотяки - народ финского племени, населявший нынешнюю Вятскую область. В XII в. была покорена новгородцами.
        -  Эх, боярин, стократ лучше быть под каким ни есть князем, нежели под энтим вечем! Князь, по крайности, зла своей земле не пожелает и продавать ее не станет. А на вече в кажной голове своя дурь. Про самый народ-то я не говорю,  - он там и вовсе ни при чем остается, а верховодит всем господа. И из той господы один, к примеру, сговорился с тверским князем, чтобы, значит, его руку держать, другой смосковским, третий к Литве тянет, четвертый мирволит немцам либо свеям, а иной сам хотит всему Новгороду на шею сесть. И у кажного по сотне, а то и поболе, самых здоровенных горлодеров куплено, чтобы, значит, на вече за его кричали. Коли ты просто честный человек и, придя на вече, попал промеж двух-трех таких псов,  - спробуй-ка, крикни что-либо свое,  - они те враз рыло на сторону своротят! Вот тебе и народное вече! И ты погляди: Новгород и землями, и богатствами, и людьми сильнее всех своих соседей, вместе складенных. Он бы всей Руси свою волю указывать мог, а на деле его то тверские князья, то московские
уму-разуму учат и за ухи его треплят как махонького. А чем рядом с Великим Новгородом была Москва каких всего тридцать годов назад? Тьфу! И все это через то, что в Новгороде настоящего хозяина нет.
        -  Так призывал же Новгород к себе князей, и не один раз! И средь тех князей бывали мужи вельми достойны, вспомни хотя бы двоих, память коих вся Русь чтит и даже Церковью нашей они к лику святых сопричислены: Михаила Всеволодовича Черниговского и Александра Ярославича Невского. Оба в свое время в Новгороде княжили. А Мстислав Удалой чем тебе был плох?
        -  Да рази ж те князья в Новгороде волю имели! Их призывали на воеводство, не боле, а заправляла всем опять-таки господа! Али тебе не ведомо, что по вечевому закону во всех володениях Великого Новгорода князь не может своего клочка земли иметь? Простые воеводы в других русских землях больше нрав имеют, нежели в Новгороде князь! Нет, боярин, там надобен такой князь, который бы, допрежь всего господу обуздал, а после бы уж правил по своей единой воле. И супротив такого простой новгородский люд николи не пойдет: на кой лапоть сдалось ему господское вече?
        -  Стало быть, ты от тех порядков сюда и подался?
        -  Истинно, боярин! И рази же я один? Тута, по крайности, мы от всех вдалеке и живем сами по себе, как птахи Божьи.
        *Господой в Новгороде называлась правящая верхушка, состоявшая из бояр и богачей и купцов.
        -  Ну, что ж, давай вам Господь. А ты вот скажи мне - как нам отсюда получше в Хлынов проехать?
        -  Дело это не мудреное. Есть отседа тропа прямо на город Котельнич. Ведет она лесами да болотами, но сбиться нельзя: по ей через каждую версту-другую горки камней поскладены. В энту пору дорога еще суха, и на третий день будете вы в Котельниче. Ну, а оттеда, берегом Вятки, до Хлынова еще два либо три дня пути.
        -  А путь безопасен ли?
        -  Об эту пору, почитай, безопасен. Вотяки больше по весне пошаливают, а волки зимой. И волки будут похуже вотяков.
        -  Что, много их тут?
        -  Несметная сила! Зимою сбираются они в стаи по сотне в больше голов, и тогда не попадейся! Поверишь, однова, в какой версте от поселка, отсиживался я от них на дереве полдня и целую ночь! Хвала Христу, что не обмерз до смерти.

****
        С рассветом выехав из Шулепникова, Василий и его спутники, невыносимо страдая от гнуса, три дня пробирались топкими болотистыми низинами, пока наконец не выехали к берегу Вятки. Здесь, чуть ниже впадения в нее реки Моломы, с незапамятных времен стоял черемисский городок Каршар, захваченный новгородскими ушкуйниками в 1181 году и переименованный ими в Котельнич.
        Сейчас это был довольно многолюдный и хорошо укрепленный городок, с населением почти сплошь русским. Проведя в нем сутки, путники двинулись вверх но берегу Вятки, заночевали в большом русском селе, обнесенном крепким бревенчатым тыном, и на следующий день, к вечеру благополучно прибыли в столицу Вятской земли - Хлынов.
        Город этот, где они решили дать себе и измученным лошадям несколько дней отдыха, был довольно обширен и защищен солидными стенами, но поражал отсутствием патриархальности, свойственной всем старым русским городам. Впрочем, это было естественно: здесь не было княжьего двора, вокруг которого могла бы в определенных, освященных обычаем формах складываться общественная жизнь; не было и власти, способной призвать к порядку тех, кто в этом нуждался.
        *Ушкуйниками называлась новгородская вольница, которая на ладьях называемые ушкуями, отправлялась по рекам завоевывать дальние земли и открывать торговые пути.
        **Город Хлынов, позже переименован в Вятку, основан ушкуйниками в 1182 г. Назван так по имени речки Хлыновицы, впадающей здесь в Вятку.
        Вятская земля, давно отложившаяся от Великого Новгорода, управлялась собственным вечем, иными словами - членами нескольких влиятельных семей, разбогатевших не столько на поместном хозяйстве и торговле пушниной, сколько на военно-грабительских походах против инородцев и всех своих нерусских соседей. Каждый такой представитель местной знати имел нечто вроде собственной дружины, вернее, буйную ватагу людей - русских и вотяков,  - которая вооруженной рукой добывала своему хозяину богатства и поддерживала его на вечевых сходах. Соответственно такому общественному укладу и сам Хлынов был более похож на полуразбойничий стан, чем на обычный город.
        По существу, он и вырос здесь как город разбойников. Испокон веков из Новгорода в Вятскую землю уходил самый бесшабашный и буйный народ, которому невмоготу было жить в рамках хотя бы самой примитивной законности, который не пристал ни к какому общественному сословию, не имел постоянных занятий и ради возможности пограбить готов был претерпеть любые опасности и все невзгоды пути в неведомые дальние земли.
        Подобный люд, оставаясь в Новгороде, был вечной угрозой порядку и питательной средой всякой смуты. Господа его всегда побаивалась и старалась держать подальше. Отправляясь же в свои полуразбойничьи походы «встречь солнца»,  - он приносил пользу всем, кроме тех несчастных туземцев, которых грабил. Новгороду он, почти без всяких затрат, добывал новых данников и покорял обширные земли, которые помаленьку прибирала к рукам та же господа. И потому новгородские правители предпочитали иной раз терпеть неприятности из-за бесчинства своих ушкуйников в чужих землях, чем терпеть самих ушкуйников в Новгороде. А Хлынову прощали его независимость ради того, что он вбирал в себя и удерживал все наиболее опасные и действенные слои новгородских подонков.
        Хлынов был последним городом на пути следованья Василия, и дальше предстояло ехать около полутора тысяч верст местами дикими и почти ненаселенными. Где именно найдет он ставку хана Мубарека, Василий точно не знал. В Хлынове ему сказали, что, по слухам, белоордынский хан кочевал нынешним летом между Каменным Поясом и рекой Тоболом, но что на зимовку он, как обычно, возвратится в свою временную столицу, город Чамга-Туру, стоящий в низовьях реки Туры. Осень была на пороге, и потому Василий решил держать путь прямо туда, не сомневаясь, что, пока он доедет, ханская ставка будет уже на своем зимнем стойбище.
        Глава 40
        О, светло светлая и украсно украшена земля Руская! Многими красотами дивить еси: озеры многими, реками и кладезями месточетьными, горами крутыми, холмы высокими, дубровами частыми, польми дивными, зверьми разноличными, птицами бещислеными,  - всего еси исполнена земля Руская!
    «Слово о погибели Руская земли» Неизвестного автора Х II в.
        Запасшись в Хлынове всем необходимым, путники выступили из него в последних числах августа и направились к устью реки Чепцы, впадающей в Вятку недалеко от Хлынова. Тут на высоком, гористом берегу стоял небольшой, укрепленный бревенчатым тыном город Никулицын, или иначе Болванский городок,  - такое прозвание он получил от ушкуйников, которые, отбив его у вотяков, нашли там языческое капище со множеством деревянных идолов, «болванов». Их новгородцы выбросили в реку, а самое капище превратили в христианскую церковь, во имя святых Бориса и Глеба. Василий решил в этот город не заезжать, и, минуя его, они двинулись дальше берегом Чепцы, вдоль которой им предстояло ехать верст четыреста, до самых ее истоков. Туда вела широкая тропа, местами даже превращавшаяся в хорошо наезженную дорогу, ибо по пути еще встречались русские погосты и полуразрушенные, но все же обитаемые вотяцкие городища, вокруг которых виднелись остатки земляных валов и глубоких рвов. По всему было заметно, что туземное население этого края
было некогда довольно многочисленным и жило оседло.
        *Чамга - Турой русские называли тогда татарский укрепленный городок Чингиз-Тура, взятый Ермаком и позже превратившийся в русский город Тюмень.
        **Погостом тогда называлось село в приписанные к нему отдельные мелкие поседения - позже волость.
        Последнее вятское поселение - три избы, вкопанные в землю почти по самые крыши и огороженные деревянным палисадом, они миновали в верховьях Чепцы. Здесь жило довольно многодетное семейство зверовщиков, народность которого трудно было определить: из трех братьей, выходцев изНовгорода, двое были женаты на вотячках. Взрослые членысемьи говорили на русском языке, с обильной примесью вотяцких слов, детвора лопотала по-вотяцки. В божнице, побокам потемневшего от копоти образа Божьей Матери с Младенцем, как стражи, стояли вотяцкие деревянные идолы - воршуды. Приезжих тут приняли радушно и толково объяснили им, как покороче выйти на Каменный Пояс.
        Дальше около двухсот верст снова пришлось пробираться глухими лесными тропами, не встречая никого, кроме диких зверей. К счастью, стояла ясная погода, позволявшая держать верное направление по солнцу, и путники, на десятый день по выезду из Хлынова, благополучно вышли к поселку Егошихе, стоящему на берегу Камы, чуть ниже впадения в нее реки Чусовой.
        Теперь они находились уже на Пермской земле. Редкое население этого обширного края принадлежало к финскому племени пермь, вело полукочевой образ жизни и промышляло главным образом охотой. Впрочем, это указывает скорее на здравый смысл пермяков, чем на их отсталость: земледелие было им известно, но в условиях сурового северного климата оно было нелегким делом и особого распространения не получило. С другой стороны, пермские леса изобиловали самым ценным и самым ходким пушным зверем: соболем, горностаем, куницей и белкой. Пермякам несравненно выгоднее было охотиться и менять меха на хлеб и другие продукты потребления, что они и делали.
        Миролюбивые пермяцкие князьки, под напором ушкуйников, еще в двенадцатом столетии, один за другим покорились Великому Новгороду, и вся эта область, названная Великой Пермью, с той поры считалась новгородской волостью. Однако новгородцы не поставили здесь своих городов, ибо колонизация этого сурового и отдаленного края их не интересовала. Она ограничивались сбором дани с местного населения, взымая ее исключительно мехами. С этой целью из Новгорода в положенные сроки наезжали особые сборщики, которые, для своего удобства, поставили тут поселок Егошиху. укрепив его надежным частоколом. Отсюда они совершали поездки в глубь страны, сюда же свозили собранную пушнину, до отправки ее в Новгород. Постоянными же обитателям этого окраинного русского поселения являлись две-три семьи новгородских зверовщиков, к избам которых к этому времени примкнуло уже и несколько пермяцких хижин.
        *Позже на этом весте возник город Пермь.
        Ценного зверя тут хватало на всех, отношения сложились мирные, а в соприкосновении с русскими пермяки охотно перенимали обычаи и сами начинали быстро обрусевать. С любопытством Василий присматривался к их диковинным жилищам, полунзбам-полушалашам, с нелепыми крышами которым хозяева старались придавать форму конской гривы, для устрашения злых духов. Сами пермяки были белобрысы, курносы и светлоглазы, они походили на славян, отличаясь от последних лишь широкими, как лопата, лицами и довольно щуплым сложением. Вечером они угощали Василия, Никиту и Лаврушку суркой - своим пермяцким напитком, похожим на брагу, и, перебивая друг друга, коверканным русским языком рассказывали им - какими тропами идти дальше и где лучше всего перевалить через Каменный Пояс. Из всех этих объяснений Василий понял только одно: что дорога предстоит весьма трудная и без надежного проводника, особенно если погода испортится, они рискуют до зимы проблуждать в необозримой путанице гор и лесов или, что еще хуже,  - попасть в руки диких
и воинственных югров.  - К счастью, один из егошихинских пермяков охотно соглашался провести их через горы к верховьям реки Тагила, впадающего в Туру. Русские жители поселка в свою очередь заверили; что это человек надежный, хорошо знающий все горные тропы и что на него можно вполне положиться.
        Начавшиеся осенние дожди задержали их в Егошихе на четыре дня. Впрочем, это было не столь уж плохо: люди и Лошади нуждались в хорошем отдыхе перед тяжелым и длительным переходом.
        Когда вновь проглянуло солнце, четверо всадников тронулись в путь, придерживаясь берега реки Чусовой. Вначале местность, по которой они ехали, была пологой, с почти неприметным подъемом, но уже к вечеру первого дня она начала переходить в отдельные, все более высокие холмы, а затем - в скалистые, покрытые лесом горы. Чусовая, широкая и спокойная внизу, здесь, в горах, быстро меняла свой облик, становясь все уже и стремительней. С грохотом извивалась меж дикими нагромождениями скал, столь крутыми и причудливыми петлями, что, следуя ее берегами, всадники по крайней мере втрое удлинили бы свой путь, сделав его к тому же предельно трудным. Но пермяк-проводник отлично знал прямые и удобные тропинки, которыми он уверенновел путников, держа нужное направление по одному ему ведомым приметам.
        *Югры, или вогулы,  - народ угорского племени, родственный венграм, вышедшим, как полагают, именно из Югорской земли,  - северо-восточных склонов Урала.
        День за днем углублялись они в нелюдимые, но чарующ, своим сумрачным величием дебри, уже тронутые желтой рукою осени. Узкая тропа, извиваясь среди скал и гигантских елей, вела их все дальше по горным склонам, то взбегая на невысокие, ощетинившиеся вековым лесом вершины, то опускаясь в тесные и мрачные прогалины, где даже в солнечный полдень царили густые сумерки.
        Впрочем, солнце теперь показывалось редко. Погода стояла пасмурная, временами принимался идти назойливый осенний дождь, ночами было сыро и холодно. Иногда для ночлега они находили подходящую пещеру, но чаще устраивалась под непроницаемым для дождя покровом огромных елей, вырубив в самой их гуще нижние ветви, наподобие шатра. От ночных холодов спасал костер, а также захваченные из Хлынова спальные мешки, сшитые из оленьего меха.
        На девятый день пути, оторвавшись накануне от берегов Чусовой и перекинувшись через горный хребет,  - тропа пошла резко под уклон и к ночи вывела наших путников к истокам реки Тагила. А еще через два дня, когда остались позади последние гряды холмов, окружающих Каменный Пояс, Василий щедро одарил проводника и отпустил его домой. Перед ними расстилалась теперь покрытая девственным лесом бескрайняя Сибирская низана, и дальнейший путь уже не представлял особых затруднений.
        Скитальцы, порядком истомленные почти двухмесячным путешествием, теперь заметно приободрились,  - в этот вечер у их костра слышались шутки и смех. Всем казалось, что они уже почти на месте и что все трудности остались позади. В самом деле, следуя дальше берегами Тагила, а потом Туры, сбиться с пути было почти невозможно. Встреча с татарами теперь была не страшна: они находились уже во владениях Белой Орды,  - здесь ни один татарин не посмеет и тронуть, если Василий назовет свое подлинное имя и скажет, что едет к великому хану Мубареку. Таким образом, единственной опасностью была теперь возможная встреча юргами.
        Эти полудикие охотники, сами себя называвшие именем манси, населяли северо-восточные склоны Каменного Пояса прилегающую к ним часть Сибири. Дотошные новгородцев купцы очень рано проведали о том, что в югорских городищах ежегодно собирается громадное количество лучших мехов, которые можно взять за бесценок. Очевидно, эта торговля была столь выгодна, что уже в одиннадцатом столетии новгородцы, не смущаясь огромностью расстоянии трудностями пути, вели с юграми оживленный обмен. А в двенадцатом веке туда добралась новгородская вольница, и вскоре вся эта область, названная Югорской землей, уже считалась волостью Великого Новгорода, которому югры вынужденны были платить дань, разумеется мехами. Однако с татарским нашествием связь Новгорода с этой отдаленной окраиной совершенно прервалась, а Югорская земля вошла в состав улуса Джучи, как часть огромной территории, подвластной белоордынским ханам.
        Югры в то время промышляли почти исключительно охотой и едва начинали переходить на оседлый образ жизни. От жителей Егошихи Василий узнал, что сейчас они обитают главным образом в верховьях Туры и по берегам реки Сосьвы, где, среде непроходимых лесов и болот, находится их главный город, в котором стоит особо чтимый всеми юграми идол, «золотая баба».
        Кое - что об этом драгоценном идоле Василий уже и раньше слыхал, так как слухи о его существовании очень давно появились в Новгороде, а оттуда разошлись по всей Руси. Очевидно, кто-то из первых новгородских купцов, проникших в Югорскую землю, его видел, ибо вполне определенно говорили, что он изображает женщину, с ребенком на руках.
        Новгородские ушкуйники, усиленно охотились за этим идолом, но Югры его тщательно прятали в самых неприступных местах, часто их меняя. Согласно ходившим слухам, первоначально он стоял в какой-то трудно доступной пещере, на реке Сосьве, потом среди непроходимых болот в низовьях реки Конды, наконец, след его потерялся где-то возле устья Оби. В течение нескольких веков его искали не только новгородцы, но и первые русские насельники Сибири, однако обнаружить так и не могли.
        *Интересно отметить, что именно так изображалась буддийск-китайская богиня бессмертия (вернее, символическое олицетворение этой идеи) Куан-Инь, Это наводит на мысль, что «золотая баба» какими то путями пришла к Юграм из Китая.
        Василия «золотая баба» не интересовала, но о юграх их нравах он постарался вызнать все, что было возможно Егошинцы говорили, что это народ беспокойный и коварный, не упускающий случая пограбить, и что не все их племена признают над собою власть татарского хана. Было ясно, что встреча с ними не сулит ничего хорошего, и наши путники решили ехать дальше с соблюдением сугубой осторожности.
        Густым лесом двинулись они вдоль низменных берегов Тагила, зорко глядя вперед, почти не разговаривая и на остановках не разводя костров. Но все вокруг было спокойао, и, не встретив по дороге ни души, к вечеру четвертого дня они благополучно достигли реки Туры. По их расчетам, до ставки хана Мубарека теперь оставалось не более пяти дней езды, и они вздохнули свободно.
        -  Ну,  - сказал Василии, залезая после ужина в свой спальный мешок и готовясь заснуть,  - теперь опасаться, пожалуй, нечего. Чай, так близко к ханскому городу югры не суются.
        Никита был такого же мнения. Они крепко заснули, а на рассвете были разбужены диким, многоголосым воем. Высунув голову из мешка, Василий увидел, что небольшая полянка, на которой они спали, со всех сторон окружена смуглыми и скуластыми всадниками, вооруженными луками и копьями. Он протянул руку к сабле, лежавшей рядом, но сейчас же почувствовал, что острие копья упирается ему в грудь. Поведя глазами в сторону, он увидел, что Никита и Лаврушка тоже прижаты копьями к земле, и понял, что о каком-либо сопротивлении нечего и думать. Надеясь еще, что их окружили белоордынцы, Василий, не двигаясь с места, спросил по-татарски:
        -  Кто вы такие и что вам от нас нужно?
        Но в ответ всадник, наставивший на него копье, закричал что-то на совершенно непонятном языке, и Василий с горечью понял, что они попали в руки югров.
        Один из них, видимо старший, выехал между тем вперед и крикнул что-то на своем языке, обращаясь к воинам, которые тотчас раздались в стороны. А затем, поглядев на пленников, сказал уже по-татарски:
        -  Встаньте!
        Василий, Никита и Лаврушка вылезли из мешков в встали на ноги, хмуро глядя на югорского старшину.
        -  Отвечайте, кто вы и куда едете?  - спросил последний.
        -  Я русский князь и еду послом великого государя всей земли нашей к хану Мубареку. А со мной слуги мои,  - Василий, надеясь, что посла, едущего к хану, югры задержать.
        -  Что-то мало у тебя слуг,  - усмехнулся кочевник.  - Или у государя вашего не хватает людей, чтобы к хану приличное посольство послать?
        -  Нас было много,  - сказал Василий,  - но на реке Ак-Идель, напали на нас булгары и почти всех перебили. Только трое и ушли.
        -  А где же подарки для великого хана?
        -  Говорю же тебе - булгары все отбили. Лишь малая осталась у нас во вьюках.
        Минуту недоверчивый югр молча сверлил Василия очим взглядом своих слегка раскосых глаз. Потом сказал: Коли ты вправду посол, покажи грамоту, которую везешь от своего князя к великому хану.
        Грамоты мне князь наш не дал. Дело промеж них тайное, а грамоту всякий прочесть может. На словах должен передать великому хану то, что мне наказано.
        -  Тогда покажи пайцзу от твоего князя. Послов без нее не посылают. И ежели у тебя ее нет, значит, ты просто или лазутчик, и я велю посадить тебя на кол!
        Положение было почти безнадежное. Думая теперь лишь о том, как бы подороже продать свою жизнь, Василий оглянулся на Никиту и при этом движении почувствовал, как что-то царапало ему грудь. И его осенило. Расстегнув кафтан, он снял с себя византийский образок архангела Михаила, даренный ему Еленой, и протянул его югру.  - Вот пайцза моего государя,  - сказал он. «Выручи и спаси, святой Архангел, заступник и повитель наш небесный»,  - молился про себя Василий, пока свирепый кочевник вертел в руках драгоценную иконку, сверкающую золотом и разноцветной эмалью.
        -  Ладно,  - сказал наконец югр, возвращая ее Василию,  - Седлайте коней, берите вещи свои, и едем! Мы сами проводим к великому хану. Если ты вправду посол, нас отблагодарит. Если нет,  - отдаст и вас, и ваше добро нам.
        Под неусыпной охраной югров они тронулись в путь и через четыре дня прибыли в город Чингиз-Туру, куда уже возвратился на зимовку великий хан Мубарек.
        *Ак - Идель - татарское название реки Камы.
        Часть 4
        Глава 41
        Как уже было упомянуто, название Ак-Орды получил улус, который, после смерти Джучи-хана, достался его старшему сыну Орду-Ичану. По величине, приблизительно равной всей площади Европы, оп включал в себя Западную Сибирь и почти всю территорию современного Казахстана. На востоке он простирался почти до реки Енисея, на западе был ограничен Уральским хребтом и восточным побережьем Kaспийского моря, а южная его граница шла примерно по линии: залив Кара-Богаз - среднее течение Сырдарьи - озеро Балхаш.
        Первоначально, во времена Орду-Ичана и ого ближайших преемников, вся жизнь Белой Орды сосредоточивалась в южной части ее владений и столицею белоордынских ханов был древний город Сыгнак, ранее принадлежавший хорезмшахам и стоявший на реке Сырдарье, приблизительно в пятидесяти верстах от ее впадения в Аральское море.
        Эта часть Средней Азии, до завоевания ее монголами была густо заселена народами тюркского племени, которые входили в состав двух могущественных государств - Хорезма и Мавераннахра. Они отличались довольно высокой культурой. По рекам Сырдарье и Амударье было много цветущих городов, с широко развитой торговлей и ремесленным мастерством, немало они породили в выдающихся представителей научной мысли. Существовала искусно построенная и широко разветвленная оросительная система, делавшая пустынные и засушливые области вполне пригодными земледелия.
        *Мавераннахр, что по-арабски означает «Двуречье»,  - древнее государство, в состав которого входили Бухара н Самаркандская область.
        Всe это во время монгольского нашествия было варварски разрушенно и частично начало восстанавливаться лишь спустя несколько десятилетий. За этот срок сильно изменился духовный облик самих завоевателей: придя здесь в тесное соприкосновение с более культурными тюркскими народами, монголы начали быстро смешиваться с ними и отюречиваться. Почти сразу они отказались от своей прежней религии и приняли ислам, а в третьем-четвертом поколении совершенно забыли родной язык и стали говорить по-тюркски. Следует заметить, что в этом процессе денационализации монголов главную роль сыграли кипчаки, или половцы, на территории которых, носившей общее название Дешт-и-Кипчак, в основном разместилась татарская Орда.
        Как известно, все огромное войско Чингисхана, в военном и административном отношении, делилось на правое и левое крыло. При размещении на новых, завоеванных землях, правое образовало Золотую, а левое Белую Орду,  - сообразно чему установилось и две отдельных правящих династии,  - идущих соответственно от Бату-хана и от его старшего брата Орду-Ичана,  - причем первая вначале играла доминирующую, а вторая подчиненную роль.
        Относительно первых пятидесяти лет существования Белой Орды до нас дошло очень мало сведений. Однако не подлежит сомнению, что этот период ее истории протекал без крупных внешних или внутренних потрясений и что первые белоордынские ханы были во всем послушны воле великого хана Золотой Орды.
        Точный порядок наследования верховной власти в Белой Орде нам тоже не вполне известен. По-видимому, после Орду-Ичана правил его старший сын Саргахтай, а потом Коничен, сын Саргахтая. Затем на белоордынский престол вступил уже вполне достоверный хан Сасы-Буга, надо полагать, сын одного из них. Он царствовал с 1291 по 1310 год и был верным вассалом Золотой Орды. Ему наследовал старший сын Эрзен, причем не обошлось без борьбы: претендентов на ханство было несколько и в разгоревшейся смуте Эрзен взял верх только благодаря поддержке золотоордынского хана Узбека.
        *Позднейший татарский язык очень мало отличается от половецкого.
        **В Дешт - и-Кипчак входили южнорусские степи между Днепром и Доном, Крым, Среднее и Нижнее Поволжье, а также значительная часть среднеазиатской степной полосы.
        Эрзен оставил по себе очень хорошую память. Это был, гуманный и справедливый правитель, весьма заботившийся о благоустройстве и процветании своей страны. Он восстановил многие города, разрушенные во время нашествия Чингисхана, построил большое количество школ, мечетей и общественных здании, а главное - умиротворил всех своих беспокойных родичей, выделив им обширные улусы и строго определив права и старшинство каждого. Его одиннадцати летнее царствование прошло без всяких смут, и персидские историке отмечают, что за все это время в Ак-Орде «никто из великих не притеснял меньших, а меньшие были неизменно почтительны к старшим».
        После его смерти, в 1321 году, на ханство в Сыгнаке вступил его младший брат Мубарек-ходжа. Само имя это указывает, что к тому времена белоордынская династия была уже совершенно отюречена. Титул «ходжа» означал, что в жилах его носителя течет кровь первых мусульманских халифов, преемников Магомета, и в Средней Азии он был настолько почетным, что им не пренебрегали даже царствующие ханы. Мубарек мог получить на него право только в том случае, если его матерью или женой была представительница древнего мусульманского рода, который удовлетворял этому требованью. Уже в начале четырнадцатого столетия титул ходжи неразрывно связывается с именами очень многих чингисидов, особенно членов белоордынской династии.
        Хан Мубарек-ходжа мало походил на своего миролюбивого брата. Это был правитель властный, сознающий свою силу и умеющий ею пользоваться. Он никому не хотел подчиняться ни с кем не собирался делить свою власть. С первых же лет своего царствования он перестал считаться с Золотой Ордой, но и не ссорился с нею открыто,  - вероятно потому, что этому не имел достаточных оснований: вначале золотоордынский хан Узбек в его дела не вмешивался и нечем его не тревожил.
        Но в 1329 году, собираясь в поход против государства Хулагидов, он потребовал, чтобы Ак-Орда тоже приняла в нем участие. Мубарек-ходжа отказал наотрез, заявив, что считает себя самостоятельным государем и не желает нарушать мира с хулагидами. В подтверждение своей независимости он с того же года начал чеканить собственную.
        * Царство Хулагидов - В это государство входили Персия, часть Афганистана, Армения, Грузия, Азербайджан, Багдадский вилайет, большая часть Малой Азии одно время Сирия. В нем правили потомки хана Хулагу - внука Чингисхана от его младшего сына Тулая.
        Очевидно, он был настолько силен, что даже хан Узбек не рискнул выступить против него сразу, а вынужден был довольно долго ожидать подходящего случая. Мубарек между тем нарушил и внутренние порядки, установленные его предшественником: стремясь к единовластию, он сильно ущемил в правах своих удельных ханов. Это вызвало в Белой Орде смуту, которой не преминул воспользоваться Узбек: года за два до событий, описываемых в этой книге, он захватил Сыгнак и посадил там на ханство своего сына Тинибека. Мубарек-ходжа, не поддержанный никем из своих недовольных вассалов, был вынужден покинуть южные степи и откочевать со своей ордой на север, к реке Тоболу, где временной своей столицей избрал город Чингиз-Туру.
        С той поры между Белой и Золотой Ордами начинается довольно долгий период неутихающей вражды. Многие белоордынские ханы ставят себе целью захват власти в Сарае. Впервые это удалось осуществить младшему брату Мубарека, хану Кидырю, лет двадцать спустя. С той поры члены Ак-ордынской династии то и дело появляются на золотоордынском престоле, а еще через двадцать лет белоордынский хан Тохтамыш, захватив Золотую Орду, окончательно и навсегда соединил ее с Белой. Ханы этой же династии, потомки Орду-Ичана, в следующем столетии возглавили почти все отдельные татарские царства, образовавшиеся при распаде некогда единой Орды. В их числе находилось и Сибирское, Последним независимым повелителем которого был царь Кучум, побежденный Ермаком.
        *Под именем Кидырь, или Хизыр, на мусульманской Востоке известен святой Георгий Победоносец, высоко чтим у магометан, таким образом это имя соответствует христианскому Георгию.
        ** Сыновья и потомки царя Кучума, перейдя на русскую службу, получили титул царевичей Сибирских, а со времен Петра Первого - князьями Сибирскими. Этот род угас только в конце прошлого века.
        Глава 42
        «Султан правосудный Мубарек-ходжа, да продлит Аллах царствование его.»
    Надпись на белоордынских монетах чеканки 1329 - 1339 гг.
        Город Чингиз-Тура в описываемую пору весьма мало походил на столицу столь крупного монарха, каким был хан Мубарек. Стоя на судоходной реке и являясь центром обмена и приобретения всего, в чем нуждалось редкое и непритязательное население этого края,  - он имел лишь торговое значение, да и то чисто местного характера.
        Соответственно этому, кроме глинобитного караван-сарая, рыночной площади, неказистой мечети с покосившимся минаретом да нескольких постоялых дворов, город состоял из двух сотен невзрачных, приземистых домишек, обмазанных глиной. На узких и кривых улицах в сухое время года лежал мощный слой пыли, в ветреные дни вздымаемой кверху и обволакивающей город плотным серо-желтым облаком, а в дождливую пору превращавшейся в вязкую, почти непроходимую грязь. В дополнение к этому летом в воздухе висел густой смрад от гниющих повсюду отбросов, так что даже не очень избалованные жизнью купцы, привозившие в Чингиз-Туру свои товары, предпочитали ночи проводить не в караван-сарае, а на своих судах, стоявших на реке у причалов.
        Единственный во всем городе просторный каменный дом, не блиставший, впрочем, ни богатством отделки, ни архитектурными достоинствами, принадлежал татарскому нойону, который владел окрестными землями и олицетворял высшую власть края. Однако сам нойон, вместе со своими воинами и рабама, жил в войлочных юртах за городом,  - в доме же проживали, в ожидании благоприятного поворота судьбы, те из его жен и наложниц, которых нойон в данное время не находил нужным держать при своей особе.
        Прибыв сюда, хан Мубарек, уверенный в том, что его пребывание в этих местах не будет долгим, не счел нужным перестраивать город и придать ему облик, достойный названии столицы. Он ограничился лишь тем, что приказал углубить и расширить ров, окружавший Чингиз-Туру, и повысить вал, да как истый ревнитель ислама вместо старой убогой мечети велел выстроить новую.
        *Нойон - князь монгольского происхождении, но не чингисид.
        **Князья тюркского происхождения назывались эмирами и беками.
        Сам Мубарек жить в городе, конечно, не стал. В теплое время года он находился при своей орде, кочевавшей в степях, к югу от его временной столицы, а зимою жил в обширном помещении полушатре-полудворце, поставленном для него верстах в трех от городского вала, на просторной поляне, с трех сторон окруженной лесом.
        Позади и по бокам этого своеобразного дворца стояло десятка два больших шатров, в которых помещались жены, родственники и высшие сановники Мубарека. В соответствия с суровостью здешней зимы эти войлочные шатры-юрты снаружи, до высоты человеческого роста, были обстроены каменными стенами, а сверху утеплены двойными меховыми полостями. По всей опушке поляны, окружая ставку Мубарека почти замкнутым кольцом, тянулась цепочка походных кибиток и юрт, в которых размещались две избранные тысячи ханской охраны.
        Сюда - то в последних числах сентября 1339 года и прибыл Василий в сопровождении своего югорского конвоя. Мубарек-ходжа принял его почти сразу и без всяких унизительных формальностей, обязательных в Золотой Орде. Белоордынские ханы гордились своим происхождением от Джучи и Ичана, которые были гуманными людьми, не видевшими никакой пользы в напрасном унижении человеческого достоинства. Подражание им стало в Ак-Орде обычаем, которого придерживался и Мубарек.
        Войдя, вместе с Никитой и югорским старшиной, в центральное помещение дворца, сплошь затянутое коврами и убранное не только с роскошью, но даже с некоторым вкусом,  - Василий увидел перед собой хана Мубарека в красном бухарском халате и тюбетейке, сидящего на небольшом, почти квадратном диване, возле бронзового мангала, наполненного жаром. Это был крупный, жилистый мужчина лет за пятьдесят. В его продолговатом, смуглом лице, с тонким прямым Косом и начавшей седеть черной бородкой, не было почти ничего монгольского, и если бы не слегка раскосые глаза, его можно было бы принять за араба.
        Приложив руку ко лбу и сердцу, Василии низко склонился перед ханом. Мубарек в ответ еле заметно кивнул головой.
        -  Мне доложили, что ты называешь себя послом главного русского князя и говоришь, что тебя в пути пограбили булгары,  - промолвил он, острым взглядом окинув Василия.  - Правда ли это? И если правда, сказывай, с чем ты прислан.
        -  Не гневайся, великий хан,  - снова кланяясь, ответил Василий,  - только во всем этом нет ни слова истины. На нас, на сонных, напали эти югры, и, спасая жизнь нашу, вынужден я был солгать.  - И Василий в коротких словах рассказал хану, что с ними произошло в лесу.
        -  Кто же ты на самом деле и куда направлялся?  - помолчав, спросил Мубарек.
        -  Я князь земли Карачевской и путь держал сюда, великий хан, просить у тебя приюта и убежища от врагов моих, незаконно посягнувших на мое княжение и изгнавших меня из отчей земли.
        -  Кто же эти твои враги?
        -  О мелких говорить не буду, великий хан, ибо сами по себе они ничто. А главный мой ворог тот же, что и твой: золотоордынский хан Узбек.
        Теперь Мубарек смотрел на Василия более благосклонно. Почтительность и вместе с тем достоинство, с которыми держался русский князь, а также его прямые, смелые ответы ему поправились. Не имея никаких дел и сношений с Русью о Карачевской земле он никогда не слышал, но, глядя на Василия, подумал: «Это, должно быть, важный князь и хороший военачальник, которого Узбек считает опасным. Иначе зачем бы он его трогал?» И, милостиво указав гостю на стопку подушек, он оказал:
        -  Садись, князь, и расскажи мне все.
        Василий сел и, опуская незначительные подробности, поведал Мубареку свою историю. Хан слушал внимательно, не задавая вопросов. Узнав, что Василий был великим князем (большой и великий по-татарски звучит одинаково) я имел в своем подчинении нескольких удельных князей,  - он окончательно убедился в справедливости своего предположения. Мысль о том, что в предстоящей борьбе с Узбеком Василии может оказаться для него цепной находкой, помогла ему принять быстрое и твердое решение.
        -  Ты правильно поступил, приехав ко мне, князь,  - сказал он,  - Здесь с твоей головы не упадет ни один волос. А Узбеку, да поразит его Аллах своим справедливым гневом, уже недолго осталось ждать возмездия. Будь моим гостем. Я велю дать тебе табун лошадей и выделю улус, где ты пожелаешь.
        -  Да продлит Аллах твоя дни, за ласку твою я за милость, великий хан,  - ответил Василий.  - Только не коней, ни земли мне не надобно. Дозволь лишь пожить здесь, доколе мне потребуется. И если пойдешь ты в поход на нашего общего ворога Узбека, рад буду послужить тебе.
        -  Добро. Сегодня же велю поставить тебе шатер, возле моего.
        -  Благодарствую, великий хан! Ныне не могу я почтить тебя, как ты того достоин, но прими пока хоть это,  - сказал Василий, беря из рук Никиты небольшой ларец и доставая оттуда массивный золотой кубок, покрытый тончайшей резьбой и украшенный четырьмя крупными рубинами.  - Не золотом и не лалами ценен этот кубок, а тем, что пили из него на пирах многие румейские императоры, доколе один из них не подарил его моему прадеду.
        -  Спасибо, князь,  - сказал Мубарек, бережно принимая драгоценный подарок.  - Отныне будут пить из пего ак-ордынские великие ханы. Ты сегодня это сам увидишь, когда придешь ко мне на вечернюю трапезу. А это кто с тобой? Твой слуга?  - спросил он, указывая па Никиту.
        -  Более того,  - ответил Василий,  - это один из знатных людей моего государства и мой воевода. Он мне скорее брат нежели слуга.
        -  Такой воевода и один целое войско побить может,  - промолвил хан, одобрительно оглядывая богатырскую фигуру Никиты, который в этот миг склонился в почтительном поклоне.  - Пускай и он с тобою приходит.
        И с этими словами Мубарек-ходжа милостивый кивком отпустил своих неожиданных гостей.
        *Лал - древнерусское название рубина)
        Глава 43
        Татары более повинуются своим начальникам, чем какие-либо иные люди, живущие на, земле, более всех уважают их и не лгут перед ними. Споры между ними бывают редко, ссор, драк в человекоубийства никогда, даже в состоянии опьянения. Также нет среди них разбойников и больших воров, а потому жилища и повозки, где они хранят свои ценности, не запираются. Один татарин достаточно уважает другого, все они дружим между собою, а когда мало пищи, охотно ею делятся. Они выносливы и, даже голодая, не обнаруживают недовольства, а поют и играют, будто бы хороша поели. Взаимной зависти у них, кажется, нет, никто не презирает другого, но помогает и поддерживает как может. Но в то же время с посторонними они горды и несдержанны, алчны и скупы, большие мастера что-нибудь выпросить, а убийство чужого человека у них считается пустяком. Грязны в еде и в ином. Женщины у них целомудренны, однако некоторые в шутку произносят слова довольно бесстыдные.
    Джиованни дель Плано Карпини, папский посол в Орду, XIII в.
        В начале своего пребывания в ставке хана Мубарека Василий не испытывал скуки. Все окружающее было для него ново, и он, совершая прогулки по лагерю и по городу, с любопытством присматривался к укладу Орды и к особенностям татарской жизни. С некоторыми из них ему вскоре пришлось познакомиться и на собственном опыте.
        Так, в один из первых же дней, выйдя утром из своего шатра, он бродил без определенной цели по становищу и зашел довольно далеко. Встречные татары, уже знавшие, кто он такой и какой прием оказал ему великий хан, приветствовали его почтительными поклонами, но смеете с тем он заметил, что они поглядывают на него с плохо скрытым недоумением, некоторые даже с тенью насмешки. Подумав, что это вызвано какой-либо неисправностью в его одежде, Василии незаметно проверил себя. Но нет,  - все было в полном порядке и находилось на своем месте, начиная с шапки и кончая саблей. Решив тогда, что на него так смотрят просто потому, что он иностранец и человек здесь новый, он спокойно закончил прогулку и возвратился домой.
        Не прошло и часа, как Лаврушка ему доложил, что прибыл посланный от хана Мубарека. Выйдя поспешно из шатра, Василий увидел перед собою нукера, державшего в поводу двух великолепных коней, покрытых дорогими чепраками.
        -  Ты меня искал?  - спросил он у татарина.
        -  Я, князь,  - почтительно кланяясь, ответил нукер.  - Великий хан Мубарек-ходжа, да будет к нему вечно милостив Аллах, просит тебя принять от него в подарок этих коней.
        -  Передай великому хану мою почтительную благодарность,  - ответил изумленный Василий, начиная догадываться, что этот подарок сделан ему неспроста. Порывшись и кармане, он вытащил оттуда несколько серебряных дирхемов, протянув их нукеру, спросил:
        -  Не говорил ли великий хан еще чего-нибудь? Я хотел бы знать, чем заслужил эту новую его милость.
        -  Великий хан, да ниспошлет ему Аллах удачу во всех делах его, сегодня видел из своего шатра, как ты ходил пешком, князь. И подумал, что твои кони, может быть, заболели,  - с новым поклоном ответил Татарии, принимая деньги.
        Оказалось, что в Орде пешком ходят рабы, слуги и в крайности простые воины. Человеку же знатного рода или начальнику это никак не подобало, и если ему нужно было хотя бы на сотню шагов отдалиться от своего шатра, он уже садился на лошадь. Оседланные кони круглые сутки стояли перед жилищем каждого татарина. Спали не раздеваясь, с оружием, положенным рядом, а потому по тревоге, когда бы она ни случилась, вся Орда в минуту бывала на конях и в полной боевой готовности.
        У татар свято чтились древние воинские обычаи и строго дались своеобразные законы чести, но над всем этим неумолимо властвовала железная дисциплина, перед которой склонялось все. Слово начальника, хотя бы это был простой десятник, было свято, его приказ, если даже он влек за собою гибель подчиненного, исполнялся немедленно и точно, ибо ослушника ожидала позорная смерть. Об него не пачкали даже оружия: по знаку начальника он покорно опускался на колени и кто-либо на воинов его десятка тут же душил его ремнем или убивал ударом ноги в живот. В истории Орды подобной казни не раз подвергались и крупные военачальники, не сумевшие во время сражения выполнить поставленную им задачу.
        Обман и ложь считались здесь проступками, недостойными воина, а воинами были все способные носить оружие. В обыденной жизни ордынцы были безукоризненно честны и правдивы, но если нужно было солгать и обмануть, выполняя полученное задание,  - татарин делал это не задумываясь: честь воина требовала, прежде всего, успешного выполнения приказа, а за обман в этом случае отвечал перед Богом начальник.
        Орда не была обыкновенным государством, и татары не были обыкновенным народом. Это был огромный военный лагерь, в котором личная доблесть и воинские качества определяли судьбу и положение каждого, почти независимо от его происхождения и даже от его национальности.
        В Орде уважались только храбрость, сила и ратное искусство. Все гражданские достоинства человека, если они не сочетались с достоинствами воина, не ставились ни во что. Трусость и слабость презирались открыто и беспощадно, немощность и старость ни в ком не вызывали жалости. Старику или увечному оказывали внешнее уважение, если в прошлом он был хорошим воином, но открыто говорили, что лучше бы ему умереть в бою, чем дожить до такого состояния, когда он воевать уже не может.
        Почти ежедневно на огромной площади в центре лагеря происходили воинские упражнения, в которых принимали участие псе свободные от караульной службы воины, от рядовых до тысячников включительно.
        Иногда это бывали состязания в рубке и в умении владеть копьем, когда несшийся во весь опор всадник должен был направо и налево рубить саблей или поражать копьем различные мишени, подчас очень трудные. В другой раз воины старались превзойти друг друга в искусстве бросать аркан или пущенной из лука стрелой, к которой привязывалась горящая пакля, должны были поджигать соломенные щит и, поставленные на значительном расстоянии.
        Еще чаще устраивались состязания в стрельбе из лука. Воину, из шести стрел не вонзившему двух в чучело человека, поставленное на расстоянии ста двадцати шагов, набивали колчан соломою, что считалось позором, который можно было смыть, только не сделав ни одного промаха на следующей стрельбе. Имя того, кто всаживал в чучело все шесть стрел бирюч выкрикивал на всю площадь, кроме того, он получал право выпустить еще шесть стрел. И если снова стрелял безпромаха,  - ему давали в награду двенадцать овец.
        Иногда устраивались общие скачки, и тогда победитель получал в виде премии коня, а пришедший последним до следующих скачек лишался права сесть на лошадь. Часто сам хан Мубарек, сидя верхом на коне и окруженный своими приближенными, присутствовал на этих упражнениях. И тогда все поля, вся жизнь, каждого из участников сосредоточивалась на том, чтобы не оплошать, ибо тут одинаково легко можно было стяжать как щедрую награду и повышение по службе, так и гаев хана, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Однажды Василий видел, как лучник который из шести стрел не попал в мишень ни одной, Мубарек тут же приказал вырядить в женское платье и с позором прогнал с площади. В другой раз пожилого сотника, который, по вине споткнувшегося коня, на скачках пришел последним,  - хан отстранил от командованья сотней и назначил на его место молодого всадника, особенно отличившегося на последних состязаниях. И это была не одна лишь честь, потому что при назначении сотником каждый получал от хана десять коней, а при
распределения воинской добычи доля сотника в девять раз превышала долю простого воина. С тех пор как Мубарек его однажды подзадорил,  - в скачках часто принимал участие и Василий. Его искусство в верховой езде и замечательные кони, подаренные ханом, обычно обеспечивали ему одно из первых мест. Раз он оказался победителем, и это сильно возвысила его в глазах ордынцев.
        Однажды было устроено состязание в борьбе. В нем приникали участие только испытанные силачи, по одному от каждой сотни. Борьба велась без определенных правил,  - надо было, лишь не нанося противнику ударов, любым способом повалить его на землю или же, оторвав от земли, продержать так, пока судья не хлопнет три раза в ладоши.
        Победителем в этом состязании оказался десятник Кинбай - огромный татарин с воловьей шеей и стальными мускулами. Легко бросив на землю своего последнего противника, он гулко ударил себя обоими кулаками в грудь и горделиво оглянулся. Теперь, по правилам, поморяться с ним силой мог любой из присутствующих, и только если желающих не находилось, бирюч объявлял его сильнейшим из сильных. На первый вызов, сделанный бирючем, никто не откликнулся. Тогда хан Мубарек, очевидно уверенный в непобедимости своего борца, поглядел на Никиту, скромно стоящего в его свите, позади Василия, и с усмешкой сказал:
        -  Может быть, русский богатырь пожелает померяться силами с татарским?
        Смутившийся Никита пробормотал что-то невнятное и легонько попятился назад. Но, к его вящему неудовольствие хана неожиданно поддержал Василий.
        -  Ну-ка, Никитушка, не посрами Русской земли!  - сказал он.  - Ужели не управишься ты с этим басурманом?
        -  Да что ты, Василий Пантелеич, Господь с тобой,  - с укоризной ответил Никита.  - Ежели я откажусь,  - сраму нам никакого нет, а вот коли выйду и бросит меня этот бугай наземь, тогда воистину будет срам!
        -  Не бросит он тебя! Ты как встанешь супротив него… о земле родной думай, о всем том, что она от татар претерпела, тогда тебе силы прибудет!
        -  А коли я одолею, чего доброго, хан осерчает,  - нерешительно промолвил Никита, покосившись на Мубарека. Но последний, как бы поняв его опасения, сказал:
        -  Иди, богатырь, ничего не бойся. Если он победит, порухи твоей чести не будет,  - это самый сильный человек в Орде. А коли ты его победишь - тебе слава и награда!
        Никита беспомощно оглянулся. Все глаза были устремлены на него, и он понял, что его отказ был бы теперь равносилен собственному посрамлению. Сойдя с коня, под одобрительные крики толпы, он вышел вперед и сбросил кафтан.
        Татарский силач, увидев перед собою этого противника, сразу оценил его по достоинству и понял, что борьба будет трудной. Но, желая подбодрить себя и вместе с тем улучить удобный момент для нападения, он насмешливо сказал:
        -  Ну, рус, если обещаешь угостить меня барашком, так и быть, в живых тебя оставлю!
        -  Гляди, как бы тебе не пришлось землю есть вместо барашка,  - ответил Никита, не спуская глаз с противника.
        С минуту они молча топтались друг перед другом. Потом татарин, пригнувшись, стремительно бросился вперед, намереваясь схватить Никиту за пояс. Но Никита был начеку и вовремя отскочил в сторону. Едва Кинбай выпрямился, он, в свою очередь, рванулся вперед и охватил его своими могучими руками. Однако противник был не только силен, но и ловок: он легко вывернулся из этих железных объятий и еще дал Никите подножку, которая едва не опрокинула ею навзничь. Но Никита все же устоял.
        -  Значит, не хочешь падать?  - спросил Кинбай.
        -  Не хочу,  - ответил Никита.
        -  Тогда наверх пойдешь!  - крикнул татарин и, внезапно присев, охватил руками колени Никиты, намереваясь оторвать его от земли.
        Но случилось совсем другое: не дав Кинбаю времена выпрямиться и поднять его, Никита сверху обхватил его под брюхо и резким рывком высоко вскинул ногами вверх. Татарин яростно задергался в его руках, но, не имея точки опоры и вися вниз головой, спиной и Никите, он был беспомощен. Один за другим прозвучали три хлопка судьи, и русский богатырь опустил на землю своего побежденного противника. Несколько секунд на площади царило глубокое молчание,  - все глядели на хана. Но Мубарек подал знак бирючу, а тот во все горло провозгласил Никиту победителем. Теперь все кругом загалдели, кое-где гневно, но больше одобрительно. Восхищение подобной силой явно брало перевес над чувством досады за поражение своего борца.
        Никита, надев кафтан, молча направился на свое место, но тут его стерегла новая неожиданность. Хан Мубарек, хотя в душе и был глубоко разочарован в исходе борьбы, внешне остался невозмутимым. В коротких словах, но вполне благосклонно, он поблагодарил Никиту, похвалив его силу и ловкость.
        -  Ты настоящий богатырь,  - добавил он,  - и тот увалень, болтавшийся в твоих руках, как грязная овчина, был просто жалок.  - При этом хан метнул столь выразительный взгляд в сторону площади, что Никита тоже посмотрел туда и содрогнулся: побежденный им татарин медленно развязал пояс и повесил себе на шею, став на колени, покорно склонил голову, ожидая решения хана.
        Поняв, что ханский гнев готов обрушиться на его незадачливого противника, Никита поспешно сказал, низко склоняясь перед Мубареком:
        -  Не гневайся на него, великим и справедливый хан! Он не слабее меня. Простоему не потрафило, да и притомился он уже от борьбы с другими, а я был свеж. К тому же оба мы верные слуги, и кабы знал я, что ему угрожает,  - николи против него не вышел али поддался бы ему!
        Ответ Никиты понравился Мубареку. Суровая складка меж его бровями разгладилась, лицо посветлело. Он еще раз взглянул на покорно ожидавшего своей участи борца и сделал знак, что тот свободен. Несчастный Кинбай, мысленно уже простившийся с жизнью, не стал ожидать его повторения: распростершись ниц перед ханом и поцеловав землю, он вскочил на ноги и, на ходу завязывая пояс, проворно исчез в толпе.
        Хан между тем снова обратился к Никите: - Ты человек столь же благородный, сколь сильный,  - Сказал он,  - и потому вдвойне заслужил свою награду. Привести ему самую лучшую!  - добавил он, обращаясь к стоявшему сзади букаулу. Последний поклонился до земли и бегом бросился по направлению к шатрам.
        Пока Никита раздумывал, что означает странное распоряжение хана и какая его ожидает награда, возвратился букаул, таща за руку стройную и красивую девушку.
        -  Твой бакшиш,  - сказал он, ставя ее перед изумленным Никитой.  - Твой новый господин,  - добавил он, обращаясь к перепуганной насмерть девушке.
        -  Как же так?  - растерянно промолвил Никита, не сразу обретая дар речи.  - На бакшиш мне живую девку?!
        -  У нас такой обычай,  - сказал Мубарек-ходжа.  - Победитель в борьбе получает в награду молодую рабыню. Только не каждому достается такая красивая, как тебе.
        -  Да мне ничего не надобно, великий хая,  - поспешив сказал Никита.  - Разве же я для того боролся? Просто хотел потешить твою ханскую милость и уже сверх меры награжден похвалою твоей!
        -  Ты заслужил и похвалу, и женщину,  - благосклонно промолвил хан,  - Бери же ее, а коли эта тебе не по душе, букаул покажет других,  - выбирай любую!
        -  Да что я с нею делать-то стану?  - с отчаянием в голосе воскликнул Никита, покраснев до корней волос. Все кругом засмеялись. Улыбнулся и Мубарек.
        -  Что хочешь, то и делай,  - невозмутимо пояснил букаул.  - Она теперь совсем твоя. Ты ее господин и хозяин.
        -  Ну, уж коли ты беспременно решил наградить меня, великий хан, нельзя ли мне что-нибудь иное?  - попросил Никита.  - К примеру, хорошего коня под мой рост?
        -  Да за эту женщину тебе десять коней дадут!  - сказал удивленный букаул.
        -  Мне столько не надобно. А девку эту лучше бы отдать тому борцу. Ведь коли бы я тут не случился, она бы все одно ему досталась.
        -  Ну, этот курдюк пусть благодарит Аллаха за то, что я ему жизнь оставил,  - снова помрачнев, сказал хан.  - Отведи женщину назад,  - добавил он, обращаясь к букаулу,  - а русскому богатырю дашь из моих табунов двух коней по его выбору и к ним приличные седла.
        С этими словами Мубарек тронул плетью своего коня и в сопровождении всей свиты поскакал к шатрам,
        *Б у к а у л - чиновник, ведавший распределением добычи казенного имущества.
        ** Бакшиш - награда, премия.
        -  Вот дела!  - промолвил Никита, когда они остались с Василием.  - Чуть не оженила меня, басурманы проклятые!
        -  Ну и что?  - смеясь, ответил Василий.  - Вот бы и ладно. He пойму я, чего ты закобенился? Девка была - писаная красавица.
        -  Тебе все шутки, князь,  - пробурчал Никита, внезапно помрачнев.
        -  Что же мне, плакать? Ну и молодец ты, Никитушка,  - показал им святую Русь! Дай обниму тебя… Эк ты его здорово копытами вздернул!
        -  Хоть то добро, что не попустил Господь осрамиться,  - скромно ответил Никита.
        -  Знал я, что ты одолеешь, а все же как кинулся на тебя бугай, у меня аж сердце зашлось! Чай, силища в нем страшная?
        -  Он меня не силою, а смрадом своим едва не свалил. Поверить,  - как схватился я с ним в обнимку, так сразу и выпустил: разит от него, как от матерого козла, индо дух у меня захлестнуло!
        -  Да, им благоухать не с чего,  - хохоча, ответил Василий - В баню, чай, от рождения до смерти не ходят, к тому же николи не раздеваются! Ну, Бог с ними. Слава Христу, все сошло ладно, еще и пару коней ты заработал!
        -  Оно так, да все же связываться с ними не стоило. Хан хотя и не кажет вида, а зуб на нас, поди, затаил. Да и тому оглоеду в темном углу теперь не попадайся.
        Но в этом Никита жестоко ошибся. В тот же вечер, выйдя из шатра, чтобы проверить коней, он увидел, что, вынырнув из сгустившихся сумерок, к нему приближается какая-то огромная фигура. Узнав в ней своего давешнего противника, Никита схватился за саблю, но татарин низко поклонился и сказал с укоризной:
        -  Как мог ты подумать худое, баатур? Пусть отсохнет моя рука, если она когда-нибудь на тебя поднимется! Ведь я знаю, что если бы не ты, хан велел бы меня удавить, как собаку. Ты хороший человек, и Кинбай хочет быть тебе аньдой. Пойдем ко мне есть барашка и пить кумыс. Жена моя и сын тебя тоже поблагодарить хотят.
        Растроганный Никита принял приглашение и о том не пожалел. Его угощали с редкой сердечностью, и он с удивлением увидел, что эти свирепые в бою и на службе люди в жизни добродушны и незлобивы, как дети.
        *Аньда - побратим
        -  Все ж таки не пойму я этого,  - недоуменно Наката, сидя в юрте своего нового аньды за миской ароматного плова,  - удавить хорошего и честного воина лишь за то, что отыскался человек сильнее его?
        -  Обидно стало хану, что чужой меня одолел,  - спокойно и без тени осуждения сказал Киибай.  - Хан в меня верил.
        -  И твой же друг тебя бы прикончил, ежели бы ему хан повелел?
        -  Как не прикончить, коли такова воля великого хана?
        -  И ты бы, со зла, того человека не размозжил, прежде чем дать удавить себя?
        -  Почему иметь зло? Лучше друг, чей чужой: друг постарается и хорошо убьет, сразу убьет.
        -  Ну и дела! И тебе случалось друзей своих убивать?
        -  Случалось, Никит-батырь. Не я их убивал: била моя рука, моя нога. А голова и воля были хана.
        -  Да сердце-то твое было?  - спросил Никита.  - Оно что тебе говорило?
        -  Сердце говорило: лучше убей ты, Кинбай, чем другой! Ты здоровый, как шайтан,  - сразу убьешь. Другой так не сможет,  - мучить будет… А убьют все равно, раз того хан захотел. И если Кинбай его воли не исполнит, Кинбая тоже убьют, как собаку, и вот ему за отца стыдно будет,  - кивнул он в сторону двенадцатилетнего крепыша, внимательно слушавшего разговор взрослых.
        -  И вы своего хана любите?  - помолчав, спросил Никита.
        -  Не знаю, аньда. Хан - рука Аллаха и мудрость мира. Ему всегда известно, что хорошо, а что плохо, и он думает за всех. Наше дело - повиноваться его священной воле,  - ответил Кинбай. Было совершенно очевидно, что он находит все эти порядки естественными и даже не представляет себе, что могло бы быть иначе.
        -  Теперь я понимаю, почему вы смогли почти все народы себе покорить,  - задумчиво промолвил Никита.
        Татар он всегда считал разбойниками, лишенными сердцаи совести, но с этого дня мнение о них переменил и стал относиться к ним с некоторым уважением. А в лице Кинбая приобрел преданного друга, готового отдать за него жизнь.
        По всей Орде быстро распространился слух о неимоверной силе русского баатура и о том великодушии, с которым он заступился перед ханом за своего побежденного противника. Это создало ему добрую славу и популярность. И вскоре Никита привык к тому, что все татары при встрече почтительно ему кланялись, как важной особе.
        Глава 44
        Татары поделили между собою Скифию, которая тянется от реки Дуная до восхода солнца. И всякий начальник точно знает границы своих пастбищ, а также где он должен пасти свои стада зимою, летом, весной и осенью… О судопроизводстве их знайте, что человекоубийство они карают смертным приговором, также и соитие с не своею женщиной,  - женой или рабыней. Точно так же карают они смертью за большую кражу, а за маленькую жестоко бьют.
    Гильом де Рубрук, посол французского короля в Орду, XIII в.
        Жизнь Орды иногда разнообразилась общей охотой, которую устраивали по повелению великого хана, страстного любителя подобных развлечений. Когда кочевали в степях, Мубарек предпочитал охоту с беркутами, но здесь, в лесном краю, чаще производились громадные облавы, в которых, в качестве загонщиков, принимали участие тысячи воинов. С соблюдением полной тишины, оцепив обширный участок леса, они, по данному сигналу, с дикими воплями и шумом начинали стягивать кольцо, выгоняя одуревших от страха животных на заранее намеченную поляну, где ожидали охотники, во главе с ханом и его вельможами.
        То, что вслед за этим происходило на поляне, представляла собою кровавое и жуткое зрелище. Сюда выскакивали почти одновременно все обитатели леса, имевшие несчастье попасть в это роковое кольцо: волки, медведи, кабаны, лоси, олени, россомахи и всевозможная мелочь. На последнюю, впрочем, никто не обращал внимания,  - было не до того. Крупные звери, которых на поляне встречал град стрел и копий, обычно поворачивали назад и пробовали прорваться сквозь ряды загонщиков. Но это удавалось весьма немногим, остальных или убивали при этой попытке, или же выгоняли обратно на поляну. И здесь, поняв, что выхода нет, обезумевшие животные старались подороже продать свою жизнь. Вскоре все перемешивалось так, что стрельба из луков становилась невозможной и начиналась рукопашная.
        Дело пускались теперь сабли, копья, рогатины, кинжалы и дубины. Такая охота требовала бесстрашия и ловкости, ибо онапоходила на поле сражения, где дрались все одновременно и каждый был занят собой и своим противником. Нередкобывало, что разъяренный медведь, прежде чем пасть, успевал размозжить кому-нибудь голову или взбешенный лось поднимал на рога и затаптывал несколько человек, прежде чем его удавалось прикончить.
        В первой же из таких охот Василий с любопытством наблюдал за Мубареком. Пожилой хан держался впереди всех ловко действуя рогатиной и не помышляя об опасности. Но, видимо, о ней не забывали другие: был момент, когда на Мубарека, занятого каким-то иным зверем, бросился сбоку кабан. Не успел он пробежать и половины разделявшего его расстояния, как был пронзен несколькими копьями сразу. После окончания охоты, отобрав лучшую часть добычи для ханского стола и для вельмож, букаул распределял остальное по сотням. Вечером устраивалось всеобщее пиршество. Знать пировала во дворце у хана, воины и их семьи - на площади, у жарко пылающих костров. Здесь ели много и жадно, громко отрыгивая и обтирая жирные руки об одежду и волосы. Впрочем, и за ханским столом нравы были немногим лучше.
        Пили кумыс и вино, без причин хохотали, потом начинали хвастаться друг перед друтом своими боевыми и охотничьими подвигами. О женщинах не говорили почти никогда, а если и говорили, то сдержанно, с уважением. Пьяных драк и скандалов не бывало вовсе, а если где и вспыхивала ссора,  - она мгновенно утихала по первому же окрику десятника, как бы не были пьяны ее участники.
        Когда голод был утолен, образовывали круг, и начинались пляски. Это было невеселое зрелище: под заунывную какофонию бубнов и дудок танцоры двигалась по кругу, расслабленно вихляя телами и нелепо подергиваясь. Под конец начинали петь, а Василий долго не мог привыкнуть к этому дикому пению, более похожему на волчий вой, чем на голоса веселящихся людей.
        Так пировали и веселились на площади. Во дворце у хана развлекалась более утонченно. Здесь гостям подавали несколько искусно приготовленных блюд из дичи, а из баранины, дорогие вина, фрукты в меду и в сливках, бекмес и обильный достархан из всевозможных сладостей.
        *Бекмес - прохладительный напиток из воды и арбузной патоки, со специями.
        Затем обычно появлялись танцовщицы-рабыни, почти, а иногда и вовсе обнаженные,  - смуглые и бронзовые, кофейно-черные и белые как алебастр, стройные и гибкие, как змеи. Под звуки зурен и бубнов они кружились и извивались в восточных танцах, дурманящих, как вино,  - то томяще-длительных, то огненно-страстных,  - пока хану это не надоедало. Тогда, одарив более искусных какими-либо драгоценными безделушками, он приказывал им уйти, и снова все принимались пить и есть, обсуждая достоинства и недостатки танцовщиц, поднимая глаза к небу и восторженно цокая языками.
        Василий и Никита всегда получали приглашения на такие празднества. Быстро познакомившись со всем окружением хана, они стали водить приятельство со многими из ак-ордынских вельмож. В этой среде к Василию все относились благожелательно, отчасти потому, что Мубарек к нему так относился, а главное - потому, что причин для недоброжелательства никто не видел: Василий никому не был опасен и на дороге ни у кого не стоял, ибо явно не искал никаких должностей и милостей у хана. Он хорошо говорил по-татарски, со всеми был приветлив, с ним было весело, скакал он превосходно, на охоте был умел и отважен,  - этого было более чем достаточно, чтобы заслужить уважение татар и привлечь к себе их симпатии.
        Высшую знать Орды составляли темники, на должность которых обычно назначались члены ханского рода или же князья не чингисиды. Впрочем, среди них бывали люди и незнатного происхождения, выдвинувшиеся своими способностями и боевыми заслугами. Большинство темников находилось обычно при своих туменах, кочевавших в степи, но некоторые почти постоянно жили при ставке хана, в качестве его ближайших советников. За ними, по положению, следовали везир и тысячники. Кроме того, при ставке проживали без определенных занятий два или три дальних родственника хана и его младший, ныне единственный сын, Булак-оглан. Это был вялый и болезненный юноша, ни во что не вмешивающийся и явно не пользовавшийся расположением отца. Старший сын Мубарека, Саур-оглан, несколько Лет тому назад был убит необъезженным конем.
        *Везир - в Орде нечто вроде дворцового министра.
        **Оглан - царевич, сын Хана.
        Один из темников, эмир Суфи-ходжа, красивый и стройный хорезмиец, выделявшийся из всех приближенных Мубарека подчеркнутой опрятностью я даже некоторым щегольством, питал к Василию особую симпатию, которая вскоре перешла в настоящую дружбу. Они часто проводили время вместе, а Василий с интересом слушал восторженные рассказы молодого эмира о его солнечной родине - Хорезме, так же как и Русь, покоренной монгольскими ордами. Но в то время как Русь под татарским ярмом продолжала жать своей собственной жизнью, накапливая силу для свержения ненавистного ига, Хорезм пошел по иному пути: покорившись завоевателям и смешавшись с ними, он постепенно растворял их в своей среде, мирным путем изживая и перемалывая монгольский элемент. И потому неудивительно, что эмир Суфи, принадлежавший к роду Чингиса, чувствовал себя подлинным хорезмийцем.
        В ханской ставке он был человеком влиятельным, и дружба с ним еще более упрочила положение Василия. Однако, несмотря на общее расположение, вскоре у него при дворе Мубарека появился неожиданный враг.
        Случилось это уже зимой. Суровые холода и вьюги часто заставляли теперь обреченных на полное безделие людей подолгу отсиживаться в своих юртах, и Василий начал ощущать острые приступы тоски по родине. Однажды, именно в такой момент, к Никите пришел Кинбай и сообщил, что воины его десятка нашли в нескольких верстах от лагеря медвежью берлогу. Василий с радостью ухватился за предстоящее развлечение, и было решено взять зверя в первый же погожий день.
        Ждать пришлось недолго. Дня через два Василий, Никита, Лаврушка и Кинбай, вооружившись рогатинами, выехали после обеда из лагеря, миновали Чингиз-Туру и по дороге, идущей берегом реки, направились к лесу, где была обнаружена берлога.
        Не проехали они и двух верст, как навстречу им из-за поворота показался отряд из полусотни всадников. Шагов за десять впереди всех, в крытой малиновым сукном шубе и в остроконечной рысьей шапке, ехал дородный мужчина лет сорока, в котором сразу можно было узнать монгола. Его одутловатое, надменное лицо Василию было совершенно незнакомо, но ехавший впереди Кинбай, видимо, прекрасно его знал ибо тотчас соскочил с коня и склонился в низком поклоне. Василий и остальные вежливо поклонились встречному всад-ннку и придержали своих коней, давая ему дорогу. Но это его не удовлетворило. Не отвечая на их приветствие, он остановил коня прямо перед ними и крикнул:
        -  А вы чего ждете? Чтобы вас с седел плетьми согнали?
        -  Тебя я не знаю, батырь,  - ответил Василий, которому вся кровь ударила в голову,  - но знаю, что не родился еще тот человек, который бы меня плетью ударил и жив остался!
        -  А вот сейчас узнаешь такого!  - крикнул монгол, поднимая плеть.
        -  Полегче, батырь,  - спокойно сказал Никита, опуская острие своей рогатины на уровень его живота.  - Да и людям своим скажи, чтобы стояли на месте, коли не хочешь, чтобы я тебе брюхо проткнул.
        Побледневший татарин опустил плеть и гневным движением руки остановил передних всадников, двинувшихся было к нему. Видя, что они остановились, Никита тоже убрал свое оружие.
        -  Кто вы такие?  - задыхаясь от злости, спросил монгол.
        -  Вот с этого ты бы и начал,  - усмехнувшись, сказал Василий.  - Я русский князь и гость хана Мубарека. А ты, видать, такая важная птица, что тебе до воли великого хана и нужды нет?
        -  Скоро ты узнаешь, какая я птица! Да и я узнаю, правду ли ты говоришь. Айда, поворачивай за мной в ханскую ставку!
        -  Что же, поедем,  - промолвил Никита.  - Только ты, батырь, будь ласков, поезжай вперед, а мы трое будем следом держаться, промеж тебя и твоих людей. Эдак и мы не сбежим, да а ты будешь спокоен и не станешь зря назад оборачиваться, чтобы ненароком не порвать шубу о мою рогатину.
        Метнув на Никиту злобный взгляд, монгол тронул своего коня, и отряд шагом двинулся по направлению к лагерю. Татарские всадники,  - которым присоединившийся к ним Кинбай успел сообщить, что это и есть знаменитый Никита-батырь, всем уже известный по слухам,  - спокойно ехали в десяти шагах сзади, переговариваясь вполголоса и тихонько посмеиваясь. Незавидное положение их начальника всем было ясно, но он не отдавал никаких приказаний, его никто не трогал,  - значит, им беспокоиться было не о чем.
        Едва приехав в становище, монгол спрыгнул с коня и бросился в шатер Мубарека. Через четверть часа вышел битакчи и позвал к хану Василия, ожидавшего снаружи. Мубарек-ходжа встретил его хмурым взглядом.
        -  Хисар-мурза говорит,  - сказал он, движением головы указывая на стоявшего в стороне монгола,  - что ты и твои люди, встретившись с ним на дороге, грубо оскорбили его ханское достоинство, грозили убить, а потом, под угрозой оружия, привели сюда. Верно ли это?
        -  Не верно, великий хан! Мы мирно ехали на охоту, когда он на нас наскочил и хотел согнать с коней плетьми, не спросивши даже, кто мы такие. Да и мы до сей норы не знали, кто он. А как мы его сюда привели под угрозой оружия, когда со мною было два человека, а с ним пятьдесят, суди сам.  - И Василии в точности рассказал все, что произошло на дороге.
        -  Ты что же, думал меня обмануть, Хисар?  - гневно спросил Мубарек, когда Василий кончил.  - Выходит, что это ты, как разбойник, напал на моего гостя и осмелился ему угрожать! И ты сам виноват, что впереди целого отряда твоих воинов эти трое русских вели тебя в лагерь как барана, чуть не подкалывая сзади рогатиной!
        -  Я их привел, а не они меня!  - прохрипел Хисар.
        -  Вот как! А только что ты говорил иное. Запомни крепко: князь Василий мой гость и мой друг. И коли будет нужно, я кого угодно сумею заставить относиться к нему с почтением.  - С этими словами Мубарек поднялся с дивана, давая понять, что разговор окончен.
        Выйдя от хана, Василий направился прямо к эмиру Суфи, Рассказав ему все, что произошло, он спросил, что собою представляет этот Хисар-мурза?
        -  Дрянной человек,  - ответил эмир.  - Это не здешний чингисид,  - он из династии Чагатая и к нам приблудился недавно, после того как устроил в Мавераннахре неудачный заговор против своего дяди, хана Касана. Боясь, что Узбек его выдаст, он бежал не в Золотую Орду, а к хулагидам, но вскоре и там что-то натворил и тогда явился к нам. Наш хан его принял потому, что собирается воевать с Золотой Ордой и этот Хисар ему может пригодиться, если Мавераннахр станет на сторону Узбека. Но Мубарек его не любит и ему не доверяет. Он не дал Хисару ни улуса, ни тумена, а держит егопри себе и иной раз посылает по всяким, не очень важным делам. Вот и сейчас, по поручению хана, он объезжал степные тумены, проверяя поголовье лошадей. Это злой человек, подлый человек! И угораздило же тебя с ним связаться!  - закончил Суфи-ходжа.
        *Титул «мурза», стоящий перед именем, означал принадлежность к дворянству, а стоящий после имени - принадлежность к ханскому или княжескому роду.
        **Чагатай - второй сын Чингисхана. Его потомки владела улусом в который входили Манераинахр, большая часть Афганистана, часть Индии и Восточный Туркестан.
        -  Да что же мне оставалось делать, коли он на меня наскочил?
        -  Я понимаю, князь. Но он тебе этого никогда не забудет.
        -  Что он сделает, ежели хан на моей стороне?
        -  Ядовитая змея ждет случая и жалит исподтишка. А Хисар - это змея в человечьей коже. И ты его опасайся, князь!
        Василия не очень обеспокоили слова эмира. Но случаю было угодно в этот же день укрепить ненависть Хисара-мурзы новым, досадным для него обстоятельством.
        Выйдя от хана в состоянии крайнего раздражения, он приказал своим людям ставить себе шатер. Его происхождение давало ему право расположиться в непосредственной близости от ханского двора, но возле него свободных мест не оказалось. Справа стоял шатер царевича, сзади, полукругом, юрты жен и приближенных Мубарека, а слева, как раз там, Где, по мнению Хисара-мурзы, надлежало стоять его шатру, место тоже было занято.
        В гневе Хисар направился было к этому новому шатру, чтобы выяснить, кто осмелился посягнуть на его права, но, увидев выходящего оттуда Никиту, внезапно понял все. Взбешенный, он бросился к везиру, но последний сказал, что шатер русскому великому князю поставлен здесь по личному повелению хана Мубарека.
        -  Значит, в то время как эти русские собаки, да поразит их Аллах стрелами своего гнева, будут жить рядом с ханом,  - я, потомок великого Чингиса, должен ставить свой шатер на задворках?  - запальчиво спросил Хисар-мурза.
        Он так долго возмущался и выходил из себя, что везир в конце концов отправился к Мубареку. Но ответ последнего был мало утешительным: Хисару-мурзе поставить свой шатер там, где найдется свободное место. И волей-неволей незадачливому отпрыску Чингисхана пришлось поместиться в ряду тысячников.
        Глава 45
        Зимою татары живут в теплых местах, где есть трава для скота, а летом кочуют по равнинам, в местах прохладных, где есть вода, рощи и пастбища. Повозки у них покрыты черным войлоком, да так хорошо, что никакой дождь не промочит. В них впрягают волов и верблюдов и перевозят жен и детей. Жены у них славные, мужьям верны и хорошо хозяйничают. Они продают и покупают все, что нужно мужу, и делают все по хозяйству. Мужья ни о чем не заботятся, только воюют и охотятся на зверей в птиц. С чужою женой ни за что не лягут и считают это делом нехороший и подлым.
    Марко Поло, венецианский путешественник XIII в.
        Нестерпимо медленно тянулась долгая сибирская зима. Василий изнывал от тоски, сидя в своем засыпанном снегом шатре и прислушиваясь к завываниям вьюги. Единственный его развлечением оставались бесконечные разговоры с Никитой и с Лаврушкой, которые так же томились в этой чужой и непривычной обстановке. Эти разговоры, понятно, были насыщены воспоминаниями о прошлом, от которых потом, когда мысли снова возвращались к суровой действительности, становились еще тяжелее на сердце.
        Временами тяга на родину охватывала Василия с такой силой, что все причины, побудившие его к отъезду, начинали казаться ему не столь уж важными. «В самом деле,  - думал он,  - разве нельзя было просто поехать к хану Узбеку и растолковать ему, как и почему все это приключилось? Или, подняв народ, биться с козельскими ворами и их пособниками?» Почему он, наконец, не согласился остаться на княжении в Брянске? Небось все бы как-нибудь обошлось, и не сидел бы он теперь за тридевять земель, в этом проклятом татарском шатре! И, настроившись на такой лад, Василий клялся в душе, что едва лишь сойдут снега и проезжими станут дороги, он тотчас же пустится в обратный путь, а там будь что будет!
        Но кончилась наконец угнетавшая душу зима, растаяли снега, реки и озера сбросили ледяные оковы, все вокруг зазеленело, и вместе с весенним теплом возвратилось к Василию благоразумие. Оживилась после зимнего прозябания и орда Мубарека. Снова началась почти ежедневные воинские упражнения, скачки, охоты и пирушки. Истомленный долгой бездеятельностью, Василий целиком отдался всем этим развлечениям, и тоска его постепенно утратила свою остроту.
        Едва лишь закончилось весеннее половодье и подсохли дороги, отправился на родину Лаврушка. Хотя он и упирался, твердя, что не может покинуть на чужбине своего князя и благодетеля, было заметно, что ему не терпится попасть домой. Он тоже часто думал о своей Насте, которую оставил беременной, и беспокоился о ее судьбе, хотя вслух этого и не высказывал, чтобы князь не упрекал себя за то, что оторвал его от семьи.
        Василий вручил ему длинное письмо, для передачи Елене, а дал все необходимые наставления. Обо всем, что с ними произошло, он велел без утайки рассказать, с глазу на глаз, воеводе Алтухову и боярскому сыну Шабанову. Всем же прочим надлежало говорить, что они зимовали в Вятской земле, а куда теперь князь поедет, ему, мол. Лаврушке, не ведомо.
        -  Ну, а Муром ты объедешь стороной,  - после некоторого раздумья добавил Василий,  - чтобы тебя из муромцев ни одна живая душа не увидела.
        Этою зимою он много и подолгу думал об Ольге, сначала со смесью тоски и досады, а потом с неприязнью, даже почти с ненавистью. Постепенно ему стало казаться, что в его несчастной судьбе она столь же повинна, как и его коварные родичи; что послушайся она голоса сердца - вся его дальнейшая жизнь сложилась бы по-иному…
        Лаврушку снабдили в дорогу всем необходимым и дали ему двух хороших коней, чтобы он мог двигаться быстрее, пересаживаясь в пути с одного на другого. Двое татар, которым князь Василий обещал хорошо заплатить, согласились проводить его через Югорскую землю и вывести за Каменный Пояс.
        В начале мая ставка хана Мубарека снялась со своего зимнего стойбища и медленно, по-нескольку дней задерживаясь на промежуточных остановках, передвинулась верст на четыреста к югу, в зеленые, покрытые сочной травой степи между Тоболом и Ишимом. Здесь уже находились два тумена белоордынскон конницы. Остальные кочевали значительно южнее, с тем чтобы потом, когда солнце выжжет южные степи, постепенно передвигаться к северу. В Орде все это было отлично налажено: каждому тумену были отведены строго определенные места для кочевья а темник точно знал, когда ему надлежит переходить с одного на другое. Таким образом, скот всегда был обеспечен хорошим пастбищем, исключалась возможность каких-либо пререканий между темниками, а в ставке хана всегда было известно, где в данноевремя находится тот или иной тумен.
        Для летнего стойбища выбрали место на берегу одного из бесчисленных озер, рассыпанных по этому привольному краю, и расположились примерно в прежнем порядке. Только лишь Хисар-мурза, пользуясь тем, что князь Василий не торопился занять свое место, поспешил поставить свой шатер как можно ближе к ханскому. Увидав это, Василий усмехнулся, но спорить не стал и устроился чуть в стороне от всех, возле самого озера, под сенью нескольких больших деревьев.
        До сего времени Хисар-мурза ничем не проявил своей враждебности к Василию. Вначале последний не раз ловил на себе его злобные взгляды, но потом монгол, казалось, просто перестал его замечать, и Василий платил ему тем же. Возможно, что это состояние холодного мира перешло бы постепенно в отношения внешне нормальные, если бы никем не предвиденный случай не разжег приутихшую ненависть Хисара с новой и гораздо большей силой. Но об этом дальше.
        Жизнь на новом месте потекла по прежнему укладу, изменилась лишь внешняя обстановка да больше времени стали уделять воинским упражнениям, скачкам и выездке молодых лошадей.
        Изредка мимо проходили караваны, принося с собою всевозможные слухи и отголоски больших и малых событии, случившихся в дальних землях. Василий жадно прислушивался к этим известиям, но ничего интересного для себя не узнавал. По-видимому, на Руси все было спокойно и никаких серьезных сдвигов ни там, ни в Золотой Орде не произошло.
        Для хана Мубарека обстановка складывалась удачней. Гонцы, прибывшие с южных окраин его земли, привезли хорошие вести: в Сыгнаке положение Тинибска было непрочно, улусные ханы и князья роптали и оказывали ему открытое неповиновение. В Золотой Орде, несмотря на внешние спокойствие, тоже было неблагополучно: хан Узбек болел,  - в ожидании его близкого конца многочисленные сыновья и родичи подкапывались один под другого, вербовали себе приверженцев среди влиятельной знати и, вовлекая в свои распри темников, тем самым подрывали единство и мощь Орды.
        В Мавераннахре было еще хуже: там шла напряженная борьба местных эмиров против чагатайского хана, который бессилен привести их к повиновению. Сейид Худавенд-Заде правил в Термезе как независимый государь,  - купцы показывали Мубареку монету его чеканки. Эмир Казаган, объединив многие племена кочевых тюрков, создал из них сильное войско и открыто призывал других эмиров помочь ему раз и навсегда сбросить власть чингисидов. Все это ясно указывало, что в случае столкновения между Золотой и Белой Ордой Мавераннахр Узбека оддержать не сможет.
        Взвесив все полученные известия, Мубарек-ходжа пришел к заключению, что настал удобный момент для попытки возвратить свои южные владения и выгнать из Сыгнака золотоордынского ставленника. Успех этой попытки теперь зависел главным образом от того, сумеет ли он сговориться со родичами и удельными ханами, которые прежде были недовольны и не поддержали его при первом столкновении Узбеком. Сейчас, судя по слухам, настроения их изменились, ибо от Золотой Орды они терпят гораздо большие утеснения и обиды.
        Мубарек по опыту знал, что сноситься с каждым из них отдельности и долго, и бессмысленно: все они будут давать уклончивые ответы, хитрить и выжидать - что скажут другие. Надо было созвать курултай, то есть собрать их вместе, выслушать их мнения, а главное - определить слабые места и чаянья каждого, чтобы знать наверняка, чью поддержку в чем можно купить.
        Придя к такому решению, Мубарек-ходжа принялся действовать: в улусы полетели гонцы, призывая всех его родичей, имевших какой-либо вес, «во имя великого Аллаха и для общего блага», этим же летом съехаться на курултай, в его ставку.
        Собрать курултай было нелегким и нескорым делом. Большинству приглашенных надо было ехать издалека, причем Мубарек знал, что, прежде чем выехать, почти все будут еще сноситься со своими ближайшими родственниками и соседями. Затем, не спеша, начнут сниматься со своих стойбищ и вместе с семьями, рабами и частью воинов двигаться кочевым порядком через степь. Учитывая все это, хан считал, что едва ли все соберутся ранее середины августа. Он был приятно удивлен, когда уже в начале июля приехал его внучатый племянник Урус-хан. Его улус находился в верховьях реки Эмбы, ехать ему надо было около тысячи верст, но Урус, прихватив с собою лишь два десятка нукеров, двигался налегке и первым прибыл на место сбора. Это был единственный из всех удельных ханов, в чьей поддержке Мубарек не сомневался: Урус ненавидел Узбека и был горячим сторонником войны с Золотой Ордой. Все знали, что со своим отцом, ханом Чимтаем, он имел по этому вопросу вечные разногласия, однажды едва не перешедшие в усобицу.
        *Сейид - титул, который носили потомки Магомета.
        **Урус - хан - впоследствии великий хан Белой Орды, успешно воевавший с Золотой Ордой и даже захвативший в 1376 г. Сарай.
        Ласково встретив гостя и похвалив его за быстрый приезд, Мубарек-ходжа осторожно спросил:
        -  А почтенный отец твой, да будет к нему милостив Аллах, когда думает быть здесь?
        -  Не знаю. Я ни с кем не совещался и ни у кого не спрашивал советов,  - гордо ответил двадцатипятилетний хан,  - Выслушав твоего гонца, сел на коня, и вот я здесь. Когда настанет час выступить против Узбека,  - да покарает его нашими руками справедливый Аллах,  - на месте сбора я, с моим туменом, тоже буду раньше других.
        Этот ответ искренне порадовал Мубарека. «Урус настоящий воин,  - подумал он,  - не то что его отец, чабаний хан!»
        Через несколько дней прибыли почти одновременно младший брат Мубарека, тургайский хан Кидырь, со своим сыном Темир-ходжой, и имевший улус в верховьях Ишима племянник его Шейх-Орда, с юношами-сыновьями Хаджи-Черкесом н Амуратом. Они пришли с большими таборами и разбили свои становища, каждый отдельно, в нескольких верстах от стойбища Мубарека.
        В первый же день Мубарек-ходжа, устроивший в честь новых гостей богатое пиршество, постарался выведать их настроения. Но оба хана держались осторожно. Чувствовалось, что они уже совещались между собой и, прежде чем высказаться определенно, решили послушать, что скажут другие.
        Дольше всех пришлось ожидать старшего племянница Мубарека, хана Чимтая. Он владел Мангышлакским полуостровом и смежными прикаспийскими землями,  - ему до места сбора надо было покрыть около полутора тысяч верст. Прежде он был известен как сторонник подчинения Золотой Орде и потому Мубарек боялся, что он вообще не приедет на курултай, явно направленный против хана Узбека.
        *Ч и м т а й - старший сын хана Эрзена, вступивший на белордынский престол после Мубарека, в 1345 г.
        **Хан Кидирь в 1360 г. захватил золотоордынскнй престол, но черезгод был свергнут и убит своим сыном, Темир-коджон. Шейх-Орда был убит в 1359 г. при попытке захватить золотоордынский престол. Его сыновья Хаджи-Черкес я Амурат - оба царствовали позже в Золотой Орде.
        Для Мубарека это было бы серьезным ударом, ибо из всех удельных ханов Белой Орды Чимтай был старшим и наиболее влиятельным. Наконец, в последних числах июля, из тумена, кочевавшего на два перехода южнее ставки великого хана, прискакал гонец с известием, что туда прибыл мангышлакский хан, со всем табором. А еще через несколько дней появился и сам Чимтай, в сопровождении своего второго сына, Туй-ходжи-оглана. Чтобы понапрасну не задерживаться в пути, людей и кибиток они взяли с собой немного, и это позволило им расположиться у того же озера, где стоял Мубарек, почти рядом с его становищем.
        Хан Чимтай, невысокий круглый человек, с добродушным бабьим лицом, был не намного моложе Мубарека. Они не любили друг друга, но встретились внешне сердечно и, обнявшись, долго терлись щеками и похлопывали один другого по спине и плечам.
        Чимтай, добросовестно осведомившись о здоровье своего досточтимого дяди и всех членов его семьи, об успехах его непобедимых воинов, о состоянии его коней и о качестве здешних пастбищ,  - в свою очередь ответил на те же вопросы Мубарека и только после этого сообщил, что его двоюродный Брат Кутлук-ходжа, становище которого он посетил по дороге, призывает щедрые милости Аллаха на голову своего достославного дяди, великого и мудрого хана, но на курултай приехать не может, ибо только что похоронил любимую жену и еще не пришел в себя от горя.
        Выслушав это известие, Мубарек-ходжа улыбнулся, и Чамтай понимающе закивал головой: улус Кутлука лежал между рекою Эмбой и Хорезмийским морем, то есть ближе всех к Золотой Орде, и, в случае чего, на него первого обрушилась бы месть Узбека. Это принуждало его к сугубой осторожности, но отнюдь не значило, что он останется в стороне если все остальные договорятся о совместных действиях. Теперь из всех приглашенных оставалось ждать только хана Орда-Мелика, довольно отдаленного родича Мубарека-ходжи, который имел свои кочевья у берегов Иртыша. Улус его находился далеко в стороне от всех беспокойных границ и очагов борьбы между ханами. Там его никто не трогал, хороших пастбищ у него было хоть отбавляй, поэтому ему совсем не хотелось ввязываться в дела, которые еще, кто знает, как могут обернуться? Посланнику Мубарека он дал уклончивый, неопределенный ответ, и потому, прождав его еще с неделю после прибытия хана Чимтая, было решено открыть курултай без него.
        *Туй - ходжа-оглан, отец хана Тохтамыша, в начале царствованья своего брата, Урус-хана, был казнен за приверженность к Золотой Орде.
        **Хорезмийским морем тогда называлось Аральское.
        Глава 46
        После смерти хана Эрзе на на белоордынский престол ступил Мубарек-ходжа. Он первый нарушил порядок, установленный в системе удельных отношений, и начал чеканить свою монету. Известно, что на мусульманском Востоке чеканка монеты, особенно серебряной была прерогативой суверенных правителей, таким образом, этим актом Myбарек-ходжа объявил о своей независимости от Золотой Орды и от сарайского хана. Это вызвали естественный протест золотоордынского хана Узбека, да и в среде самой ак-ордынской кочевой в военной аристократии начались по этому вопросу разногласия и споры.
    Академик А. Ю. Якубовский
        Курултай собрался в обширном шатре хана Мубарека-ходжи, обставленном для этого случая в соответствии со старыми обычаями Ак-Орды. На полу, закрывая его почти сплошь, был расстелен толстый белый ковер, с вышитыми на нем черными драконами; на стенах, тоже убранных дорогими коврами, висели щиты и сабли, а прямо напротив входа, на высоком древке, стояло овеянное славой боевое знамя левого крыла орды Чингисхана: семь хвостов тибетских яков, укрепленных на двух поперечинах.
        Под этим знаменем,  - величайшей святыней ак-ордынской династии и символом власти царствующего хана,  - на невысокой стопке белоснежных овечьих шкур, сидел великий хан Мубарек-ходжа, в своем любимом бухарском халате и в тюбетейке. Если не считать золотого перстня, с крупным рубином, на среднем пальце его левой руки,  - реликвии, некогда принадлежавшей первому ак-ордынскому хану Орду-Ичану,  - на нем не было никаких драгоценностей. Этим Мубарек-ходжа желал подчеркнуть, что нынешний курултай имеет особое значение и созван в исключительной обстановке, когда столица государства находится руках врага, и каждому, от верховного повелителя до простого воина, следуетдумать не о праздной роскоши, а о боевом походе.
        По правую руку великого хана, на квадратных шелковых подушках, расположились царевич Булак-оглан и все улусные ханы. Слева поместились ханские сыновья, Хисар-мурза, эмир Суфи-ходжа и Василий, которого Мубарек тоже пригласил на курултай, имея на то свои причины, как будет видно из дальнейшего. Напротив них, по обеим сторонам входа, заняли места несколько темников, из числа наиболее влиятельных эмиров и нойонов. Ханши, обычно принимавшие участие в курултаях наравне с мужчинами, на этот раз отсутствовали, ввиду чисто военного характера предстоящего совещания.
        Каждый из тех, в ком текла кровь Чингисхана, прежде чем занять свое место, низко кланялся великому хану, прикладывая руку ко лбу и сердцу. Таким же образом приветствовал его и князь Василий. Все остальные опускались на колени и целовали ковер у ног Мубарека. Впрочем, одного из темников,  - пожилого и славного воина,  - хан до этого не допустил, велев ему подняться, едва он преклонил колени. Когда закончились эти приветствия и все участники курултая молча уселись на свои места, Мубарек-ходжа сказал, что ему отрадно видеть в своем шатре столько прославленных воинов и родственников, собравшихся сюда по его приглашению. Не удержавшись, с некоторой горечью он добавил, что если бы все так дружно откликнулись на его призыв три года тому назад, в Сыгнаке не сидел бы сейчас сын и ставленник золотоордынекого хана Узбека.
        -  Но об этом я более вспоминать не буду,  - присовокупил он, чтобы несколько смягчить свой упрек.  - Я знаю, о наши ханы за свою ошибку платят сейчас дорогой ценой, ибо много страдают от злобы и жадности Тинибека. Думаю, что теперь каждому стало ясно, что лучше подчиняться своему старшему родственнику, как то предначертал мудрый справедливый Аллах, чем зависеть от неразумного выскочки чужого ханского рода. Ханы южных улусов, к которым относились эти слова, тяжело вздохнули,  - Тинибек их действительно не баловал. Было видно, что Урус-хан порывается что-то сказать, но по молодости ему не подобало говорить раньше старших. Поерзав на подушке, он в упор уставился на своего отца, и все остальные тоже невольно обратили свои взоры на хана Чимтая. Последний, видя, что все ждут его слова, еще раз вздохнул и сказал:
        -  Ты изрек истину, великий хан: под пятой Тинибека нам живется не сладко. Но за его спиной стоит Узбек, чтобы прогнать Тинибека, надо иметь достаточно сил для войны со всей Золотой Ордой. А она очень сильна.
        -  Когда, одиннадцать лет тому назад, я отказался повиноваться воле Узбека, Золотая Орда была много сильнее, чем сейчас. И все-таки Узбек не осмелился на меня напасть. Как трусливый шакал, он ожидал более семи лет и, только воспользовавшись нашими раздорами, захватил Сыгнак. Если мы снова все соединимся и будем действовать дружно, он нам не страшен.
        -  У него тридцать два тумена,  - промолвил Чимтай.  - А если этого окажется мало, он может сделать так, что Мавераннахр ударит нам в спину.
        -  Туменов у нас меньше, чем у Узбека,  - вставил Урус-хан, не глядя на отца,  - но если мы нападем первыми, перевес будет на нашей стороне.
        -  Истинно так,  - сказал Мубарек-ходжа, одобрительно поглядев на Уруса.  - Великий Чингис имел совсем мало воинов, когда начал свои завоевания, но Аллах помогает храброму, и он покорил почти весь мир. А Мавераннахр сейчас более страшен Узбеку, чем нам: мы для него всегда были добрыми соседями. Потому же тамошний хан Касан очень хорошо знает, что если он выступит в большой поход, за его спиной восстанут все эмиры и обратно его не впустят. А если он все же будет настолько глуп, что поднимет против нас оружие,  - у меня приготовлен для Мавераннахра другой хан, которому мы поможем сесть на место Касана, и тогда Мавераннахр выступит на нашей стороне, против Узбека.  - С этими словами Мубарек указал рукой на Хисара-мирзу, который при этом горделиво надулся и окинул всех присутствующих таким взглядом, словно он уже сидел на чагатайском троне, а не на обыкновенной подушке, в чужом шатре.
        -  Позволь добавить к твоим мудрым словам, великий хан,  - кланяясь, сказал Суфи-ходжа,  - что если ты выступишь против Узбека, весь Хорезм будет на твоей стороне. Я имею о том самые верные сведения.
        -  Сердцем Хорезм будет на нашей стороне,  - промолвил Чимтай,  - но против Узбека он не выступит, ибо там стоят Узбековы тумены. И они поспешат на помощь к Тинибеку как только мы двинемся на Сыгнак.
        -  В этих туменах больше половины хорезмийцев. И скорее они ударят Тинибеку в спину, чем пойдут против нас. От Ак-Орды им никогда обиды не было.
        -  Да поможет Аллах осуществиться твоим словам, эмир,  - не сдавался Чимтай.  - Но пока это всего лишь слова и благоразумнее думать, что обстановка может сложиться совсем не так, как нам хочется.
        -  Нам нужно не ожидать, как она сложится, а самим сложить ее!  - запальчиво воскликнул Урус-хан.
        -  Я согласен с тобою, почтенный Чимтай,  - промолвил Мубарек, снова бросив на Уруса благосклонный взгляд,  - Мы де должны полагаться на то, чего мы только желаем, но в чем не имеем уверенности. Поэтому, я не рассчитываю на прямую помощь Хорезма. Но мы можем быть вполне уверены в том, что Хорезм, так же как и Мавераннахр, против нас не выступит и он свяжет несколько туменов Золотой Орды, которых нельзя будет вывести из Хорезма и послать против нас. Узбек знает, что если он это сделает, хорезменцы воспользуются нашей войной и сбросят его власть.
        -  Это истина, великий хан,  - вставил молчавший до этого хан Кидырь,  - они только и ждут такого случая. Я думаю, сейчас хорошее время для того, чтобы вернуть Сыгнак. И было бы неблагоразумно им не воспользоваться.
        -  Меня радует, что ты это видишь, брат,  - сказал Мубарек.  - И я надеюсь, что не ты один.
        -  Время благоприятно не только для того, чтобы прогнать Тинибека из владений Ак-Орды, но и для того, чтобы самого Узбека выгнать из Сарая,  - горячо заговорил Урус-хан.  - Я думаю, что именно к этому нам нужно стремиться. Если мы только освободим Сыгнак и на этом остановимся, то будем подобны человеку, который лег спать возле логовища титра! Узбек соберет большую силу, дождется удобной» случая и снова бросится на пас. Мы должны взять власть над Золотой Ордой, если не хотим, чтобы она властвовала над нами. Аллах будет на нашей стороне, ибо мы имеем на это Священное право: наш род, род Орду-Ичана, выше, чем род Бату-хана. И нам надлежит повелевать и царствовать над всем улусом Джучи!
        Предельная прямота и ясность, с которой высказался Урус-хан, озадачили даже Мубарека. Точно так же думал и он сам, но здесь, на курултае, говорить этого не отваживался, чтобы не отпугнуть недоверчивых ханов, которые могли заподозрить, что им руководят не общие интересы, а только собственное честолюбие. Но за слова Уруса он не отвечал и потому решил, в пределах благоразумия, использовать этот случаи, неожиданно пришедший к нему на помощь.
        -  Воля Аллаха была именно такова, если он создал Ичана старшим братом, а Бату младшим,  - сказал он.  - И мы должны стремиться к тому, чтобы Его священная воля исполнилась. Но большие дела всегда начинаются с малого. Сейчас мы должны думать о том, чтобы отобрать у Узбека наши города и пастбища, а дальше будет видно, что делать. У нас, кроме Узбека, врагов нет, а у Золотой Орды враги кругом. Если они не захотят воспользоваться удобным случаем,  - мы пока возьмем то, что нам принадлежит, и на этом остановимся. Но если они тоже поднимут оружие, мы можем пойти вперед и остановиться только в Сарае.
        -  Позволено мне будет спросить, великий хан,  - осведомился Чимтай,  - о каких врагах Узбека ты говоришь?
        -  Не только я, но и другие уже говорили здесь о Хорезме и о Мавераннахре. Но есть у него и более опасные враги. Один из них - это ильхан, на лучшие земли которого все время посягает Узбек. Хулагиды знают, что если ничто не ослабит Золотую Орду, то Азербайджана им не удержать. Другой враг - это Русь, которой Узбек причинил много зла. Русы многочисленны и храбры. Вы все знаете, как трудно было покорить их даже великому Чингису, который шутя сметал со своего победного пути целые народы. Русь попытается сбросить власть Узбека, если ей представится удобный случай. Здесь, среди нас, сидит князь Карачей,  - добавил Мубарек-ходжа, указывая на Василия и называя его так, как обычно называли все татары, которые не могли выговорить трудного для них слова «карачевский».  - Это один из великих русских князей. Он бежал сюда, спасаясь от злобы и несправедливости Узбека, и сам вам скажет, насколько сильна сейчас Русь и какой помощи мы можем от нее ожидать.
        Василий, и не помышлявший о том, что ему придется говорить об этом на курултае, почувствовал некоторое замешательство. Он хорошо понимал, чего хочет Мубарек: ему нужно, чтобы он заставил ханов поверить, что Русь готова к восстанию против Золотой Орды и ждет лишь подходящего момента. Но он не хотел утверждать того, во что сам не верил, и в то же время не желал своим выступлением повредить Мубареку, которому искренне сочувствовал. И потому он сказал:
        -  Ты молвил истину, великий хан: Русь сильна и каждый наш воин за любимую отчизну свою готов идти на смерть, но на Руси нет еще единства и согласия. Немало у нас князей, которые хотели бы подняться против Узбека, но они знают, что другие их не поддержат, ибо есть среди них и такие, которые только Узбековой милостью держатся на своих княжениях. Вот, к примеру, был у нас совсем недавно случай, когда один великий князь восстал на Узбека, а другой, вместе с татарскими темниками, снова привел его в покорность. Однако, если на Золотую Орду пойдут войной другие ее соседи, может статься, что и русские князья, позабыв свои распри, договорятся меж собой, чтобы вместе освободить родную землю. Промеж моим княжеством и Золотой Ордой лежат улусы других князей, но если они пойдут против Узбека, за своих людей я отвечаю: все, как один, встанут по моему зову. Моя же сабля ныне принадлежит тебе, великий хан, и только лишь против отчизны своей, я ее никогда не подниму.
        *Ильхан. что означает «повелитель народов»,  - титул царствующего хана династии Хулагидов. Между их государством и Золотой Ордой шла непрерывная борьба за обладание Азербайджаном.
        -  На Русь опасно рассчитывать,  - после короткого молчания сказал Хисар-мурза,  - Она ненавидит не одного золотоордынского хана, а всех нас, татар. И если мы дадим ей случай освободиться от власти Узбека, нам придется снова ее завоевывать.
        -  Коли не завоевывать, а оставаться добрыми соседями будет лучше для обеих сторон,  - возразил Василий.  - Воли ищет каждый народ, и такую страну, как наша, все одно навеки не поработить никому.
        -  Не о том сейчас речь,  - вмешался Мубарек-ходжа, строго поглядев на Хисара.  - Из всего здесь говоренного каждому, кого Аллах не обидел разумом, ясно, что Золотая Орда не имеет ни одного соседа, который не хотел бы свести с нею счеты. Но это еще не все: там и внутри назревает смута. У Узбека много сыновей, и каждый из них мутит темников и воинов. И при первой же военной неудаче начнется резня за ханский престол.
        -  Это так,  - промолвил хан Кидырь.
        -  В том, что все сложилось столь благоприятно,  - продолжал Мубарек,  - виден перст Аллаха, указывающий вам путь. Нынешнее лето уже на исходе. Но если к началу следующего мы будем готовы в поход и выступим все сразу,  - к осени мы не только возвратим свое, но и добудем новые обширные пастбища, которые я по справедливости разделю между улусными ханами, оказавшими мне повиновение и помощь.
        Этот ход Мубарека был хорошо рассчитан: у Чимтая и у Шейха-Орды,  - поддержка которых была ему особенно нужна,  - людей и коней было много, а удобных пастбищ не хватало. Их улусы лежали в песчаных и солончаковых землях, где к середине лета палящее солнце выжигало почти всю растительность, и тогда начиналась беда.
        *Здесь имеется в виду восстание Твери против золотоордынского наместника Чол-кана, в 1326 г., подавленное московский князей Иваном Калитой.
        Лошадей приходилось сосредоточивать в редких оазисах, где они едва могли прокормиться в период засушья, а иногда не спасало и это; надо было униженно просить и задаривать более счастливых соседей, чтобы они позволили перегнать часть голодающих коней на свои земли. Поэтому Шейх-Орда, до сего времени хранивший каменную неподвижность и не произнесший ни звука, при последих словах Мубарека заерзал на подушке и пробормотал:
        -  Что же, если все разом выступим, тогда конечно… Время как будто подходящее.
        Но Чимтай, который был миролюбив и считал, что с Золотой Ордой, пока она сильна, лучше ладить по-хорошему и добиваться от нее послаблений путем хитрости и переговоров,  - поборол соблазн и сказал:
        -  Я думаю, ты прав, великий хан, в том, что мы сейчас могли бы одолеть Узбека. Но эта победа стоила бы нам больших жертв, ибо Золотая Орда еще очень сильна. Зачем сегодня платить дорогой ценой за то, что завтра и так будет наше? Узбек скоро умрет, и тогда Тинибек ни одного дня не останется в наших степях: он уйдет сам, со всеми своими людьми, чтобы захватить ханский престол в Сарае. И ты, не потерявши ни одного воина, возьмешь обратно Сыгнак и все свои южные земли. А когда между сыновьями Узбека начнется драка за ханский трон,  - кто знает еще, не достанется ли он тебе или кому-нибудь из нашего рода, если мы к тому времени не растратим зря своих сил и если Аллах будет к вам милостив?
        Эти слова произвели на всех присутствующих заметное впечатление. Только лишь Урус-хан почти с презрением взглянул на отца и сказал:
        -  Аллах бывает милостив к отважным. И большие победы никому не доставались даром, так же как никто еще не приходил к цели, оставаясь стоять на месте.
        -  Ты молод и неразумен,  - строго сказал Чимтай.  - Кто тебе говорит, что всегда надо стоять на месте? Бегать и прыгать умеет каждый мальчишка, но опытный охотник никогда не выскочит из засады и не побежит навстречу сайгаку, если видит, что сайгак сам приближается к нему!
        -  Это истина,  - вздохнув, промолвил Шейх-Орда.
        -  Наверное, к следующему лету Узбек уже умрет,  - сказал хан Кидырь,  - А если нет, то все равно он долго не протянет. Один-два года можно и подождать.
        -  Если мне позволено будет сказать,  - промолвил молодой хан Туй-ходжа,  - зачем воевать с Золотой Ордой? Дешевле и легче будет, живя с нею в мире, подарками купить нескольких темников и с их помощью посадить на золотоордынский престол кого-нибудь из нашего рода. Тогда без всякой воины и Золотая Орда станет нашей.
        -  А через год ее снова отберут золотоордынские ханы,  - вставил Темир-ходжа.  - Лучше покончить с нею одним ударом и сразу истребить родичей Узбека, всех до единого!  - добавил он, сверкнув злыми рысьими глазами. Но на его слова никто не обратил внимания.
        Мубарек понял, что, за исключением Урус-хана да, может быть, Темира-ходжи, все склонны поддержать предложение Чимтая. Поэтому он счел более благоразумным прекратить сейчас обсуждение этого вопроса, надеясь до следующего собрания, путем личных переговоров и обещаний, договориться с каждым ханом в отдельности. Сделав вид, что он сам поколеблен, Мубарек-ходжа произнес:
        -  Во всем, что сказал почтенный хан Чимтай, тоже есть много разумного. Будет лучше, если мы сейчас не станем спорить. Пусть каждый хорошо подумает над тем, что сегодня слышал, а через несколько дней мы снова соберемся вместе и продолжим этот разговор. Аллах поможет нам принять правильное решение. Пока же будем праздновать и веселиться.  - С этими словами хан поднялся с места, вполголоса отдал какие-то распоряжения своему везиру, а затем направился к выходу из шатра.
        Глава 47
        Старайся, о сын, не влюбляться, ни в юности, не под старость. Но если случится, слишком к этому не привязывайся и не занимай сердца постоянной любовной игрой, ибо повиноваться страсти - не дело разумных.
    Кей-Кавус ибн-Искендер, среднеазиатский писатель и мыслитель XI в.
        Вслед за великим ханом все участники курултая, потягиваясь и разминая ноги, затекшие от долгого сидения, молча вышли наружу. На зеленой поляне, перед ханским шатром, слуги уже жарили на вертелах молодых барашков и готовили плов из Дичи. Тут же, на смазанных жиром медных листах румянилась баклава, а в объемистых круглых противнях шкварчали в бараньем сале благоухающие специями чебуреки. На коврах, расстеленных под тенистым деревом, были разбросаны подушки и расставлены низкие круглые столики. Чуть в стороне стояло десятка два рабов и рабынь, готовых прислуживать пирующим и разливать кумыс, вино и прохладительные напитки из высоких, серебряных и глиняных кувшинов, для охлаждения обернутых мокрым войлоком и выстроенных рядами тут же, под деревом.
        Мубарек - ходжа прошелся по поляне, поглядывая на вся эти приготовления, и, видимо, остался доволен, ибо никому не сделал каких-либо замечаний. Затем не спеша направился под дерево и сел на ту же пышную связку белых овечьих шкур, которую слуги к этому времени принесли из шатра. По старому ордынскому обычаю, в походной обстановке такое сиденье заменяло великому хану трон и было исключительно его прерогативой.
        Пока не сел Мубарек, все остальные тоже оставались на ногах, сосредоточившись вокруг ковра и храня молчание. Теперь все принялись занимать свои места,  - старшие и наиболее почтенные ближе к великому хану, а молодежь и те, кто не принадлежал к роду Чингиса, подальше. По знаку Мубарека слуги принялись разносить гостям еду в серебряных мисках и наполнять кубки.
        Еще раньше, чем все уселись и началось пиршество, сюда подошли жены и дочери участников курултая, одетые по-праздничному и украшенные драгоценностями. Их было душ двадцать. С любопытством оглядев всех, Василии невольно задержался глазами на двух молодых женщинах, пришедших вместе и одетых почти одинаково. Обе они были очень красивы и тонкими, правильными чертами своих лиц совершенно не походили на монголок.
        Старшей на вид было немногим больше двадцати лет, она была высока, смугла и черноволоса, являя собой образец красоты скорее всего арабской. Младшая - стройная и легкая в движениях девушка, тоже темноволосая, отличалась от подруги более светлым цветом кожи и глазами, синими, как глубокие горные озера. Прелестную головку ее украшала низкая шапочка из малинового бархата, расшитая жемчугом. Такого же цвета шальвары, завязанные у щиколоток, виднелись из-под золотисто-розового шелкового халата, почти скрывая под своими складками сафьяновые туфельки, на высоких красных каблуках. Женщины о чем-то оживленно разговаривали, и Василию показалось, что обе они исподволь поглядывают на него.
        -  Кто эти двое?  - спросил он, указывая на них стоявшему рядом эмиру Суфи.
        -  Старшая - это Кудан-Кичик, жена Туй-ходжи-оглана,  - ответил эмир.  - Она хорезмийка и моя дальняя родственница. А младшая - его сестра Фейзула, дочь хана Чимтая. Не правда ли красавица?
        -  Да,… В кого только она удалась, такая синеглазая?
        -  Ее мать тоже хорезмийка, но бабушка была из Грузии,  - наверно, оттуда эти глаза и светлая кожа. К счастью для Фейзулы и для ее будущего мужа, внешностью она ничего не унаследовала от своего отца, хана Чимтая. Хочешь, подойдем к ним?
        -  А можно?
        -  У нас в Хорезме обычаи много строже, там бы за это осудили, да и женщина никогда бы не вышла из дому с открытым лицом. А у татар иное,  - тут это позволено. Иди за мной.
        Приблизившись к молодым женщинам, Суфи-ходжа учтиво поклонился, сначала одной, потом другой.
        -  Да будет к тебе вечно милостив Аллах, благородная ханум Кичик,  - сказал он,  - и к тебе, прелестная ханум Фейзула! Да сохранит он на долгие годы небесную красоту вашу, которая сражает даже таких славных воинов, как мой друг, русский князь Карачей,  - шутливо добавил эмир, жестом указывая на Василия, выступившего при этом впеед и склонившегося перед женщинами в почтительном поклоне.
        -  Значит, ты угадала, Фейзула,  - засмеявшись, сказала ханум Кичик.
        -  Да позволено мне будет узнать, в чем же именно не ошиблась мудрая ханум Фейзула?  - спросил Василий, с улыбкой глядя в синие глаза девушки.
        -  Как только мы тебя увидели, князь,  - поблескивая зубами, ответила бойкая Кичик,  - Фейзула сразу сказала, что только русский может быть так…
        -  Я сразу догадалась, что князь русский,  - поспешно перебила покрасневшая Фейзула, бросив при этом на подругу укоризненный взгляд.
        -  Как же ты это узнала, ханум?
        -  Я была с отцом в Сарае-Берке и видела там одного Русского князя и его нукеров… А в детстве за мною ходила русская рабыня, и она мне много рассказывала о своем народе. Она даже учила меня по-русски говорить,  - с улыбкой добавила Фейзула.
        -  И ты что-нибудь помнишь, ханум?  - спросил Василий.
        -  Немного слов помню.
        -  Ну, тогда скажи мне что-либо, ладушка синеокая,  - по-русски попросил Василий. Он так и не узнал, поняла ли Фейзула его последние слова. Но первые, во всяком случае, поняла, ибо, минуту подумав, вскинула на него сияющий взгляд и медленно произнесла по-русски:
        -  Рускы очен карош человэк,  - и, весело засмеявшись, убежала к группе стоявших поблизости женщин.
        Глава 48
        Взаимоотношения татарских кочевых феодалов и их вассалов были основаны на принципе военного подчинения попавших в зависимость племен и родов, разделенных на десятки, сотни, тысячи и тумены. При этом темник получал такое количество кочевых хозяйств, которое могло выставить 10 000 воинов, тысячник соответственно 1000 и т. д. Таким образом, тумен - это не просто количество воинов, а такое владение, которое может эти десять тысяч воинов выставить.
    Проф. Г, А. Федоров-Давыдов «Общественный строй Золотой Орды».
        Прошло около месяца, зеленый покров степей заметно поблек, а местами подернулся серебристой сединой созревшего ковыля. Уже перевалило за середину августа, а ханы все еще не пришли к какому-либо соглашению. Тщетно Мубарек-ходжа беседовал с ними поодиночке, играя на их слабых струнах, не скупясь на обещания и перечисляя все выгоды безотлагательного выступления против Золотой Орды. Достиг он весьма немногого: кроме Урус-хана, ему удалось склонить на свою сторону хана Кидыря и его сына Темира-ходжу. Но это увеличивало его собственные силы всего на четыре тумена.
        Каждый из улусных ханов был в то же время и темником. Но некоторые из них имели по несколько туменов, которые возглавлялись их сыновьями или людьми им совершенно преданными. Чимтай и Туй-ходжа-оглан располагали пятью ту менами и, сверх того, большим излишком конского поголовья; Шейх-Орда и Кутлук-ходжа имели по два. И эти девять туменов, иными словами девяносто тысяч всадников, ускользали из рук Мубарека, ибо Чимтай упорно продолжал стоять на своем, Шейх-Орда соглашался выступить только в том случае, если пойдут все, а Кутлук-ходжа всегда равнялся по Чимтаю.
        Мубарек, негодуя в душе и предвкушая момент, когда можно будет свести со строптивыми ханами счеты, все же пока не хотел обострять с ними отношений. Лучше было на год иди на два отложить поход и сохранить их поддержку, чем идти напролом и обратить их в своих врагов. Взвесив все это, он, чтобы не ронять своего достоинства, решил сделать вид, что доводы Чимтая его убедили и он согласен ничего не предпринимать до смерти Узбека, но с, тем, чтобы после этого выступить немедленно и всем сразу.
        Однако, надеясь на то, что какие-нибудь непредвиденные события могут еще изменить настроение ханских умов,  - он всячески оттягивал последнее собрание курултая и разъезд своих гостей. Почти ежедневно устраивались теперь празднества, скачки, всевозможные состязания и общие охоты, которые заканчивались пиршеством в стойбище кого-либо из ханов.
        Во время всех этих развлечений Василию не раз случалось встречаться с Фейзулой и даже обмениваться с нею несколькими, обычно шутливыми фразами. С каждой новой встречей эта веселая, быстрая как газель девушка нравилась ему все больше, и вскоре он с удивлением и даже с некоторой досадой почувствовал, что она прочно овладевает его помыслами. Он видел, что Фейзуле тоже приятны их встречи, ибо она была настолько безыскусственна, что даже не пыталась этого скрыть: обнаружив его в толпе гостей, взгляд ее всегда зажигался откровенной радостью.
        Но однажды, на празднестве, устроенном в стойбище у хана Чимтая, отыскав ее взором в группе женщин, Василий был поражен происшедшей в ней переменой. Правда, она, как всегда, улыбнулась ему, но сейчас же глаза ее отразили такую скорбь, что у Василия защемило сердце. Он понял, что с него случилось что-то неприятное, и смутно почувствовал, что это имеет какое-то отношение и к нему. Василии хотел расспросить ее, но этого сделать не удалось: с ним в этот момент разговаривал Урус-хан, почему-то проникшийся к нему Особой симпатией, а когда он наконец отделался от своего собеседника, Фейэулы поблизости уже не было.
        На следующий день, воспользовавшись тем, что Туй-ходжа-оглан предлагал ему обмен конями, Василий с утра отправился в стойбище Чимтая, надеясь встретиться с Фейзулой.
        Ожидание его не обмануло: закончив сделку и возвращаясь назад по берегу озера, он увидел девушку, сидящую у самой воды. Обхватив руками колени, она задумчиво наблюдала, как ее пятилетняя сестренка, радостно взвизгивал и поднимая каскады брызг, гонялась по отмели за мелкой рыбешкой, стараясь поймать ее небольшой корзинкой.
        Василий подошел и поздоровался. Фейзула, как обычно, ответила приветливо, стараясь казаться веселой и беззаботной. Но это ей плохо удавалось; Василий сразу понял, что ее продолжает угнетать какая-то тяжелая дума.
        -  Что с тобою, маленькая ханум?  - участливо спросил он, после того как они обменялись несколькими незначительными фразами.  - Еще вчера я заметил, что тебя что-то гнетет. Я друг тебе. Поведай, какое горе тебя постигло, и, может быть, мы вместе придумаем, как его прогнать.
        -  Это тебе показалось, князь,  - деланно засмеявшись, ответила Фейзула.  - Нет у меня на сердце никакого горя.
        -  Твои глаза говорят другое, ханум.
        -  Это как погода, князь: иногда в душе светит солнце, и тогда глаза смеются. Но бывают и облачные дни…
        -  Облака приносит ветер,  - сказал Василий, беря девушку за руку,  - и печаль тоже не приходит сама собой. Скажи, что ее принесло тебе?
        -  Наверное, тоже ветер,  - не сразу ответила Фейзула.  - Но он уже и унес ее. Гляди, я снова веселая,  - добавила она, поднимая глаза на Василия. Глаза улыбались, но за этой улыбкой князь разгадал едва сдерживаемые слезы.
        -  Фейзула-джан,  - сказал он, крепче сжимая ее руку,  - зачем ты меня обманываешь? Если не хочешь сказать правду, не говори. Я ведь понимаю: кто я для тебя, чтобы ты стала поверять мне свои тайны? Но верь, я расспрашиваю тебя не из любопытства, а лишь потому, что всею душою желал бы помочь твоему горю, коли оно у тебя есть.
        -  Я верю тебе, князь,  - сдавленным голосом ответила Фейзула, почти вырывая свою руку из руки Василия и быстро отворачиваясь, чтобы скрыть выступившие слезы.  - Может быть, после я тебе все скажу… А сейчас прощай, мне надо уходить. Нехорошо будет, если нас тут увидят вдвоем
        С этими словами она порывисто вскочила и, подхватив на руки удивленную девочку, почти бегом кинулась к табору отца. Василии проводил ее недоуменным взглядом и долго еще стоял на берегу застывшего в летнем зное озера, пытаясь разобраться в себе и понять, что происходит с девушкой. На мгновение в его голове промелькнула смутная догадка, но он сейчас же отбросил ее, как совершенно неправдоподобную. Нет, здесь что-то иное… И это надо непременно выяснить. Решив при первой же встрече возобновить с Фейзулой прерванный разговор и добиться ее откровенности, он медленно побрел к своему шатру.
        Но осуществить это намерение оказалось нелегко: девушка его старательно избегала, как бы страшась предстоящего разговора или еще чего-то, чего Василий попять не мог. Издали она ласково ему улыбалась, но едва он делал шаг по направлению к ней, она стремительно исчезала.
        После двух-трех неудачных попыток уязвленный Василий больше не пробовал к ней приблизиться, стараясь вообще о ней не думать. Однако в этом его воля была бессильна: чтобы он в эти дни ни делал,  - образ Фейзулы неотступно стоял в его памяти.
        Однажды вечером, когда на притихшую степь уже наплывали легкие сумерки, Василий вышел из своего шатра и, задумчиво постояв на берегу озера, в котором медленно тускнели краски заката, безотчетно побрел к тому месту, где он в последний раз встретился с Фейзулой. Еще издали он увидел ее, но она была не одна: с нею разговаривал, стоя спиной к Василию, какой-то высокий мужчина. Их слов он не мог расслышать, но ему хорошо было видно бледное, взволнованное лицо девушки, с глазами, смотрящими в землю. Василий, внезапно почувствовав острый укол в сердце, сперва хотел бесшумно удалиться, но желание узнать, с кем разговаривает Фейзула, было настолько сильно, что, вместо этого, он громко кашлянул.
        Вскинув на него испуганный взгляд, девушка тихо вскрикнула и бросилась бежать. В тот же миг ее собеседник быстро обернулся, и Василий с удивлением узнал вспыхнувшее гневом и ненавистью лицо Хисара-мурзы. Взглянув на него, как на пустое место, Василий повернулся и медленно зашагал назад.
        В эту ночь он долго не мог уснуть. Сначала все ему казалось ясным: Фейзула любит Хисара и так печалилась лишь потому, что он не обращал на нее внимания. Ну, а теперь они, видно, договорились, стало быть и дело с концом… Однако, поуспокоившись, он вспомнил, с каким выражением лица Фейзула слушала Хисара, и мысль его сразу ударилась в противоположную крайность: этот человек имеет над ней какую-то непонятную власть, он ей угрожает, и именно от него нужна ей защита. Может быть, она сегодня и пришла на то место в надежде, что туда явится он, Василий, и она расскажет ему все, как обещала! А Хисар ее подстерег… Конечно, это так! Не может такая девушка любить этого дрянного, злобного человека, по возрасту годящегося ей в отцы!  - Надо будет завтра же встретиться с Фейзулой и во что бы то ни стало поговорить с ней начистоту. Заснув с этой мыслью, Василий, против обыкновения, проснулся поздно и, приведя себя в порядок, тотчас отправился на вчерашнее место, думая, что если Фейзула приходила туда, надеясь на
встречу с ним,  - она придет и сегодня, ибо видела, что он тоже ищет этой встречи. Но ее там но оказалось.
        Тщетно прождав около часу, он за кустами подошел к стойбищу Чимтая и, оставаясь невидимым, долго еще высматривал, не появится ли Фсйзула из какого-нибудь шатра. Потеряв наконец всякую надежду и собираясь уже возвращаться домой, он вдруг увидел ханум Кичик, шедшую к кибитке, которая стояла в нескольких шагах от того места, где он скрывался. Вспомнив, что Кичик близкая подруга Фейзулы, и чувствуя к этой женщине симпатию и доверие, Василий, не долго думая, вышел из-за кустов и направился прямо к ней.
        -  Привет тебе, достойнейшая и благородная ханум,  - сказал он, почтительно поклонившись молодой женщине.
        -  Это ты, князь?  - с удивлением воскликнула Кичик.  - Что ты здесь делаешь? Если подстерегал меня, то смотри, мой муж ревнив, как два шайтана!  - со смехом добавила она.
        -  Прости меня, ханум, если я зря подвергаю тебя такой опасности,  - ответил Василий, невольно и сам впадая в шутливый тон.  - Я бы никогда не осмелился поднять свои недостойный взор на прекраснейшую и добродетельную жену почтенного Туй-ходжи-оглана. Меня привела сюда иная причина.
        -  Какая же?  - с любопытством спросила Кичик.
        -  Я надеюсь на твою скромность, ханум, и на то, что ты не истолкуешь дурно моих намерений: я хотел увидеть Фейзулу.
        -  Вот как!  - удивленно протянула Кичик.  - Какими же побуждениями вызвано это не совсем обычное желание?
        -  Верь мне, ханум,  - самыми чистыми! Я заметил, что последние дни она была очень печальна. И подумал: может быть, с нею случилась какая-то беда и ей нужна помощь друга.
        -  Ах, ты все-таки заметил, что последние дни она была печальна?  - с легкой насмешкой в голосе спросила Кичик,  - Ты очень наблюдателен. Может быть, ты понял также, почему она была печальна?
        -  Этого я не знаю, ханум, и именно это я хотел бы выяснить. Не могла бы ты оказать мне милость и позвать сюда на минутку Фейзулу? Если тебе моя просьба кажется нескромной, прошу и тебя возвратиться: я буду говорить при тебе.
        -  Фейзула выйти не может,  - после короткого раздумия ответила Кичик.  - Она больна и лежит в своем шатре.
        -  Она больна?  - с тревогой воскликнул Василий.  - Что с нею приключилось, ханум?
        -  О, ничего опасного,  - ответила Кичик, взглянув на него потеплевшим взглядом.  - Просто она много плакала, и у нее голова болит. Это скоро пройдет. Но для того, чтобы, узнать причину ее печали и слез, тебе вовсе не нужно с нею видеться. Все это я могу объяснить тебе гораздо лучше, чем она сама.
        -  Сделай такую милость, добрейшая ханум!
        -  Так слушай: к Фейзуле сватается хан Хисар. Он уже два раза говорил ей о своей любви и о том, что хочет просить у Чимтая ее руки. И если он до сих пор этого не сделал, то лишь потому, что надеется сначала уломать Фейзулу: он боится, что Чнмтай не отдаст ему дочь без ее согласия. Но Чимтай ее ни о чем не спросит, и Фейзула это знает. Хисар-мурза хорошая партия: он очень высокого рода и, вероятно, будет царствовать в Мавераннахре. Если он попросит Фейзулу в жены, Чимтай ему не откажет и свое обещание сдержит, что бы потом ни случилось: он честен и упрям как бык! Понимаешь теперь?
        -  Не совсем: почему же Фейзула так убивается, если Хисар столь завидный жених? Будет она царицей Маверанаахра,  - с горечью добавил Василий.
        -  Потому убивается, что любит другого,  - строго сказала Качик.
        -  А этот другой?
        -  А этот другой или слеп, или не считает Фейзулу достойной своего внимания.
        -  Кто же этот ротозей?  - пробормотал Василий.
        -  Я думала, что вы, русские, умнее!  - расхохотавшись, ответила Кичик.
        -  Погоди, ханум! Что ты хочешь этим сказать?  - воскликнул пораженный Василий.
        -  Что она любит тебя, князь. И вот подумай теперь, каково ей сидеть и ожидать, что всякую минуту к Чимтаю может явиться ненавистный ей Хисар-мурза и получить ее в жены, пока ты ходишь по берегу озера и вздыхаешь!
        -  Она сама тебе сказала, что любит меня?
        -  Ничего она мне не говорила. Но я женщина, и у меня, благодарение Аллаху, глаза на месте.
        -  И ты уверена, что не ошибаешься?
        -  Так же уверена, как и в том, что говорю сейчас с самым недогадливым мужчиной, из-за которого даже обидно будет получить нагоняй от мужа, если он нас увидит!
        -  Ты все шутишь, ханум! А что же мне теперь делать?
        -  Это уж тебе виднее. Можешь поплакать вместе с Фейзулой над ее горькой долей или предложить себя в няньки ее детей от Хисара.
        -  Да брось ты свои насмешки, ханум! Скажи лучше, отдаст се за меня хан Чимтай, ежели я посватаюсь?
        -  Думаю, что отдаст, если ты опередишь Хисара и если Фейзула скажет, что тебя любит. Но надо действовать быстро: у Хисара-мурзы глаза зорче твоих. Он наверняка уже кое-что заметил.
        -  Погоди… ведь сперва надобно с нею поговорить. Нельзя же прямо идти к Чимтаю… Сегодня после обеда назначено последнее собрание курултая. Мне там делать нечего, а ханы войдут все, и Хисар-мурза тоже. Самое время для нашей встречи. Ты мне вызовешь Фейзулу на берег озера?
        -  Вызову, князь. Вот теперь я начинаю чувствовать, что говорю с мужчиной.
        -  Ладно, ханум. Скажи ей, что буду ждать на том самом месте, где мы с нею уже встречались.
        -  И больше ничего не говорить?
        -  Еще скажи, что уже веет ветер, который без следа разгонит все тучи… Впрочем, не говори ничего, я сам скажу! Только придет ли она?
        -  В том положись на меня, князь. Придет.
        -  И ты думаешь, все обойдется, как надо?
        -  Аллах милостив, но он не любит тех, кто в этом сомневается. Дело в твоих руках, князь.
        -  Ну, тогда прощай, ханум Кичик! Спаси тебя Аллах за все!
        И Василий поспешно зашагал к своему шатру.
        Глава 49
        И скажите женщинам верующим: пусть они потупляют взоры и прячут свои члены, пусть закрывают покрывалом вырезы на груди и пусть не показывают своих прелестей никому, кроме как своим мужьям, или отцам своих мужей, или сыновьях мужей, или своих братьям и сыновьям Братьев, или тем слугам из мужчин, которые не могут иметь желания, или детям, которые еще не постигли наготы женщины. Обратитесь к Аллаху, вы, верующие, и, может быть, вы окажетесь счастливыми.
    Коран
        -  Женюсь, Никитушка!  - без всяких предисловий объявил Василий, входя в шатер, где и это время Никита, сидя на обрубке дерева, чинил уздечку.
        -  На Фейзуле?  - спросил Никита, поднимая голову, но не обнаруживая никаких признаков удивления.  - Уже и сговорились?
        -  На ней,  - ответил озадаченный Василий, рассчитывавший ошеломить друга этим известием.  - А ты как догадался?
        -  Да нешто я слепой или тебя не знаю, Василей Пантелеевич? Ты бы и так перед нею едва ли устоял, а тут еще целый год других баб не видел.
        -  Ну, и что ты скажешь?
        -  Да что ж тут говорить? Видать, девушка она хорошая, собою красавица, к тому же еще и царского роду. За такую княгиню не стыдно будет ни в Карачеве, ни в Брянске. Мне она, к примеру, куда более глянется, нежели Ольга Юрьевна Муромская.
        -  А ничего, что она татарка?
        -  Да что ж с того? Мало ли русских князей на татарках женилось? Сам великий князь московский, Юрий Данилович на Узбековой сестре был женат. А ярославский князь, Федор Ростиславич! А суздальский, Михайло Андреевич! А Глеб Васильевич Белозерский! Его жену-татарку, во святом крещении нареченную Феодорой, вся Русь оплакивала, как она преставилась. Ныне, слыхать, Церковь наша ее к лику святых сопричислить хочет. А сколько одних ростовских князей на татарках переженилось! А у холмских, у городецких, у стародубских нешто того не бывало? Да всех и не переберешь!
        *Отсюда идет обычай носить чадру и длинные, мешковатые одежды, Скрывающие фигуру женщины. Он строго соблюдался в Аравии и в других Мусульманских странах, но татары, принявшие ислам только в XIII в., в течение по крайней мере двухсот первых лет его не соблюдали. Женщины у них одевались нормально и пользовались относительной свободой.
        -  Стало быть, одобряешь?
        -  Да жениться тебе ведь надобно, Василей Пантелеевич, но век же бобылем станешь жить! А до русских невест, кто еще знает, когда мы доберемся. К тему же тебе сейчас много сподручнее взять за себя ордынскую царевну: в твоем деле не малую вагу(вес, важность, значение) будет иметь родство с татарскими ханами!
        -  Может и так, да я про то и не думал. Тут главное дело в том, что люба она мне, Никита, и я ей люб! Этой от меня не надобно Черниговского княжества, как Ольге Муромской, и в ней ни хитрости, ни корысти нет. Пойдет за меня, за изгнанника, каков я есть!
        -  Значит, вы уже вовсе сладились?
        -  В том-то и горе, что еще не вовсе,  - сразу помрачнев, ответил Василий и рассказал подробно о всех последних событиях.
        -  Эх, опять этого чагатайского пса на нашу дорогу сунуло!  - с досадой сказал Никита, выслушав все.  - Кабы не он, как все было бы ладно. А теперь жди, чего он вычинит, когда узнает, как дело-то обернулось. Гляди, еще и нож в спину получишь!
        -  Ну, мы тоже не лыком шиты, чай, он нашу первую встречу помнит! Сейчас мне не нож его страшен, а то, как бы он прежде меня Фейзулу не посватал.
        -  Едва ли он в том успеет, коли мы сами не оплошаем. Покуда он будет на курултае, ты договорись с Фейзулой, а там сразу и к Чимтаю. Я же с Хисара глаз не спущу, доколе ты дела не завершишь. И ежели он полезет куда не надо, ужо сумею его попридержать.
        -  Как же ты его придержишь?
        -  Да это как случится. В крайности прикинусь пьяным и затею с ним свару. И ежели легонько ему рыло подправлю, к Чимтаю он не пойдет, ни сегодня, ни завтра.
        -  Лучше бы без этого. Но коли уж до такого дойдет, гляди, не перестарайся. Все ж таки он не простой татарин, а хан.
        -  Будь спокоен, Василей Пантелеевич, и делай с Богом свое.
        Василий, сидя в своем шатре и поминутно выглядывая наружу, еле дождался начала курултая,  - каждый протекающий час казался ему вечностью. Наконец все ханы были в сборе, среди них находился и Хисар. Едва они вошли в шатер Мубарека, Василий поспешно пустился в путь и через десять минут был уже на условленном месте.
        Фейзулы тут еще не было, но ждать ее пришлось недолго, она пришла бледная и, видимо, сильно волновалась, хотя Зглаза ее сияли радостью. Сделав несколько быстрых шагов навстречу, Василий взял ее за обе руки.
        -  Фейзула-джан! Как я рад тебя видеть!
        -  И я рада, князь,  - еле слышно промолвила девушка, потупив глаза и не отнимая у Василия рук.
        -  Если бы ты была так рада, то не убегала бы от меня эти дни, как джейран!
        -  Разве тебе Кичик не сказала…
        -  Погоди! Я хочу раньше знать, что она сказала тебе?
        -  Мне? Сказала, что ты передал: начался ветер, который разгонит все тучи.
        -  И больше ничего?
        -  Еще, чтобы я пришла сюда, на озеро, как только начнется курултай… А тебе она что сказала?
        -  Что ты грустишь и плачешь потому, что Хисар-мурза хочет у хана Чимтая просить тебя в жены, а ты любишь другого.
        Руки Фейзулы похолодели и мелко задрожали в ладонях Василия.
        -  И она сказала кого?  - после довольно долгой паузы почти беззвучно прошептала девушка.
        -  Погоди, джан… Теперь я скажу: этот другой много раз уже хотел тебе сказать, что он тебя любит всем сердцем и был бы счастлив назвать своей женой. Но кричать об этом через всю степь он не мог, а близко к себе ты его не подпускала.
        -  Я боялась! Боялась, что если Хисар-мурза нас увидит вместе, он все поймет и сейчас же пойдет к отцу!  - воскликнула Фейзула, поднимая на Василия глаза, затуманенные слезами и счастьем. Он мягко потянул ее к себе, и она, покорно подавшись вперед, прильнула лицом к его груди.
        -  Глупенькая моя,  - ласково сказал Василий, гладя ее волосы.  - Так бы ты и бегала от меня, а я бы правды не знал и мучился, невесть что думая, покуда Хисар бы тебя не высватал!
        -  Я хотела сказать. И вчера шла на озеро, чтобы тебя увидеть… Я знала, что ты туда прядешь. Но раньше тебя пришел Хисар, да отвернется от него Аллах!
        -  Так ты пойдешь за меня замуж?
        -  И ты еще спрашиваешь!
        -  Слушай, Фейзула-джан! Я хочу, чтобы ты знала все: хоть и князь по имени, я бедный изгнанник, у меня ныне ничего нет. Мое княжество у меня отняли злые враги, на их стороне сила, и Бог знает, получу ли я его когда-нибудь обратно. А Хисар, говорит, будет царствовать…
        -  Пусть шайтан заберет его, вместе с царством! А за тебя я пойду, если бы даже был ты последним пастухом!  - воскликнула Фейзула, крепче прижимаясь к Василию.
        -  Ну, спасибо, солнышко мое, женушка моя маленькая,  - растроганно промолвил Василий, обнимая девушку и нежно целуя ее глаза - Теперь кончено, никому тебя не уступлю! Только бы твой отец согласился.
        -  Он согласится! Он о тебе хорошо говорил, и братья тоже. Лишь бы только Хисар не пришел к нему раньше тебя.
        -  Не успеет. После курултая у хана Мубарека сразу начнется празднество, там Хисар говорить с твоим отцом не сможет. А когда хан Чимтай вернется домой, я уже буду стоять у его шатра.
        -  Да поможет нам Аллах, князь! Только бы там, на пиру, Хисар с отцом не заговорил.
        -  Того не бойся, друг мой Никита не даст ему говорить. Мы с ним о том уже подумали. А ты пойдешь на праздник?
        -  Не пойду. Я сразу себя выдам. Лучше, сказавшись больной, останусь дома и буду молиться, чтобы все хорошо кончилось.
        -  Да, пожалуй, так будет разумнее. Только ты зря не терзай себя, звездочка. Все будет по-нашему, я уж знаю! В крайности тайком тебя увезу. Не побоишься?
        -  С тобою я ничего не побоюсь!
        -  Ну, вот и ладно! Только теперь ты иди, джан, и я пойду, все же лучше, чтобы пока нас вместе не видели.
        Глава 50
        О, создание Аллахи!
        Ты не думаешь о мстителе, желающем расплаты и от гнева лишенном сна.
        Ты пробудил его, а сам заснул. Он же не спит от ярости против тебя,
        да и какой сон у человека, пылающего местью?

    Усама ибн-Мункыз, арабский писатель XII в.
        Возвратившись домой, Василий поведал Никите все что, ему сказала Фейзула.
        -  Славная будет у тебя княгинюшка,  - выслушав его, промолвил Никита.  - Видишь, лак Господь все устраивает! Чаял ли ты в татарской Орде свое счастье сыскать? Так уж я рад за тебя, Василей Пантелеевич!
        -  Ты погоди радоваться. Что еще скажет Чимтай?
        -  Небось согласится, чай, он своему детищу не враг. А ты-то знаешь, с чем к нему надобно идти и как говорить? Ин у татар, как и у нас, для сватовства тоже свои обычаи есть. И лучше бы их ненароком не порушить.
        -  Истину кажешь! Об этом я вовсе и не помыслил. Да то не беда, все, что надобно, я вмиг сведаю.
        Едва лишь закончился курултай и все его участники уселись под деревом нить кумыс и угощаться. Василий, тоже пришедший сюда, отвел в сторону эмира Суфи, рассказал ему все без утайки и просил совета - как быть с ханом Чимтаем?
        Выслушав его, Суфи-ходжа пришел в полный восторг.
        -  Ай, удалец ты, князь!  - воскликиул он.  - Какую жену себе отхватил! Теперь ты совсем наш будешь!
        -  Да ведь еще не отхватил, аньда. Что мы с Фейзулою слюбились и она за меня согласна идти, это только полдела. Что еще Чимтай скажет? Надо с ним как-то сладиться, и притом поскорее, пока Хисар не подъехал.
        Суфи - ходжа задумался и думал довольно долго. Потом сказал:
        -  Чимтай тебе едва ли откажет: ты большой князь в родство с тобою его не унизит. Что ты другой веры,  - на это он тоже не посмотрит. Татары и сами до сих пор не все ислам приняли, даже среди ханов осталось еще немало язычников, а есть и такие, что в христианскую веру перешли. И бояться надо не этого…
        -  А чего же?  - с тревогой спросил Василий.
        -  Того, что Чимтай упрям. Я его хорошо знаю. Если попадешь ты не в добрый час и у него с языка сорвется «нет», все пропало: никакая сила после не заставит его сказать «да». И потому надобно сразу найти к нему верный подход.
        -  Какой же подход?
        -  Погоди… Я вот что думаю: великий хан Мубарек тебя любит. Проси его высватать тебе Фейзулу. Ему Чимтаи не откажет, особенно сегодня: на курултае Мубарек ему уступил, поход решено отложить до смерти Узбека. Но Чимтай не глуп,  - он хорошо понимает, что великий хан в душе затаил на него зло. И ему теперь надо чем-то угодить Мубареку.
        -  Твой совет хорош,  - сказал Василий,  - но вот беда: эдак время упустить можно. К Мубареку сейчас не подступишься, он, поди, до ночи с гостями просидит, а с Чимтаем, на хороший конец, будет говорить лишь завтра. Хисар же чует неладное, он зря времени не потеряет.
        -  Понимаю, аньда. Но сегодня будет большой праздник по случаю окончания курултая. Скоро начнутся скачки. Хисар непременно будет скакать, он уже хвастал, что такого жеребца достал, которого во всей нашей орде никто не обгонит. Ну, а ты откажись участвовать, скажи, что конь захромал, либо еще что. И в это время я постараюсь так сделать, чтобы великий хан тебя тут же выслушал. Тогда говори ему всю правду, и про Хисара тоже скажи.
        -  Спаси тебя Аллах, эмир! Ну, а ежели сегодня не выйдет разговор с великим ханом?
        -  Тогда, делать нечего, пойдешь к Чимтаю сам, коли боишься ожидать до завтра. Я тебя научу, как и что ему говорить.
        Для Василия потянулись мучительно медленные минуты. Полтора часа, прошедшие до начала скачек, показались ему бесконечными. Но зато потом счастье ему улыбнулось: Мубарек-ходжа, Чимтай и несколько других пожилых гостей не поехали в степь, наблюдать за скачками, а остались сидеть под деревом, о чем-то беседуя и потягивая кумыс.
        Через несколько минут Мубарек поднялся и зачем-то вошел в шатер. Эмир Суфи-ходжа, не спускавший с него глаза сейчас же проскользнул туда, вслед за ним. Сердце Василия застучало в груди, как молот. Но довольно скоро Суфи вновь появился на пороге шатра.
        -  Князь Карачей!  - громко крикнул он.  - Великий хан Мубарек-ходжа, да продлит Аллах его драгоценные дни желает говорить с тобой!
        Все сидевшие под деревом тревожно переглянулись, полагая, что русский князь чем-либо разгневал великого хана. Василии вскочил и почти бегом кинулся к ханскому шатру,
        -  Суфи-ходжа мне доложил, что у тебя есть ко мне важное и спешное дело,  - сказал Мубарек, когда Василий вошел низко склонился перед ним.  - Если оно коротко и вправду важно, я готов тебя выслушать сейчас, а если нет, приходи ко мне завтра.
        -  Прости, великий и милостивый хан, что я осмелился посягнуть на священные минуты твоего отдыха,  - ответил Василий.  - Дело у меня личное, но для меня оно важнее жизни. И не с ханом и повелителем я сейчас хочу говорить, с отцом, который только один и может мне помочь.
        Эти слова понравились Мубареку. Почти ласково взглянув на Василия, он сказал:
        -  Говори, князь. До сих пор ты ничего у меня не просил, и если я в силах исполнить эту первую твою просьбу, можешь считать, что она исполнена.
        Поблагодарив хана и стараясь быть кратким, Василий изложил ему сущность своего дела. Мубарек слушал внимательно, лицо его не изменяло своего благосклонного выражения.
        -  Она тебя тоже любит?  - спросил он, когда Василий окончил.
        -  Любит, великий хан. Даже соглашалась бежать со мною, если хан Чимтай ее мне добром не отдаст.
        -  Ну, в этом надобности у вас не будет. А ты, женясь на ней, примешь ислам?
        -  Как могу я сделать это, великий и мудрый хан? Ты бы первый не уважал человека, который, ради женщины, отрекся от веры отцов. Да есть и другое: народ мой не примет меня обратно князем, коли я от нашей веры отступлюсь.
        -  Это правда,  - немного подумав, сказал Мубарек-ходжа.  - Но ты согласен, чтобы вас соединил мулла?
        -  Вестимо, согласен! Бог у нас один, а что до прочего,  - Я вашу веру уважаю, как и татары нашу уважают. То уж после, коли вернемся мы на Русь, жене моей надобно будет принять православие и в другой раз обвенчаться со мною у нашего попа.
        -  Чтобы покрепче было?  - улыбнулся Мубарек.  - Ну, ты выйди и обожди у моего шатра, я тебя скоро опять позову. А ко мне покличь Суфи-ходжу.
        Эмир Суфи не долго оставался в ханском шатре. Выйдя оттуда, он подошел к дереву, возле которого разомлевший Чимтай лениво тянул кумыс, и с низким поклоном сказал:
        -  Сиятельный хан Чимтай! Наш повелитель, великий хан Мубарек-ходжа, да прославится его имя по всей земле, просит тебя зайти к нему в шатер.
        Встревоженный столь торжественной формой этою приглашения, Чимтай поставил свой недопитый кубок, оправил халат и поспешно засеменил к шатру Мубарека.
        Прошло минут пятнадцать. Василий сидел как на раскаленных угольях,  - ведь там решалась его судьба. Наконец появился эмир Су фи и позвал его в шатер. Едва он взглянул на ханов, у него сразу отлегло от сердца: «Мубарек поглаживал бороду, что у него служило признаком хорошего настроения, бабье лицо Чимтая благодушно улыбалось.
        -  Ну, князь,  - сказал Мубарек,  - можешь радоваться: почтенный хан Чимтай, мой славный племянник, рад породниться с тобой.
        Василий, не находя слов от охватившего его радостною волнения, молча поклонился своему будущему тестю почти до земли.
        -  Было у меня три сына,  - сказал Чимтай,  - пусть теперь будет четыре! Отдать дочку и получить сына - это не плохая сделка,  - захохотал он и похлопал Василии по плечу.
        -  Так вот,  - продолжал Мубарек,  - завтра же вас мулла и обвенчает. Я хотел дать за тебя калым (традиционный у татар выкуп за невесту), но хан Чимтай отказывается. Он говорит, что калым ему отдашь после, когда получишь назад свое княжество.
        -  А если не получишь, внуками мне калым отдашь!  - снова хохотнул Чимтай, успевший уже изрядно нагрузиться кумысом.
        Василий, к которому возвратились дар речи и ясность мыслей, хотел было что-то сказать, но хан Мубарек остановил его движением руки.
        -  Погоди, я еще не кончил,  - сказал он,  - Теперь ты наш родственник, и, пока живешь с нами, тебе подобает иметь свой улус. Я даю тебе все пастбища и леса, которые лежат по реке Исети и ее протокам.(Восточная половина позднейшей Пермской губернии, часть Оренбургской и часть Тобольской.) Это хорошие места. Они находятся ближе всего к русским землям и в то же время далеко от Золотой Орды. Там тебя никто не будет беспокоить, если даже Узбек удержится в Сарае и проживет долго.
        -  А я дам три тысячи коней и три тысячи овец,  - икнув, добавил Чимтай.
        -  Да пошлет тебе Аллах сто лет счастливой жизни, за доброту твою и милость, великий хан,  - промолвил растроганный Василий.  - И тебе тоже, отец мой, почтенный хан Чимтай! Только зачем мне все это? Ведь я все равно к себе на родину вернусь и чаю, что это будет невдолге.
        -  Только один Аллах знает будущее. Если вернешься, этот улус перейдет к хану Чимтаю, как твой калым,  - сказал Мубарек.  - А пока ты здесь, ты должен жить как подобает князю и нашему родственнику.
        -  Как моему сыну,  - добавил Чимтай.
        -  А где Фейзула?  - спросил хан Мубарек.  - Я что-то видел ее сегодня среди других женщин.
        -  Она была немножко больна и осталась в своем шатре,  - сказал Чимтай.  - Теперь я понимаю, какая это болезнь!
        -  Сейчас выздоровеет,  - усмехнулся Мубарек.  - Пошли за ней кого-нибудь, пусть немедля придет сюда. А мы снова пойдем к гостям.
        Оба хана и Василий вышли из шатра и уселись на ковре, под деревом. Bсe их переговоры заняли не более получаса. Скачки только что закончились. Всадники на разгоряченных Конях, группами и поодиночке возвращались с поля и, спешиваясь у дерева, занимали свои места.
        -  Кто же победитель?  - поинтересовался Мубарек-ходжа.
        -  Хисар-мурза!  - ответило сразу несколько голосов.
        Мубарек, с едва приметной усмешкой, покосился на самодовольное лицо чагатайского хана. То, что он при этом подумал, вполне точно выразил эмир Суфи, шепнувший сидевшему рядом с ним Василию:
        -  Этот победитель не знает, как его самого здесь тем временем обскакали!
        Часа через пол Василий, все время поглядывавший на тропинку, которая вела сюда из стойбища Чимтая, увидел наконец Фейзулу. Ее вид поразил его: она приближалась походкою человека, приговоренного к казни, понурив голову, бледная как смерть. У нее почти не было сомнений относительно того, зачем отец вызвал ее в ханский шатер, да еще велел одеться no-наряднее. О том, что причиной этого является Василий, ей не приходило в голову: ведь он должен был говорить с Чимтаем только по окончании празднества, в его собственном шатре. Значит, Хисар-мурза его опередил, он высватал ее там же, сразу после курултая, и теперь ее позвали, чтобы объявить грозную волю отца и навеки отдать ненавистному человеку.
        Приблизившись к ковру и увидев Василия, с тревогой и испугом уставившегося на нее, она едва не лишилась чувств: значит, и ему уже известна страшная весть! Последняя ее надежда погасла. Мубарек, один из всех, правильно понял, что происходит с девушкой. Приказав рабам наполнить кубки, он подозвал к себе Фейзулу и, взяв ее холодную как лед руку, громко сказал:
        -  Выпьем за жениха и невесту, да ниспошлет им Аллах долгую и счастливую жизнь! Подойди сюда, князь, и возьми то, что отныне принадлежит тебе навеки!  - И Фейзула, не веря глазам, увидела перед собой радостное лицо Василия, в руку которого Мубарек вкладывал ее руку.
        -  А завтра всех зову на свадьбу!  - добавил хан Чимтай.  - Будем праздновать до утра.
        Кругом поднялись удивленные восклицания и приветственные крики. Рабы забегали среди гостей, наполняя кубки. Один лишь Хисар-мурза стоял с посеревшим лицом, не сводя налитого ненавистью взгляда со счастливой пары. На него никто не обращал внимания, и он, незаметно выбравшись из толпы, проскользнул к себе в шатер, где и дал волю своей ярости.
        Глава 51
        Кто ярость и зависть в себе разжигает,
        Здоровье и разум взамен потеряет.
        Кто злобе и козням предел не наидет,
        В конце концов сам головы не снесет.

    Мухаммад ас-Захири, персидский поэт и писатель XII в.
        Когда начало смеркаться и гости разошлись, Хисар-мурза вышел из своего шатра и берегом озера направился к стойбищу Чимтая. Последний уже собирался ко сну и, скинув сапоги, сидел на постели из мягких овечьих шкур, почесывая волосатую грудь, когда начальник ночной стражи ему доли-жил, что пришел хан Хисар и хочет его видеть.
        -  Скажи ему, что я ложусь спать и он может прийти ко мне завтра.
        -  Я так ему и сказал, пресветлый хан,  - ответил нукер.  - Но он говорит, что у него очень важное и спешное дело которое не может ожидать до завтра.
        -  Если так, пусть войдет,  - промолвил удивленный Чимтай. До сего времени он с Хисаром никаких дел не имел и менее всего мог думать, что его приход имеет какое-либо отношение к только что происшедшим событиям.
        Хисар вошел и, небрежно поклонившись, взглянул на хозяина с почти открытым презрением.
        -  Наверно, очень важное дело привело тебя ко мне в такой час, когда все честные люди ложатся спать?  - не слишком любезно спросил Чимтай, которому не понравились манеры посетителя.
        -  Да, хан. Я бы не стал тебя беспокоить в такое неподходящее время, если бы это дело не было важным и для меня, и для твоей семьи. Но прежде всего я хочу узнать: что заставило тебя, потомка великого Чингиса, обещать свою дочь этому неверному псу?
        -  Ты что, пришел меня учить?  - приподнимаясь и повышая голос, спросил Чимтай.
        -  Прости меня, хан,  - поправился Хисар, который понял, что если он и дальше будет придерживаться взятого тона, Чимтай попросту выгонит его вон.  - Я не хочу тебя обидеть. Но моими устами говорят горе и досада: сегодня я сам хотел просить у тебя ханум Фейзулу в жены.
        -  Пока ты собирался, ее уже просватали и завтра обвенчают. О чем теперь говорить?
        -  Свадьбы еще не было. Калыма ты еще не получил. Ты можешь взять обратно свое слово.
        -  Я никогда не беру назад своего слова. Так делают или такое могут предлагать только недостойные либо трусливые люди. Но я не из их числа.
        -  И ты из упрямства хочешь лишить свою собственную дочь счастья и чести сделаться женой царевича из рода Чингиса, которого ждет трон Мавераннахра? И отдашь ее русскому князьку, почти что рабу нашему?
        -  Ты что, одурел или пьян?  - закричал Чимтай.  - О какой чести ты говоришь? Мой род, род Джучи и Орду-Ичана, выше вашего чагатайского рода! Это тебе была бы честь жениться на моей дочери! Но ты ее не достоин. Я сказал бы тебе это, если бы даже ты пришел сватать Фейаулу раньше, чем князь Карачей!
        -  Все равно я его убью!  - глухо сказал Хаеар.
        -  Если только ты его тронешь, я найду тебя хоть под землей и, привязав к четырем диким коням, докажу, что ты не так крепко сшит, чтобы тягаться с Чимтаем! Запомни это навсегда. А сейчас убирайся вон, если не хочешь, чтобы я приказал слугам вытолкать тебя в шею!
        -  Хорошо, я уйду!  - крикнул Хисар.  - Но ты еще меня вспомнишь!  - И, выскочив из шатра, он почти бегом пустился вниз, по тропинке.

* * *
        Ночь еще не вполне окутала землю, но от бешенства Хисар ничего не видел вокруг. Ему уже оставалось совсем немного до первых шатров Мубарекова стойбища, когда он услышал впереди звук шагов и, подняв голову, увидел прямо перед собой ненавистного русского князя.
        Василий, который направлялся в становище Чимтая, чтобы выяснить подробности предстоящего свадебного обряда, увидел и узнал противника гораздо раньше. Он почти не сомневался в том, что эта встреча добром не кончится. Никакого оружия при нем не было, но возвратиться назад или свернуть в сторону ему не позволяла гордость: он никому, даже самому себе, не хотел показаться трусом и потому спокойно продолжал идти вперед.
        Узнав соперника, Хисар-мурза остановился как вкопанный. Остановился и Василий. С минуту они молча смотрели один на другого.
        -  В чем дело, мурза?  - спросил наконец Василий.  - Если желаешь мне что-нибудь сказать, говори скорее. Я спешу.
        -  Ты хочешь жить?  - хрипло спросил Хисар.
        -  Сейчас более, чем когда-либо,  - усмехнулся Василии.
        -  Тогда, не теряя часу, садись на коня и скачи без отдыха на закат солнца, пока не увидишь свою землю!
        -  Чего это ради?  - притворно удивился Василий.
        -  Я не уступлю тебе Фейзулу!
        -  Ах, вот оно что! Пойди-ка лучше проспись, мурза. Встречи со мной не приносят тебе удачи.
        -  Вот потому я тебя и уберу со своей дороги!  - крикнул Хисар, выхватив кинжал и бросаясь на Василия. Но последний ожидал нападения и был начеку. Рукою отбив оружие противника, он одновременно ударил его ногой в нижнюю часть живота. Хисар дико взвыл и, свернувшись, как еж, упал на землю.
        -  Видишь, я говорил, что встречи со мной для тебя плохо кончаются,  - промолвил Василий, платком обтирая кровь с порезанной руки. Он еще не решил, что делать с корчившимся на траве Хисаром, когда увидел, что к ним приближаются несколько воинов.
        -  Кто здесь кричал?  - спросил один из них.
        Василию пришлось сказать, что он подвергся нападению Хисара-мурзы и, защищаясь, сильно его ударил. Воины подняли стонавшего монгола и отнесли его в лагерь. С ними вместе пришел и Василий.
        Едва он успел рассказать Никите, что случилось, и перевязать руку, как его позвали к великому хану.
        -  Что у вас произошло с Хисаром?  - хмуро спросил Мубарек. Василий рассказал, не упустив ни одной подробности.
        -  Он тебя сильно поранил?
        -  Это не рана, великий хан. Только кожу порезал.
        -  Хорошо, иди. Больше он тебя беспокоить не будет. Привести сюда Хисара-мурзу!  - крикнул он стоявшему у порога сотнику.
        Так как поход против Золотой Орды был отложен на неопределенное время, Хисар-мурза больше не был нужен Мубареку. Переход его в лагерь врага тоже не представлял опасности. Что он мог рассказать Узбеку?  - Что против него затевался поход, который потом решили отставить? Тем лучше, если он это скажет: Узбек будет более беспечен. Он велит Тинибеку покрепче прижимать Чимтая и других южных ханов, тогда они сами поймут, что нужно браться за оружие… Прикинув все это в уме, Мубарек решил круто расправиться с Хисаром.
        Прошло довольно много времени. Наконец два воина, в сопровождении сотника, ввели под руки незадачливого мурзу. Он еще не мог вполне разогнуться и еле переставлял ноги.
        -  Как осмелился ты, подлый шакал, которому я из милости дал приют, напасть на моего гостя, на того, кто завтра станет моим родственником? Отвечай!  - крикнул Мубарек-ходжа.
        -  Он украл мою невесту,  - пробормотал струсивший Хисар.
        -  Лжешь! Когда она была твоей невестой? У кого ты просил ее руки? Если хочешь знать, я сам сосватал ее князю Карачею. Может быть, ты и на меня с ножом кинешься?
        -  Прости меня, великий хан… Я люблю ханум Фейзулу, и от горя у меня помутился разум.
        -  Если он у тебя когда-нибудь и был, то помутился уже давно. Только потому, что по ошибке судьбы в твои недостойные жилы попала кровь великого Чингиса, я не прикажу удавить тебя твоим же собственным поясом,  - продолжал Мубарек. Но завтра, едва рассветет, ты сядешь на коня, и два десятка воинов проводят тебя до той границы моих владений, которую ты сам укажешь. После этого всем моим воинам и пастухам будет объявлено, что тот из них, кто встретится с тобой на землях Ак-Орды, должен убить тебя, как бешеную собаку.
        -  Я не смогу завтра сесть на коня,  - прохрипел Хиcap.
        -  Увести мурзу!  - приказал Мубарек-ходжа сотнику.  - На ночь приставить к его шатру стражу, а утром, если он не сможет сам ехать, привязать к коню и вывезти! Чтобы к восходу солнца его тут не было!
        Приказание великого хана было исполнено с обычной для татар точностью. Едва на небе занялись первые признаки рассвета, сотник поднял Хисара и велел ему садиться на коня. Два десятка всадников, под начальством Кинбая, уже стояла у шатра. Сотник помог стонущему и охающему мурзе влезть на лошадь.
        -  Куда тебя везти?  - спросил он.
        -  В Золотую Орду,  - ответил Хисар.
        Самой короткой дорогой повезешь его на реку Илек и отпустишь на том берегу, сказал сотник Кинбаю.  - Темнику нашего тумена, который там кочует, скажешь, что мурзу надо убить, если он возвратится обратно,  - таково приказание великого хана, да покорит ему Аллах всю вселенную. И езжай побыстрей! Если он будет падать с седла, свяжешь ему ноги под брюхом коня. А если умрет в дороге, довезешь его падаль до Илека и бросишь на землю Золотой Орды: великий хан не хочет, чтобы он оставался у нас, ни живой, ни мертвый. Понял все?
        -  Понял, ага,  - ответил Кинбай, поклонившись сотнику.
        -  Тогда исполняй!
        Кинбай подал команду своим всадникам и сейчас же огрел плетью коня, на котором сидел Хисар. Мурза вскрикнул от боли и судорожно вцепился в гриву лошади, которая, с места взяв в карьер, понесла его вон из Белой Орды.
        Об изгнании Хясара в ставке Мубарека никто не пожалел: заносчивый и злобный чигатаец всем был неприятен. Но особенно обрадовался Никита.
        *Илек - левый приток реки Урала.
        *Ага - на тюркских языках дословно «старший брат». Это слово жило также почтительный обращением к старшему или к не очень высокому начальнику.
        -  Теперь по ночам можно ходить без опаски, сказал он Василию.  - Но все же было бы куда надежнее, если бы хан приказал его удавить.
        В тот же день, вечером, шумно и весело отпраздновали свадьбу Василия и Фейзулы. А еще через неделю все ханы, почти одновременно, снялись со своих становищ, и каждый направился к месту зимовки.
        Глава 52
        Кроне центральной станки Сибирского ханства, укрепленного города Сибири, у татар были и другие укрепленные пункты. Они находились главным образом у границ ханства и выполняли роль военно-сторожевых центров. С. У. Ремезов называет ряд татарских городков: «княжей городок большого князя Бегиша», на Иртыше, городок Кулары, «опасный, во всем верх-Иртыше крепче его нет», Ташат-канский городок на Иртыше, Агитский на Вагае, городок Аттика-мурзы, Карачин городок и другие».
    История Сибири, том I .
        Миновала наконец и вторая зима на чужбине. Она уже не показалась Василию такой томительной и долгой, как первая: с ним рядом была теперь молодая и любимая жена, которая наполнила его жизнь новым, ярким и благотворным содержанием, вытеснив из нее тоску и неудовлетворенность.
        В этом году стояли особенно суровые холода, целыми неделями снаружи бушевали вьюги, а в шатре у Василия было тепло и радостно. Казалось, что Фейзула в своих синих, как летнее небо, глазах сумела удержать частицу жаркого степного солнца и теперь щедро освещает и согревает ею этот маленький домашний мирок.
        Сидя с нею у пылающего очага, Василий слушал ее нехитрые рассказы, а чаще сам рассказывал ей о своей прежней жизни, которая была стократ богаче событиями, чем ее собственная. У Фейзулы был живой, восприимчивый ум, а знала она так мало, что даже небольшой запас познаний Василия казался ей неисчерпаемой сокровищницей мудрости.
        *С. У Ремезов, тобольский «боярский сын» XVII в. и автор краткой Сибирской, или Кунгурской, леотописи.
        Мало - помалу он передал ей почти все, что сам знал о прошлом и настоящем родной страны и соседних пародов, так что к весне она уже хорошо представляла себе общую обстановку на Руси, наперечет знала всех наиболее видных князей и даже выучилась немного говорить по-русски. Но этим она больше была обязана Никите, чей Василию. Постоянно напоминая, что она теперь русская княгиня, он упорно отвечал на все ее вопросы и сам обращался к ней только по-русски, терпеливо поясняя значение неизвестных ой слов и заставляя вспоминать то, что она знала в детстве. В конце концов он добился того, что она стала свободно понимать его, а потом и сама отвечать по-русски.
        Хан Чимтай, расставаясь с дочерью, оставил ей несколько кибиток со всяким добром и десяток рабов и рабынь, которые обслуживали своих господ и несли все заботы по хозяйству. Мубарек, со своей стороны, отрядил в распоряжение Василия полсотни нукеров, так что теперь он занял в ханской ставке положение, подобающее знатному вельможе и родственнику великого хана. Однако Василия все это не тешило. С чувством неясного ему самому внутреннего протеста он видел, что жизнь все крепче вяжет его с Ордой, тогда как всеми помыслами он стремился в родную землю, на Русь, и вне ее не мог себе представить дальнейшего существования. Что-то там теперь делается?
        Наконец наступила весна, но она не принесла с собою ничего нового. От первых, приехавших в Чингиз-Туру купцов стало известно лишь то, что на юге зима прошла спокойно и что в Золотой Орде никаких внешних перемен не случилось.
        О Руси и о том, что в ней происходит, никто ничего не знал. Правда, один приезжий татарин рассказывал, что минувшей осенью, когда он был в Сарае по торговым делам, там казнили, по повелению хана Узбека, двух русских князей. Но кто были эти князья и чем они провинились перед Узбеком,  - татарин сказать не мог.
        Василия все больше беспокоило и удручало отсутствие известий с родины. Рассудок ему говорил, что если нет таких известий, значит, там нет и важных перемен, ибо в противном случае Алтухов или Шабанов прислали бы к нему гонца. Но доводы рассудка приносили мало успокоения: ведь прошло почти два года со дня его отъезда из Карачева, и ему с горечью начинало казаться, что на родине о нем просто забыли.
        Если в прошлом году он еще не ожидал вестей оттуда, то в этом их отсутствие казалось ему необъяснимым. Пусть не случилось там больших событий, пусть общая обстановка остается для него по-прежнему неблагоприятной, но неужели его друзья не понимают, как истосковался он на чужбине, как хочется ему хоть что-нибудь услышать о родной земле, узнать, что она его помнит и ждет!
        Правда, пока в горах не растают снега и не войдут в свои берега полноводные реки, гонец не сможет проехать,  - его прибытия следовало ожидать не раньше конца мая. Но миновал май, прошел почти весь июнь, орда Мубарека давно уже вышла на летнюю кочевку в степи, а из-за Каменного Пояса никто не появлялся. И Василий совсем приуныл. Крепко стал задумываться и Никита. Наконец однажды он сказал Василию:
        -  Отпусти меня, княже, на Русь! Вижу я, последнее время ты ходишь сам не свой. Да и я думаю: надобно же нам сведать, что там деется. По осени я ворочусь в обрат и приведу тебе все новости.
        -  Того только не хватало, чтобы ты меня покинул, мрачно промолвил Василий.
        -  Так ведь ты теперь не один, Василей Пантелеич, с тобою жена остается. К тому же я не надолго отъеду, летом ты и не заметишь, как время пройдет.
        -  Уж июнь к концу подходит. Коли ты сейчас выедешь, ранее как через год не вернешься. Нешто зимою мыслимо проехать скрозь пермские и югорские леса и горы!
        -  А почто мне ими ехать? Когда мы сюда правились, дело было иное и другого пути нам не было. А теперь мне опасаться некого. Отсюда я низом выеду напрямик к Волге, а там, мордвою, в Рязанскую землю. Оденусь татарином, говорить буду в пути по-татарски, можно еще и пайцзу у нашего хана попросить,  - кто меня тронуть посмеет? Этим же путем и в обрат. Так будет много короче, а если зима в дороге застанет, тоже не велика беда,  - там во всякое время проехать можно. Да и не застанет: я возьму двух хороших коней, ехать буду быстро, небось в четыре месяца туда и назад сгоняю. Стало быть, в октябре беспременно ворочусь.
        -  Ну, что же, с Богом, коли так,  - подумав, сказал Василий.  - Без вестей сидеть тут невмоготу, а когда сами разведаем, что там, на Руси, творятся, все же будет легче па душе, хотя бы и не узнали мы ничего доброго.
        -  Вестимо так! Кого же мне там повидать велишь и кому что сказывать?
        -  В Карачев тебе, сам понимаешь, соваться нельзя, а езжай прямо в Брянск, к Дмитрию Романовичу Шабанову. Расспроси хорошенько его, потом в тайности вызови туда воеводу Алтухова и нашего Лаврушку, они тебе обо всех карачевских делах расскажут. Да и ты им о женитьбе моей и обо всем прочем поведай, ничего не тая. По пути загляни, вестимо, в Пропек и расскажи все Елене. Писать ей ничего не буду, ежели что случится и найдут на тебе золотоордынские татары письмо, писанное по-русски, живым не выпустят,  - подумают, что лазутчик, переодетый татарином. Пронским князьям, коли будут спрашивать, можешь сказать, где мы и какова наша жизнь. Ну, а в другом, коли что представится, действуй по своему разумению, голова у тебя не хуже моей. Да вот еще что, добавил он нерешительно, как бы стесняясь своего чувства: Привези с собою горстку земли родной… хоть в руках ее подержу.

* * *
        Сборы Никиты были недолги. Проводив его в путь, Василий вначале сильно заскучал. До сих пор он никогда не разлучался с Никитой и только теперь, когда это случилось, полностью осознал, какое место занял в его жизни этот преданный слуга и друг. Однако очень скоро события отвлек ли его внимание и мысли в другую сторону.
        Люди Чимтая пригнали обещанных им овец и огромный табун лошадей. Их было гораздо больше трех тысяч: год выдался засушливый и у Чимтая не хватало пастбищ. Волей-неволей Василию пришлось отправиться с ними в свой улус. В этом году ставка Мубарека-ходжи кочевала у среднего течения реки Тобола, оттуда до новых владений Василия было немногим более двухсот верст, и переход никаких трудностей не представлял.
        Со скотом прибыло много пастухов и надсмотрщиков, а сверх того пятьсот воинов. Все они пришли со своими семьями и кибитками, так как хан Чимтай велел им оставаться у Василия. Кроме того, Мубарек дал тысячу воинов от себя. По положению, Василию надлежало в течение ближайших лет составить свой тумен, и этим закладывалось его начало.
        Посмеиваясь над прихотью судьбы, обратившей его в князя-кочевника, Василий во главе своего табора тронулся в путь. В конце июля он разбил становпще на живописном берегу реки Миаса, верстах в ста от впадения его в Исеть.
        Место ему настолько понравилось, что он решил построить здесь городок, полагая, что его татарам следует привыкать к жизни в теплых помещениях, более чем юрты и кибитки отвечающих условиям здешней суровой зимы. Фейзула пришла в восторг от его идеи.
        -  Это будет наша столица,  - со смехом сказала она. Если тебе не вернут твое княжество, мы построим тут русский дворец и обнесем город высокими деревянными стенами, чтобы было похоже на твой Карачев. И пусть этот город тоже называется Карачсвом!
        -  Будь по-твоему, солнышко: ставим тут новый Карачев!
        Тысячник, мурза Туган, пожилой татарин, уже давно знакомый Василию, и сотники,  - одним из которых только что был назначен Кинбай,  - когда князь поделился с ними своим замыслом, отнеслись к нему вполне сочувственно. Выбрали хорошее место, закипела работа, и через два месяца на левом берегу реки уже высилось около сотни неуклюжих, но теплых, обмазанных глиной построек, с каменными очагами внутри. У самого берега было поставлено два обширных сарая, для склада продуктов, а в центре расчистили не большую площадь для торга. Новый поселок, оставив внутри достаточно места для его расширения, обнесли рвом и земляным валом, с тем чтобы в следующем году поставить на нем бревенчатый тын.
        -  Ну, вот и готов наш татарский Карачев,  - сказал Василий жене, когда осенние дожди заставили людей прекратить работу.  - Только нашего дворца не хватает да крепостной стены!
        -  И это похоже на твой, русский Карачев?  - спросила очень довольная Фейзула.
        -  Ну, по правде сказать, не весьма,  - засмеялся Василий.  - Да ведь и татары-то на русских не похожи. Кто знает, еще захотят ли они жить в этих домах, или зря мы старались?
        -  Ты их князь и повелитель,  - прикажи, и будут жить. В нашем улусе твое слово закон.
        В этом я неволить никого не хочу. Домов все равно мало,  - кто сам пожелает, пусть в них и живет, а другие вольны оставаться в юртах и кибитках.
        Беспокойство Василия оказалось, однако, напрасным желающих поселиться на зиму в домах нашлось гораздо больше, чем они могли вместить, и пришлось распределять их по жребию.
        *Этот городок позже назывался у татар Карачель. На том же месте, в Оренбургской губерни, еще в начале нынешнего века стояло село Карачельское.
        Когда в новом городке затеплилась оседлая жизнь и все было налажено, Василий передал бразды правления тысячнику, а сам, с небольшою частью людей, отправился на зимовку в Чингиз-Туру, куда уже возвратился и хан Мубарек.
        Теперь вес помыслы его снова были связаны с поездкой Никиты. Василии ждал его с лихорадочным нетерпением и, начиная с середины октября, вскакивал а бросался ко входу всякий раз, когда у его шатра останавливался какой-нибудь всадник. Но прошел весь октябрь, наступил ноябрь, земля уже оделась в белые одежды зимы, а Никиты все не было.
        Глава 53
        В лето 6849 преставился князь великии Иван Данилович Калита, во иноцех и в схиме и положен бысть в церкви святого архангела Михаила, юже сам созда… Того же лета злыя крамольници Брянци, сшедшеся вечем, убиша князя своего, Глеба Святославича… Того же лета умре князь великий Литовскин Гедимин… Лета 6850 умре царь Узбек Ордынский и сяде по нему в Орде на царствии сын его Чанибек, убиша братьев своих старейших.
    Из русских летописей
        Никита возвратился лишь в конце ноября, когда Василий уже почти потерял надежду его дождаться, думая, что с ним что-нибудь произошло в дороге или он остался зимовать на родине. Едва взглянув на приехавшего друга, князь понял, что надо готовиться к плохим известиям: Никита сильно исхудал, вид у него был удрученный, в бороде заметно проглядывала седина.
        Они встретились и расцеловались, как братья. Соблюдая древний обычай, Василий, хотя и горел нетерпением, не задал ни одного вопроса, пока Никита не подкрепился с дороги и не выпил объемистый кубок вина, поднесенный ему Фейзулой. Не торопился рассказывать и Никита, а это еще более обеспокоило Василия.
        -  Ну, теперь выкладывай все,  - сказал он, когда Никита, помолившись, встал из-за стола и пересел к очагу,  - Чует мое сердце, что недобрые вести ты привез… Как там Елена?
        -  О семейственном поведаю после,  - твердо, почти властно сказал Никита, а сперва выслушай о делах княжества твоего и всей Русской земли.
        Василий бросил на своего верного слугу и друга удивленный, встревоженный взгляд, но возражать не стал.
        -  Ну, сказывай,  - только промолвил он.
        -  Новостей я привез немало, начал Никита,  - есть среди них и худые, и добрые. Однако, чтобы ничего не упустить, лучше начну не с них, а поведаю тебе все по порядку.
        В пути никто меня не тронул и ни малых трудностей не было. Доехал я хорошо и к концу месяца августа был уже в Брянске. Остановился, как ты мне наказывал, у Дмитрия Романовича. Он все такой же, с виду не постарел ничуть, хотя, сам знаешь, лет ему уже немало. Обрадовался мне, как родному сыну, да а удивлен был изрядно. Ну, да это не к делу… Засели мы с ним, глаз на глаз, в трапезной и просидели целую ночь, до свету. Сперва я ему поведал все о тебе и о наших делах, а там и он начал рассказывать мне, что ныне творится на матушке-Руси. И хотя к нам, за Каменный Пояс, вести о том не доходили, а всяких дел там случилось немало.
        Перво - наперво нет ужо в Брянске князя Глеба Святославича. Минувшею зимою, как раз на Николин день, прибыл в Брянск из Москвы митрополит Феогност, думая помирить князя с народом. Уж не знаю, его ли тут почин был, либо просил о том брянский владыка Исаакий, а может и сам Глеб Святославич,  - но только приехал он, отслужил обедню и велел созывать вече. Ну, созвали. Стал там митрополит говорить то да се, что всякая власть от Бога, и потому христиане должны ей повиноваться, однако народ тому не внял и крепко стал на своем: не хотим, говорят, такого князя, да и только! Он-де своей, земле не отец и не хозяин, а наипервейший ворог. Пусть убирается из Брянска, покуда цел, а мы к себе другого князя призовем! Митрополит давай их увещать, а они хоть бы что, только пуще распаляются. Ну и начали из толпы кричать обидные для князя слова, а он тут же стоит.
        Может, оно бы и обошлось, ежели бы он стерпел и повинился народу. Но ты его, чай, знаешь. Он тоже стал поносить брянцев дурными словами. «Я, говорит, вас, собачьих детей, силою заставлю меня чтить, коли добром не хотите!  - да тут же и хлестнул вечового старосту наотмашь, плетью по рылу. И это переполнило чашу: как ни кричал владыка митрополит, тщася не допустить до кровопролития, народ вконец озверел и тут же порешил Глеба Святославича, а вместе с ним воеводу Голофеева и тех дружинников, кои пытались его защитить. Но таких, говорит Дмитрий Романович, было вовсе мало. Остальные же и с места не сдвинулись, ибо всем уже Глеб Святославич был ненавистен.
        -  Кто же теперь княжит в Брянске?  - спросил Василий.
        -  Никого нету. Из всего брянского роду остался один только князь Димитрий Александрович, который сунулся было в Брянск, но посадские его к себе не пустили. Тогда он подался в Москву, где, сказывают, просватал свою дочь за княжича Ивана, второго сына Калиты. Быть может, с помощью Москвы думает в Брянске сесть. Смоленский князь, Иван Александрович, тоже навязывал брянцам на княжение своего меньшого брата Василея, но они и слушать его не схотели. Ждут тебя и говорят, никого иного к себе не примем. Со всеми этими вестями, по ранней весне, послал Дмитрий Романович к тебе гонца. Поелику он сюда не прибыл, должно быть, погиб в пути от какой случайности либо схвачен татарами хана Узбека.
        -  А у нас в Карачеве что делается?
        -  В Карачеве все тихо и спокойно. Винюсь перед тобой, Василей Пантелеич, в этом ослушался твоей воли: побывал в нашем городе самолично. Больно уж хотелось на него своими глазами глянуть. Вестимо, пробрался я туда в тайности ночью подъехал к Лаврушкиной избе и постучал. На стук мой вышел Лавруха и, как признал меня, чуть наземь не свалился. Ну, впустил он меня в избу, и там просидел я два дня и две ночи. По первому дню, как стемнело. Лаврушка привел Семена Никитича Алтухова, и мы с ним, как и с Дмитреем Романовичем, прогутарили целую ночь.
        -  Что же он тебе рассказывал?
        -  Обсказал он мне все, что там было после твоего отъезда карачевский люд по тебе дюже скорбел и Тита Мстиславича принял не ласково, особливо поначалу. В Карачев он пожаловал лишь после того, как доподлинно сведал, что ты землю отцов покинул и подданным своим наказывал принять его с покорностью. С хлебом-солью к нему навстречу никто не вышел. В хоромах княжеских не застал он живой души, челядь вся разбежалась либо попряталась, дружинники разошлись по домам, все было пусто, как после мора, лишь на воротах болтался исклеванный вороньем труп боярина Шестака.
        Ну, зажил он там со своими козельцами, а всем нашим служилым людям велел сказать, что неволить никого не станет: кто, мол, хочет ему служить, он того примет и будет милостив, а кто не хочет,  - тому полная воля. С воеводами и с детьми боярскими говорил он особо, был с ними ласков и просил не оставлять без защиты родную землю. И тогда, посовещавшись промеж собою и памятуя наставления твои, почти вся дружина наша порешила, покуда ты не вернешься, служить новому князю.
        Тит Мстиславич, после того случая в Козельске, сделался тихий и смирный, стал не столь прижимист и все больше Богу молится да беседует с попами. Велел заложить в Карачеве новую церковь, во имя святого мученика Трофима, чья память празднуется в тот злоключивый день двадцать третьего июля. Ну, помаленьку все будто обтерпелись, и жизнь пошла своим чередом. Тита Мстиславича в народе не вельмн любят, ибо порядки при нем возвернулись старые, того, что делал для людей ты, он не делает,  - но все же, говорят, князь он смирный и с ним ладить можно.
        Княжич Святослав находится при нем, в Карачеве и ему соправительствует, а молодших сыновей рассадил он по уделам: Ивана в Козельск, а Федора в Елец. К слову, Иван Титович женился на дочери рязанского великого князя. В Волхове ныне никого нет, и в Звенигороде княжит Федор Андреич. Про него сказывают, что князь он хотя и молодой, но хороший, не в отца, и народ его любит.
        -  А как Алтухов? Добро ли ему воеводится у нового князя?
        -  Нет, воеводство он почти сразу оставил. Сам он мне о причине того не рассказывал, но говорил Лаврушка, что у него с княжичем Святославом с первых же дней приключился неполад, от которого все и пошло: княжич худо сказал о тебе а Семен Никитич не стерпел и ответил что-то для него вельми обидное,  - вроде того, что он, Святослав, у такого князя, как ты, и конюхом быть недостоин. Опасаясь недовольства карачевской дружины, тронуть его они не посмели, но от воеводства он отказался сам и сейчас живет на покое, в своей вотчине. Говорит: покуда я отдыхаю, а вот возвратится князь Василий Пантелеевич, и делов у меня опять будет немало.
        -  Кто же ныне на его месте главным воеводой? Не Гринев ли?
        -  Нет, Гриневу они не дюже доверяют. А на место Семе на Никитича поставили козельского боярина Казаринова. Вестимо, в дружину ввели кой-кого из козельских боярских детей, будто на замену тем нашим, которые ныне от службы ушли.
        -  А кто же ушел-то?
        -  Допрежь всего Лукин и Софонов. Алтухову они сказали, что, будучи с тобою в Козельске, добро уразумели суть дела и воровским князьям служить не хотят. И еще до приезда Тита Мстиславича оба уехали в свои вотчины.
        -  Ну, а обо мне как там наши друзья мыслят? Что делать-то станем? Неужто ничего не может присоветовать мне Алтухов либо Шабанов?
        -  Оба они в том согласны и думают так: когда помрет хан Узбек, а этого ждут с часу на час, ибо он, говорят, вовсе плох, тебе надобно будет, не теряя дня, скакать и новому хану, поведать ему о неправде, что над тобою учинили, и просить ярлык на большое княжение в Брянске, с тем чтобы под твоею рукой был и Карачсв, с уделами. Брянский народ, со своей стороны, пошлет о том челобитчиков в Сарай. Всякий новый хан поначалу бывает милостив, и ярлык он тебе даст, в том не сумневайся. И тогда, вокняжившись в Брянске, ты, коли захочешь, можешь Тита Мстиславича с карачевского стола вовсе согнать либо оставить его в Карачеве, как твоего удельного князя.
        -  Бодай его корова, пускай сидит! Я его не трону, ежели он не станет чинить мне помехи в разумном устроении земли пашей. Я ей мир и покой хочу дать, а не новые супри да усобицы. Ну, а что еще? Как там Лаврушка?
        -  Лаврушка живет неплохо. Воротившись домой, он уже нашел там сына,  - ведь Настя была на сносях, когда мы выезжали в Орду. В твою честь окрестили мальчонку Василием. Сейчас ждут второго.
        -  Видать, не теряют времени! А о моей женитьбе ты там сказывал? Что говорят Алтухов и Шабанов?
        -  Да ничего, за тебя рады. Семен Никитич было пожалел, что не на русской княжне ты оженился, но когда я ему рас сказал, какова есть наша княгинюшка, он молвил: то добро, что ты такую не упустил.
        -  А об Аннушке ты, ненароком, ничего не слыхал?  - помолчав, спросил Василий.
        Слыхал, неохотно ответил Никита.  - Жива и, кажсись, здорова. Лаврушка сказывал,  - видят ее люди лишь по большим праздникам, в церкви. А в усадьбе у нее никто не бывает, да и сама она никуда не кажется.
        -  Ладно… Теперь сказывай, что деется на великой Руси?
        -  На Руси нового случилось изрядно. И многих князей, коих ты знавал, сегодня уже нету в живых. Допрежь всего, нынешней весной преставился великий князь московский, Иван Данилович. Перед смертью принял он схиму и, говорят, трепетал Господнего возмездия за тяжкие свои грехи. После его кончины поехали в Сарай, домогаться ярлыка на великое княжение над Русью, четыре князя: старший сын покойного, Семей Иванович, тверской князь, Константин Михайлович, суздальский - Константин Васильевич, да ярославский, Василий Давидович. Каждый из них свою надежду имел, но только Узбек сразу же дал ярлык Семену и всячески обласкал его, а прочие воротились несолоно хлебавши. Правда, суздальский князь получил обратно Нижний Новгород и теперь, сказывают, готовится перенести туда свой стол из Суздаля.
        -  А не слыхал ты, каких князей казнили в Сарае за прошлой осенью и за что?
        -  Великого князя тверского, Александра Михайловича, и старшего сына его, князя Федора. Калита на них не раз ложно доводил Узбеку всякие небылицы, и княжич в те норы находился в Орде, с оправданиями своего отца. По осени хан вызвал в Сарай самого князя Александра Михайловича и учинил им обоим суд. Но ни малой вины на них не нашел и хотел отпустить с миром. Сведав о том от саранского епископа, Иван Данилович Московский тотчас прислал в Орду своего сына Семена, не знаю уж с чем, во только по его наущению Узбек обоих тверских князей предал лютой смерти.
        -  Кто же ныне княжит в Твери?
        -  Константин Михайлович, брат убиенного князя. Но он боится Москвы, как черт кадила, и во всем ей покорен.
        -  Еще бы ему не бояться, коли она Узбековыми руками, почитай, весь род его перевела! Ну, а в Смоленске что?
        -  Там тоже были большие дела. Князь Иван Александрович, крепко сдружившись с литовским князем Гедимином и имея от него помощь, отказался платить дань Орде. Тогда хан Узбек повелел Калите собрать на него войско, над которым поставил главным воеводой самого лютого своего темника, Товлубея. Опасаясь того, что за смоленского князя вступится Литва, рать собрали огромную: опричь Москвы, выступили в этот поход рязанцы, суздальцы, ростовцы, ярославцы, юрьевцы и иные.
        Летом минувшего года вторглись они в Смоленскую землю и поразорили ее изрядно. Но самого города не взяли, а, простояв под его стенами восемь дней, повернули в обрат. Сказывают, что князь Иван Александрович сумел от Товлубея откупиться и обязался платить хану дань по-прежиему. Видать, Гедимин выступить не схотел, и пришлось смоленскому князю идти на попятный.
        -  Да, не так-то легко татарское иго сбросить без единства, особливо доколи Москва хану послушна,  - промолвил Василий,  - Сперва тверичей привела в покорность Узбеку, теперь смоленцев… Однако то до поры до времени, а придет час, и дорого Орда заплатит за все московские услуги.
        -  И я тоже же мыслю,  - сказал Никита.  - Московские князья накапливают силу, и поелику хан думает, что эта сила ему верно служит, он сам пособляет ее крепить. И того не чует, что она однажды против него обернется.
        -  Дал бы Господь скорее! Москве-то, вестимо, виднее, нежели нам, да все же мнится мне, что кабы русские князья один другого не опасались и разом поднялись на татар, уже и сегодня одолели бы мы Орду. Ну, да что о том гадать! Сказывай, в других русских землях что деется?
        -  В других тихо. Вот разве что Великий Новгород снова себя показал. Там, как тебе ведомо, в последние годы сидел московский наместник, но запрошлым летом новгородцы его согнали. Иван Калита с ними расправиться не успел: сперва помешал ему смоленский поход, а после он сам занемог и помер. Во все это время и после, пока новый московский князь Семен Иванович ездил в Орду за ярлыком, новгородцы сложа руки не сидели: город свой добро укрепили, собрали великую рать и стали похваляться, что теперь, мол, Москва им не страшна и они ее от Великого Новгорода навсегда отвадит. Так бы, может, и было, но в ту самую пору случился у них великий пожар. Выгорело больше половины города, одних церквей сгорело боле семидесяти.
        И когда повсюду начал полыхать огонь, низовой новгородский люд за место того, чтобы тушить, кинулся грабить. И не столько грабили они дома богатых людей, где челядь могла дать им отпор, сколь Христовы церкви. Оно известно, в Новгороде есть такой обычай, что богатые купцы, для верности, держат иные свои товары не дома, а в церковных клетях, закутах и подвалах,  - коли бы пограбили только их, грех еще не столь велик. Но эти лихие люди вламывались в Божьи храмы, хватали драгоценную церковную утварь и не дозволяли причту выносить из пламени святые иконы и книги. Стражей же церковных и попов, которые выходила к ним с крестом в руках и старались усовестить, они избивали, а иных пометали в огонь. И жалости ни к кому не было: ежели какое добро погорельцы успевали спасти из полымя, эти богоотступники такоже отымали, не глядя - богатый то человек или бедный. А под конец перепились и почали грабить Друг друга. Словом, не меньше претерпел Новгород от этих разбойников, нежели от огня.
        *См. Новгородскую летопись младшего извода, до 1340 г.
        -  Ужели то истина? Индо поверить трудно, что на Руси такое могло случиться!
        -  Ан случилось. И это все от вечевых порядков и озорства. Ну, можно ли помыслить, чтобы такое было в Москве, либо в Киеве, либо в ином русском городе, где правят князья? Вот, к примеру, почти в то же время приключился лютый пожар в Смоленске. Князь Иван Александрович был в ту пору в отъезде, однако же смоленцы сами, не щадя себя, боролись с огнем, доколе его не погасили. И никакого бесчинства либо грабежа при этом не было, хотя смоленский люд много беднее новгородского. Не иначе как от тамошней вольности совесть у человека слабнет.
        -  Ну и что же после того пожара было в Новгороде?
        -  Да что ж, вся их сила пришла в расстройство, а московский князь Семен Иванович тем, вестимо, воспользовался и снова посадил в Новгороде своего наместника. Делать нечего, пришлось новгородцам покориться, еще и дань Москве заплатили.
        -  Так для них же будет получше, заметил Василий. Без чужой палки порядка у них николи не было и, видать, не будет. Перегрызутся меж собою, как псы, либо потянут в разные стороны. И будет то на руку токмо лишь Гедимину, который на Новгород давно зубы вострит.
        -  Нет уже Гедимина, Василей Паетелеич. В обратном пути настигла меня весть, что убит он немецкими рыцарями. Промеж их шла война, и Гедимин, со своей ратью, подступил к какой-то вражеской крепости и осадил ее. А у рыцарей там было припасено новое оружие, о коем никто, ни у нас, ни у литвинов, ничего не ведал. Сказывают, это железная труба, из которой с громом великим и с огнем вылетает круглый камень, поболее человеческой головы, и летит он много дальше, чем стрела из лука. И когда князь Гедимин подъехал на коне близко к крепостной стене, его из такой трубы убило.
        -  Я слыхал уже о том оружии, да не очень тому верил, промолвил Василии.  - Пока ты был на Руси, приезжал к хану Мубареку один ученый монголец, и он мне сказывал, будто китайцы уже давно придумали такое зелье, которое, если насыпать его в трубу, либо во что иное, и поджечь, оно в тот же миг порождает гром и такую силу, которая не то что камни метать, а может повалить крепостную стену. И китайцы, говорит он, этим пользовались, покуда не потеряли секрет того зелья, поелику известен он был лишь немногим. Значит, то правда была… Кто же теперь на Литве княжит?
        -  Все литовские земли Гедимин завещал поделить промеж семерыми сыновьями своими, и при том разделе старшинства их в расчет не брал. Так, старшему из братьев, Монивиду, достался едва ли не самый плохой удел, город Кернов и окружные земли. Кейстут получил Гродно с княжеством, Кориат - Черную Русь, Любарт - Волынь, Наримунт - княжества Пинское и Туровское, Ольгерд - княжество Кревское. Минскую же землю, стольный город Вильну и с тем вместе великокняжеский стол оставил Гедимин любимцу своему, младшему сыну Явнуту. Все это мне поведал гонец, который вез эти вести из Литвы в Рязань. Мы с ним повстречались в Меченске и до Пронска ехали вместе. Сказывал он тож, что старшие братья таким разделом вельми обижены, и потому Явнут едва ли усидит на великом княжении. Не иначе как ссадит его оттуда либо Кейстут, либо Ольгерд.
        -  Скорее всего Ольгерд,  - сказал Василий,  - Я его знаю. Из всех Гедиминовичей он самый дошлый. Погляди, к примеру, как сумел жениться: взял за себя последнюю витебскую княжну Марью Ярославну, которая некрасива была и постарше его, но зато принесла ему в приданое все Витебское княжество, а оно будет раза в три побольше того удела, что ныне ему отец оставил. Хитер Ольгерд и разумом силен, вот увидишь, он невдолге всю Литву к рукам приберет.
        -  Ну, теперь слушай дальше,  - помолчав, сказал Никита, и по его изменившемуся голосу Василий понял, что он переходит к худшему.  - Нет уже в живых князя Александра Михайловича Пронского. Минувшею весною повез он в Сарай дань, собранную для царя Узбека, а в ту пору ехал из Орды князь рязанский, Иван Иванович Коротопол, вместе с темником Товлубеем, который вел своих татар под Смоленск, о чем я тебе уже сказывал. Не знаю уж, почему так вышло, но, на беду, в тот день Товлубей замешкался и поотстал, Коротопол шел впереди и первым повстречался с обозом пронского князя. Людей у него было много больше, к тому же пронцы, видя своих, русских, ничего худого не ждали и ехали спокойно навстречу. И вот, поравнявшись, рязанцы напали на них врасплох, как последние разбойники. Не успели люди Александра Михайловича схватиться за оружие, как их всех посекли, обоз разграбили, а самого князя связали и кинули в телегу.
        *Черной Русью назывались земли, лежавшие по южный притокам Немана и ныне входящие в состав Белоруссии, с городами Волковысском, Соленимом, Несвижем, Новогрудком и Здитовом.
        **Явнутий Гедиминовнч, в крещении Иван, был свергнут Ольгердом в 1345 г. в получил в удел княжество Ижеславское. Род его обрусел и был известен под именем князей Заславских.
        *** Меченск - нынешний Мценск.
        Когда подъехал Товлубей, иуда Коротопол ему сказал, что пронцы первыми на него напали, а он лишь оборонялся. Может, Товлубей тому и не поверил, да ведь этого пса вся Русь знает: за деньги он что хошь сделает! Рязанский князь поделился с ним заграбленным добром, и темник принял его сторону. Старика Пронского привезли в Рязань, а там Коротопол повелел его убить. Теперь в Пронске княжит Ярослав Александрович.
        -  Неужто он так это дело оставил?  - воскликнул Василий.
        -  Ездил он в Сарай, искать суда и управы на убивца своего родителя, но воротился ни с чем: царь Узбек, которому Товлубей обсказал дело по-своему, его и слушать не схотел.
        -  Ну и дела,  - промолвил Василий, взволнованный м пораженный этим рассказом.  - Кабы я не от тебя, а от кого другого это услышал, нипочем бы не поверил! Чтобы так, без всякой войны, напасть на большой дороге, как разбойник и тать, на другого русского князя, кажись, такого еще Русь не видывала! Царствие небесное Александру Михайловичу, хороший был человек и мудрый правитель. Вот незадача-то Происку! Бедная Елена, ей-то каково было в те дни!
        -  Елена Пантелеевна о том не узнала,  - глухо сказал Никита,  - Господь призвал ее к себе на четыре месяца раньше…
        -  Никита, да что это ты!  - воскликнул Василий, меняясь в лицо и судорожно сжав руку друга.  - Чем она провинилась перед Господом? Да нет, наверное, то лишь слух пустой… Али истина?
        -  Истина, княже. Нет уже на земле нашей голубки… Умерла она от родов, и дочку ее новорожденную Бог с нею не разлучил: прибрал к себе вместе с матерью… Не плачь, Василий Пантелеич, ей теперь лучше, чем нам: светлым ангелом летает она у престола Господня.
        Глава 54
        Одним из самых преданных хану Тохтамышу людей был Карач-мурза. Он был сыном какого-то русского князя, который жил в Орде и был женат на близкой родственнице Тохтамыша.
    Из семейного архива князей Тохтамышевых.
        Этою зимой, в холодный н вьюжный день февраля, в шатре Василия произошло радостное для всех его обитателей событие, ни для кого, впрочем, не явившееся неожиданностью: ханум Фейзула родила сына.
        Пока все это совершалось, Василий, напуганный случаем с Еленой, не находил себе места от волнения. Но роды прошли вполне благополучно. Маленький Карач-мурза, как суждено ему было называться в жизни, пришел в мир здоровеньким черноволосым мальчонкой и громким криком заявил о своем праве на подобающее ему место под солнцем.
        Родители были от него в восторге. Целыми часами они не сводили с сына глаз, подробно обсуждая каждую черту его сморщенного личика и стараясь определить, на кого он похож. Наконец решили, что будет похож на отца,  - только относительно цвета глаз пока ничего нельзя было сказать. Лишь весною, когда стаяли снега и проснувшуюся землю пригрело яркое солнце, цвет этот полностью определился, и уже не могло быть сомнений, что у мальчика глаза синие, как у матери.
        -  Ну, теперь есть у меня наследник,  - с гордостью говорил Василий Никите,  - да еще какой! В нем и Рюрикова кровь, и Чингисова, он и для Руси, и для Орды горазд в самые верхи. Такому сыну надобно оставить достойную вотчину.
        -  Что же, вотчина у него будет неплохая: если получишь ты Брянскую и Карачевскую земли, это будет, почитай, с половину того, чем владел его великий прадед, князь Михаил Всеволодович.
        -  И я получу эти земли, либо жив не буду! Что для себя бы, может, не сумел, то для сына сделаю.
        Мубарек - ходжа прислал для новорожденного богатые подарки, а когда, некоторое время спустя, Фейзула пошла показать ему своего первенца, он принял их ласково, как членов семьи, и новым своим родичем остался очень доволен. Чтобы отдать дань уважения его роду, мальчика решили назвать Ичаном, в честь предка его, первого ак-ордынского хана. Василию это имя понравилось и по другой причине.
        -  Вот и ладно,  - говорил он,  - почти что Иван. Как вернемся на Русь, так его Иваном и окрестим. Для татар будет он мурза либо царевич Ичан, а для русских князь Иван Васильевич.
        Что будет на Руси, пока можно было только предполагать, но в Орде имя Ичан к мальчику не привилось: родители и Никита называли его Ваней, а татары с малых лет стали величать Карач-мурзой. Жизнь в ханской ставке текла между тем своим чередом В общей обстановке никаких заметных перемен не было, улус аые ханы после курултая вестей о себе не подавали и видимо старались не обострять отношений с Золотой Ордой. Мубарек-ходжа стал мрачным и раздражительным. Враг его Узбек, вопреки всем предсказаниям, продолжал жить, и Мубареку начало казаться, что сам он умрет раньше его.
        Для столь невеселых мыслей у него были основания: какой-то внутренний недуг медленно, но неуклонно подтачивал силы хана. Никаких болей он не ощущал, но стал худ и желт лицом, еда больше не доставляла ему удовольствия, и все чаще повторялись приступы внезапной слабости, от которой он едва не валился с ног.
        Ни молитвы муллы, ни местные лекари никакого облегчения Мубареку не принесли. Тогда были посланы люди на Ак-Идель, с приказом разыскать живущего там знахаря булгарина, который славился своим искусством врачевать всевозможные болезни. Когда его привезли в Чингиз Туру, он осмотрел хана и сказал, что его хворь вызвана кознями злого духа Керемета и что она пройдет, если в первую ночь после новолуния больного, завернутого в шкуру только что убитого вороного коня, положить под деревом, в которое ударила молния.
        Выслушав этот совет, Мубарек ответил, что прикажет содрать шкуру с самого знахаря и, не ожидая новолуния, выбросить его тело на съедение собакам, если он не знает другого средства, более совместимого с ханским достоинством. Тогда булгарин стал поить его теплой лошадиной кровью, в которую примешивал по щепотке сажи, взятой из девяти различных очагов. Но хану от этого не становилось лучше.
        В этом году весна наступила рано, не было большого разлива рек, я орда вышла на кочевку ранее обычного. Дойдя вместе со всеми до реки Исети, Василий, со своими людьми, отделился от орды Мубарека и направился в свой улус. В начале мая он был уже в Новом Карачеве.
        Люди, оставленные им в городке, перезимовали хорошо и воочию убедились в преимуществах зимовий в ложенных из камня домах. Впрочем, едва наступило тепло, все они снова переселились в шатры и кибитки, усеяв ими берег Миаса.
        Осмотрев свои табуны и стада, оказавшиеся в отличном состоянии, Василий, прислушиваясь к советам более опытных в этом деле сотников, распределил пастбища и установил порядок их чередования, в связи со временем года. Затем, в сопровождении Никиты и десятка татар, на несколько дней отправился в объезд своих владений, из которых минувшим летом он успел осмотреть лишь малую часть.
        Места ему достались хорошие, им мог бы позавидовать не один улусный хан. Куда ни глянь, всюду простирались необозримые равнины, покрытые сочной травой,  - тут можно было прокормить скота в десятки раз больше, чем имел Василий. Воды тоже было вдоволь. Край изобиловал большими и малыми озерами, живописно разбросанными по слегка холмистой степи, с рассеянными по ней отдельными деревьями и небольшими рощами.
        В некоторых озерах вода была соленая, а в иных даже горькая, но большинство было пресноводных. Осматривая их и пробуя воду, Василий отметил явление, которое его сильно удивило: очень часто между двумя солеными озерами лежало пресное, или наоборот, причем иногда они находились в непосредственной близости, едва не соприкасаясь друг с другом.
        К западу озер становилось меньше. Там владения Василия переходили в невысокие горы, покрытые дремучим лесом, который изобиловал всевозможным зверем. Озера и болота кишели пернатой дичью, реки были полны крупной рыбой. Этот привольный край был богат всем, что требовалось для жизни кочевника, и к тому же был почти ненаселен. Только лишь кое-где встречались Василию редкие кочевья башки ров, каждое из которых состояло из двух-трех десятков семейств, живших в приземистых «кошах», которые походили на круглые деревянные клетки, обтянутые войлоком или лошадиными шкурами, а те, кто победнее, ютились в «аласыках»,  - так назывались у них шалаши, сделанные из древесной коры.
        Башкиры, бывшие прежде идолопоклонниками, к этому времени уже почти все приняли ислам, говорили на языке, близком к татарскому, и считались народом тюркского племени. Но по существу это было далеко не так: в их жилах текла весьма смешанная кровь.
        В области, прилегающие к Уралу, они пришли с востока, не раньше седьмого столетия нашей эры, и уже тогда представляли собой смесь гунно-тюрков с каким-то угорским племенем, близким к вогулам. Некоторым историкам это дает основание считать, что башкиры прямые предки мадьяр.
        На новом месте они смешались с остатками народа финского происхождения, который обитал здесь с незапамятных времен и, кстати сказать, стоял на довольно высокой ступени культурного развития. От него остались рассеянные на обширных пространствах характерные конические курганы, которых немало было и во владениях Василия. Позднейшие раскопки обнаружили в них довольно высококачественные изделия из меди, бронзы, серебра и золота, а также многочисленные предметы домашнего обихода, доказывающие, что строителям этих курганов было хорошо известно ткацкое, гончарное и косторезное мастерство, равно как искусство выплавки и обработки металлов.
        Ко времени нашествия башкиров народ этот находился уже в состоянии упадка. Значительного сопротивления пришельцам он, по-видимому, не оказал и частью был истреблен, а частью растворился в среде завоевателей, не передав им, однако, ни своей культуры, ни привычки к оседлому образу жизни. Башкиры остались такими же полудикими кочевниками, какими были и раньше, но по природе они не были воинственны и потому вскоре попали под власть волжских булгар, а позже, вместе с последними, была покорены ордой хана Батыя.
        Татары, видя их бедность и сравнительную малочисленность, ими совершенно не интересовались и, наложив легкую дань, предоставили жить по-прежнему.
        Однажды Василий захватил в пути сильный и продолжительный дождь. Кругом расстилалась степь, укрыться было негде, и ему волей-неволей пришлось просить гостеприимства в довольно крупной башкирском кочевье, которое он заметил поблизости.
        * В наше время эти курганы у местных жителей называлась «чудскими могилами».
        Но в этих курганах никогда не находили ни одного железного предмета, что указывает на принадлежность этой культуры к бронзовому веку
        От этого исчезнувшего народа доныне сохранилось много названий местных гор, рек и озер, напр., Самара. Уфа, Миас и другие, с несомненностью указывающие на финское происхождение этого народа.
        Сопровождавшие Василия татары сказали башкирам, что это родственник великого хана, которому последний отдал во владение весь этот край. Перепуганные кочевники приняли его с изъявлениями величайшего почтения и, низко кланяясь, гласили в самый богатый кош, принадлежавший башкирy князьку - Бию.
        Войдя внутрь, Василий с любопытством огляделся. Кош Выл довольно велик по сравнению с остальными, он имел в поперечнике сажени три; вдоль стен, почти по всему ругу, тянулись грубо сделанные из дерева низкие, но довольно широкие скамьи, покрытые войлочными кошмами и овечьими шкурами,  - эти примитивные диваны служили постелями для всей семьи бия, которая состояла из четырех жен и нескольких детей различного возраста. Посреди помещения, в круглой ямке, обложенной камнями, горел костер; прямо над ним в кровле было сделано отверстие для выхода дыма. Значительная часть его все же оставалась внутри, однако, если человек сидел, дым его не особенно беспокоил, ибо клубился выше, над головой. Обстановку дополняла лежавшая на земляном полу лошадиная шкура и несколько набитых овечьей шерстью подушек, служивших сиденьями.
        Бий - среднего роста мужчина лет пятидесяти, с плоским лицом и приплюснутым носом,  - был одет почти по-татарски, только его войлочная тюбетейка имела какую-то странную форму, загибаясь по бокам, наподобие крылышек. Из четырех его жен одна выглядела почти старухой, остальные три были совсем молоды и, несмотря на широкие лица с слегка раскосые глаза, довольно миловидны. Жили они, по-видимому, дружно и проворно хозяйничали, помогая одна другой.
        Пока Василии и Никита старались наладить разговор с оробевшим хозяином, женщины приготовили еду и угостили нежданных гостей самыми изысканными из своих национальных блюд, одно из которых они называли «баш-бармак», а другое «чур-наря». Пили «айран» - напиток, похожий на кумыс, но сделанный не из кобыльего, а из козьего молока. К трапезе подошли еще два взрослых сына хозяина и какой-то старик, видимо его родственник.
        Беседа не клеилась, так как башкиры, из почтения к столь высокому гостю, старались хранить молчание и ни о чем не спрашивали, а на вопросы Василия о их жизни и быте отвечали коротко и неопределенно, явно боясь, что сказанное может послужить им во вред. Однако под конец, видя, что Василий держит себя просто и доброжелательно, они несколько осмелели, а когда он заявил, что не собирается гнать их из своего улуса или облагать данью,  - их натянутая угодливость сменилась искренним радушием. Особенно заметно его проявляла старшая жена бия.
        *Б а ш - б а р м а к - вареное тесто с мясом.
        **Ч у р - н а р я нечто похожее на татарские чебуреки)
        Когда дождь прекратился и можно было ехать дальше, Василий, желая чем-либо отблагодарить хозяев и чувствуя, что денег они не возьмут, снял с пальца золотое кольцо с рубином и протянул его этой женщине. Она, видимо пораженная такой щедростью, витиевато его благодарила, беспрерывно кланяясь, а когда он вышел наружу и уже готовился сесть на коня, быстро подбежав, сказала:
        -  Да сохранит Аллах на долгие годы твою славную жизнь, добрый господин! Но ты и сам береги се. У тебя есть коварный и бессердечный враг, и он близко, бойся его!
        -  Кто же этот враг?  - спросил изумленный Василий,
        -  Убирайся прочь, старая кобыла!  - закричал и в это мгновение бий, стоявший тут же, и женщина тотчас юркнула в кош,  - Не слушай ее, пресветлый хан,  - добавил он, обращаясь к Василию.  - Она уже года два как потеряла разум и всем, кто ей попадается на глаза, говорит то же самое, что сказала тебе. Поезжай спокойно, и да сопутствует тебе Аллах! Никто здесь не захочет и не посмеет поднять руку на твою священную особу.
        Василию слова бия показались достаточно убедительными, и вскоре он совершенно забыл об этом происшествии.
        Возвратившись из этой поездки, которая продолжалась недели две, Василий сразу же взялся за достройку заложенного им городка. Он был уверен, что ему не придется долго здесь жить, и всеми своими помыслами стремился на Русь. Но его страстная натура требовала деятельности, к тому же хотелось оставить но себе какую-то вещественную память в этих диких местах, пусть и не надолго отданных ему прихотью судьбы.
        Было поставлено еще десятка три домов, причем, в соответствие с опытом минувшей зимы, их теперь делали лучше и теплее. Хотя сейчас он был и ненужен,  - на реке сделали причал, который, по мнению Василия, мог пригодиться в будущем. Вал вокруг города подняли повыше и начали ставить на нем солидный тын из заостренных наверху бревен, сажени в две высотой.
        -  Когда же наш дворец начнешь строить?  - полушутя - полусерьезно спросила однажды Фейзула. Она знала, что ее муж всем сердцем стремится к себе на родину и здесь оставаться не думает, да и сама она привыкла желать того, чего он желает. Но в глубине души Фейзула побаивалась переселения в этот неизвестный ей мир, где для всех, кроме Василия и Никиты, она будет чужой и для нее все, кроме них, будут чужими. И временами, сама себе в том не признаваясь, она почти надеялась, что обстоятельства заставят их остаться навсегда здесь, где так хорошо и спокойно можно прожить вдвоем с любимым мужем, в привычной обстановке на лоне ласковой и щедрой природы.
        -  А вот погоди,  - ответил Василий,  - коли в этом году не выгорит мое дело и надобно будет ожидать еще, тогда уж на то лето беспременно и о своем жилье подумаем. Только я камня не хочу,  - поставим себе деревянные хоромы, как на Руси. Они будут и теплее и краше, сама увидишь.
        -  Я и хочу деревянные. Чтобы тебе было привычно и ты бы не так тосковал по своей земле.
        -  Спасибо, солнышко, за ласку твою и заботу. Уж я такие хоромы сделаю, что и ты в них о своем шатре позабудешь!
        -  В следующем году уже и сын тебе помогать будет. Смотри, какой большой вырос!
        -  Ванюха мой!  - воскликнул Василий, беря на руки сына и щекоча бородой его смуглые щечки.  - Растешь, как гриб после дождя! И какой же ты синеглазый, шельмец! Скажи, где хочешь княжить,  - в старом или в новом Карачеве?
        Малыш смотрел на отца серьезным, сосредоточенным взглядом, потом,  - как бы поняв,  - расплылся в широкой улыбке, показывая свой, единственный пока зуб.
        Глава 55
        Знаю дела твои. И вот, я открыл перед тобою дверь, и никто не может затворить ее.
    Св. Иоанн Богослов
        Стояли уже жаркие дни июля, когда случилось наконец долгожданное событие. Однажды, в тихий безоблачный вечер, когда последние лучи заходящего солнца золотили верхушки тополей, Василий отправился на вечерний клев в свою любимую заводь, чуть ниже городка. Здесь, зеленым дождем свесив в воду свои гибкие ветви, стояло несколько старых, кряжистых ив; густые заросли камышей подступали вплотную к противоположному берегу Миаса, а слева в него впадала какая-то безымянная речка, сплошь заросшая водяными лилиями. Этот тихий уголок манил и завораживал путника своею благостной красотой, к тому же тут водились крупные стерляди, и часто здесь отдыхавший Василий вскоре пристрастился к ужению. Оно действовало на него успокаивающе, и за этим занятием он привык обдумывать предстоящие ему дела.
        На этот раз, едва он расположился под деревьями в забросил удочки, как из города, нещадно колотя босыми пятками неоседланного коня, прискакал мальчишка-татарчонок и сказал, что от хана Чимтая прибыл гонец, который привез важные вести и хочет сообщить их самому князю. Взволнованный этим известием Василий тотчас возвратился в стойбище и еще издали увидел возле своего шатра молодого татарина, который держал в поводу покрытого пеной коня.
        -  Ты прислан ко мне от хана Чимтая?  - спросил Василий, подходя к нему.
        -  Да, благородный князь,  - кланяясь, ответил татарин.  - Пресветлый хан Чимтай, да будет с ним благословение Аллаха, приказал спросить: здоров ли ты и здорова ли твоя высокодостоиная супруга, ханум Фейзула?
        -  Милостью великого Аллаха мы оба здоровы. Скажи, здоров ли отец мой, пресветлый хан Чимтай. здоровы ли его почтенная хатунь и дети?
        -  Все они здоровы, в Аллах не оставляет их своим покровительством, князь. Еще мой господин велел тебе передать: умер великий хан Золотой Орды, Узбек. Это случилось с ним еще весной, но сын его Джанибек никому не сообщил о смерти хана и держал это событие в тайне, потому что хотел сначала избавиться от двух своих старших братьев, чтобы престол достался ему. По его приказу убит в Сыгнаке хан Тинибек, а в Сарае-Бату хан Кидырбек. И теперь Джанибек объявлен великим ханом Золотой Орды.
        -  Слава Христу!  - воскликнул Василий, обращаясь к стоявшему рядом Никите.  - Хоть он и поубивал родных братьев, но все же это самый лучший из сыновей Узбека, и перед отцом своим он часто бывал заступником за русских.  - Кончилось наше изгнание, Никитушка, наконец-то дождались мы этого светлого дня! А великий хан Мубарек-ходжа знает ли об этом?  - спросил он у гонца.
        -  Знает, пресветлый князь. Мне было приказано сказать ему то же, что я сказал тебе. Я прискакал сюда прямо из ставки великого хана Мубарека-ходжи, да поднимется шатер его величия до самого неба.
        -  И как принял это известие великий хан? Великий хан очень обрадовался и сказал, что он больше не вернется в Чингиз-Туру и сейчас же двинется со своей ордой в Сыгнак, который теперь свободен.
        -  Еще какие новости ты привез?  - спросил Василий. Важных новостей больше нет, пресветлый князь. Но перед моим отъездом позвала меня почтенная ханум Кудан-Кичик и повелела спросить: здоров ли ты, князь, и здорова ли сестра ее, благородная ханум Фейзула? И сказала, чтобы вы знали и порадовались вместе с ней: три месяца тому назад Аллах даровал ей и почтенному Туй-ходже-оглану сына, который родился здоровым, и назвали его Тохтамышем.
        -  Фейзула!  - крикнул Василий жене, которая в шатре кормила ребенка.  - У Кичик сын родился! И почти в одно время с нашим Ванюшкой. Да ты выходи скорее, есть великие новости!
        В этот вечер в Новом Карачеве и в окружающих его стойбищах шло всеобщее ликование. На кострах жарились ягнята и кошта, рекою лился кумыс, а в шатрах у начальников и вино. Все веселились, пели и плясала под звуки бубнов в дудок, далеко за полночь. Не было воина, который не радовался бы смерти Узбека и Тинибека и тому, что орда снова перейдет теперь в привычные южные степи, где почти всегда светит яркое солнце, а зима коротка и не так сурова, как здесь.
        Еще более радостное настроение царило в шатре у князя. Василий и Никита только и говорили о скором возвращении в родные места; их радостью радовалась и Фейзула. Обсудив все, они пришли к тому, что послезавтра, на рассвете, Василий, с двумя десятками нукеров, поскачет в Сарай, добывать ярлык у нового хана. Семью он оставлял на попечение Никиты, который, с волнами и обозом, должен был идти в улус хана Чимтая и там ожидать Василия, если к тому времени он не будет уже там. А затем, оттуда, сколь можно скорее - на родину!
        Следующий день был посвящен сборам в дорогу и хозяйственным делам. Василий отдал нужные распоряжения надсмотрщикам за табунами и стадами, пояснив, что теперь они снова переходят в ведение хана Чимтая, от которого получат дальнейшие указания. Позаботился он и о людях, оставшихся в городке. Таковых было немного: тысяча воинов Мубарека-ходжи должна была идти с Никитой на юг, здесь же пока оставалось пять сотен, присланных Чимтаем, да пастухи. Запасов, необходимых для новой зимовки, у них было вдоволь.
        К полудню все это было приведено в ясность, приказания отданы, сборы закончены и дел больше не оставалось. Плотно пообедав и разомлев от жары, по обычаю, все разбрелись по шатрам и погрузились в сон.

* * *
        Василий проснулся часа в четыре. Было жарко, вокруг стояла сонная тишина, но спать ому больше не хотелось. Пролежав неподвижно несколько минут, он поднялся и окинул взглядом шатер. В нем все спали. Бесшумно подойдя к колыбели, Василий отогнал мух от малютки сына, поправил над ним кисейный полог, затем с минуту полюбовался улыбающейся во сне женой и, никого не будя, тихо вышел наружу. Ему хотелось побыть одному и без помехи обдумать все связанное с внезапным поворотом его судьбы, а главное - предстоящий разговор с ханом Джанибеком, от которого теперь зависело все дальнейшее.
        Обойдя городок и мысленно прощаясь со знакомыми, обжитыми им местами, он медленно побрел вниз по берегу Миаса, почти безотчетно направившись к своей излюбленной заводи, где так хорошо было думать. Дойдя до нее, он сел у самой воды и оглянулся вокруг.
        Знойный, напоенный запахами степи день клонился к вечеру. Залитая солнцем поверхность реки застыла в тихом, серебряном сне. Сидя на изумрудных листьях кувшинки, блаженно щурились на солнце разомлевшие лягушки, не плескалась рыба, и только лишь воздух еле приметно зыбился струйками летнего марена, да старые, столько всего повидавшие ивы лениво струили в воду свои зеленые слезы.
        Все вокруг было безмолвно и неподвижно, казалось, остановилось время и миг превращается в вечность… Зачарованный покоем и погруженный в свои думы, Василий долго сидел, опершись спиною о ствол столетней ивы. Он не слышал, как на том берегу тихо раздвинулись камыши. Похоронным плачем пропела над рекой каленая стрела и вонзилась ему в самую грудь.
        Он тихо охнул и боком сполз на землю, но сейчас же поднялся и сделал несколько спотыкающихся, неверных шагов по направлению к стойбищу. И снова упал. Сознание его мутилось, но мысль о том, что он умрет здесь, почти рядом с теми, кого любил, даже не взглянув на них в последний раз,  - придала ему силы. Превозмогая нечеловеческую боль, он вырвал из раны стрелу, и сейчас же кровь хлынула на траву алым потоком. Зажимая рану рукой, он попытался встать и идти, но сил больше не было, и он понял, что для него все кончено…
        Через полчаса Никита нашел его здесь, истекающим кровью. Сознание еще не покинуло Василия, но жизнь его угасала.
        -  Василей Пантелеич! Князь мой светлый! Кто это тебя?  - страшным голосом воскликнул потрясенный Никита, опускаясь перед умирающим на колени.
        -  Это Хисар,  - тихо, но внятно промолвил Василий, закрывал глаза.
        Быстро намочив в воде платок, Никита заткнул им рану в груди князя и, подхватив его, как ребенка, на руки, бегом устремился к городку. Но не сделал он и сотни шагов, как Василий открыл глаза и, собрав оставшиеся силы, сказал прерывающимся голосом:
        -  Поздно… Все одно не донесешь… Положи меня на землю и слушай…
        Бережно положив князя на траву, Никита склонился головой к самому его лицу, чтобы не упустить ни звука. Могучее тело его била мелкая, неуемная дрожь, глаза застилали слезы.
        -  Никита, брат мой милый,  - услышал он голос, тихий, как шелест стенного ковыля.  - Не привел Господь, не судьба, значит… Жене скажи… солнышко…
        Шепот умирающего оборвался, глаза закрылись. Думая, что все кончено, Никита страшно вскрикнул и схватил его за руку. Этот крик на мгновение возвратил Василия к жизни. Он снова открыл глаза и сказал, голосом более внятным: Сына не оставь… Тебе поручаю. Хоть будет татарином, но сделай его… человеком.
        -  Клянусь тебе крестом святым, князь мой: пока жив, его не покину! И убивцу твоему отомщу!
        Лишь еле ощутимое пожатие коченеющей руки показало Никите, что князь его услышал.
        Подождав с минуту, Никита прильнул ухом к его груди. Сердце Василия уже не билось.
        Карач-Мурза
        Введение:
        Общее политическое положение на руси и в татарских улусах в начале второй половины xiv века.
        Минуло четверть века после почти одновременной смерти московского государя Ивана Даниловича Калиты, золотоордынского хана Узбека и литовского великого князя Гедимина - трех выдающихся монархов, составивших эпоху в истории своих стран. За это время как на Руси, так и в Орде произошло великое множество перемен, в корне изменивших не только политическую обстановку, но и соотношение сил. Русь, почти залечившая тяжелые раны, нанесенные ей нашествием Батыя, крепла и восстанавливала свою былую мощь; Орда, раздираемая ханскими усобицами, разваливалась и слабела.
        В 1353 году умер от чумы великий князь московский Симеон Гордый - старший сын и наследник Ивана Калиты,  - государь твердый и властный, неуклонно продолжавший собирание русских земель, начатое его отцом. Жертвами той же эпидемий пали его сыновья Иван и Симеон, его младший брат князь Андрей Серпуховский и глава православной Церкви, московский митрополит Феогност. На великое княжение вступил единственный оставшийся в живых сын Калиты - Иван Иванович, получивший прозвище Кроткого.(за исключительную красоту его также называли - Красным)
        Это был слабый и безвольный монарх, с которым сразу же перестали считаться соседние князья, казалось, уже окончательно приведенные к повиновению его предшественниками. Вновь громко заговорили о своих правах на главенство князья Тверские; открыто потянулись к великому княжению князья Суздальские, значительно усилившиеся присоединением Нижегородской земли; совершенно вышел из-под московского влияния Муром; великий князь Рязанский, Олег Иванович, вторгся свойском в пределы Московского княжества и силою захватил город Лопасню, а сидевшего там московского наместника, боярина Михаила, увез в Рязань, и, по свидетельству летописца, «биша его нещадно и многия пакости ему сотвориша». Видя начавшееся крушение московского могущества, многие бояре Ивана Кроткого переметнулись в Рязань и в Тверь.
        *Улус - в буквальном смысле есть понятие, определяющее совокупность людей, подвластных какому-либо хану или князю. Но с переходом татар к оседлой жизни термин этот принял значение удельного владения.
        К счастью для Москвы и для всего русского будущего, в эту трудную пору, на место умершего Феоптста, московским митрополитом был поставлен Алексей Бяконтов(из рода бояр Плещеевых) - человек высокообразованный, умный и волевой, ставший впоследствии одним из наиболее чтимых русских святых. Он сразу же сделался гласной и почти единственной опорой слабовольного князя Ивана, а затем - малолетнего князя Дмитрия Ивановича. И только ему Москва обязана тем, что в эти тяжелые годы она не потеряла своего первенствующего значения и смогла продолжать великое дело объединения Руси.
        Когда в 1359 году умер великий князь Иван Кроткий, его старшему сыну и наследнику Дмитрию, впоследствии нареченному Донским, едва исполнилось девять лет, и, несмотря на все старания митрополита Алексея, великое княжение над Русью перешло к Суздальскому князю Дмитрию Константиновичу. Однако через два года в Орде произошла очередная смута, в итоге которой там объявилось сразу два независимых и враждовавших между собою хана: Абдаллах и Амурат. Первый из них утвердил на великом княжении Дмитрия Суздальского, но московская партия, воспользовавшись обстановкой, сейчас же выхлопотала у другого хана ярлык на великое княжение для малолетнего Дмитрия Ивановича.
        Между двумя претендентам и на верховную власть началась война, сложившаяся для Суздальского князя крайне неудачно: московское войско нанесло ему сильное поражение и заняло город Владимир, считавшийся в то время великокняжеской столицей. Тогда, видя победу Московского князя, хая Абдаллах тоже прислал ему ярлык на великое княжение. Дмитрий Иванович этот ярлык принял, но тем самым обидел хана Амурата, который сейчас же передал свой ярлык Дмитрию Суздальскому.
        Обменявшись, таким образом, ханскими ярлыками, оба князя продолжали борьбу, и только в 1364 году, благодаря тому, что между Суздальскими князьями вспыхнула усобица из-за Нижнего Новгорода,  - Дмитрий Иванович прочно утвердился на великом княжении и заставил своего соперника отказаться от дальнейших притязаний. Еще через два года мир был окончательно закреплен женитьбой Дмитрия Московского на дочери Дмитрия Суздальского.
        Дмитрий Иванович, человек, щедро одаренный природой, к тому же c детства вынужденный действовать в очень сложной и трудной политической обстановке, рано выработал в себе качества незаурядного правителя. С ранних лет он твердо знал, к чему стремился, и к поставленным перед собою целям всегда шел смело и решительно, зачастую нарушая волю золотоордынских ханов и являясь первым из русских государей, занявших в отношении Орды почти независимую позицию. Очень скоро он сумел внушить должное уважение и всем русским удельным князьям. По словам летописи, он «твердою десницей приводиша князей под власть свою, аще же кои не покорялись его воле, на тех посягаша».
        Он незыблемо верил в историческую миссию Москвы и в то, что ей предначертано объединить все русские земли. Главною же мечтою его жизни,  - в чем всячески старался укрепить его и митрополит Алексей,  - было свержение ненавистного татарского ига, уже полтораста лет тяготевшего над Русью. И для того чтобы эта мечта претворилась в действительность, у Москвы уже имелись все основные предпосылки: она достаточно окрепла экономически и политически,  - на долю Дмитрия выпадало организовать ее воинскую силу и правильно эту силу использовать.
        И если его дед, Иван Данилович Калита, заложивший основу московского могущества, был, прежде всего, вотченником-стяжателем, всеми способами расширявшим и укреплявшим свое родовое владение, то Дмитрий, по образу мыслей и чувств, был уже русским государем, для которого частое растворялось в общем. На враждующих с ним князей он смотрел не как на своих личных врагов и соперников, а как на врагов Руси, являющихся главным препятствием на пути ее освобождения. И опаснейшими из таких врагов он, не без основания, считал князей Тверских.
        В великом княжестве Тверском, после смерти князя Константина Михайловича, во всем покорного Москве, сразу же начались затянувшиеся на двадцать два года усобицы между тремя удельными князьями: Микулинским, Холмским и Кашинским. Из этой борьбы в 1367 году вышел победителем Микулинскпй князь Михаил Александрович, одолевший соперников с помощью литовского князя Ольгерда, женатого на его родной сестре, Ульяне Александровне.
        Едва утвердившись в Твери, Михаил Александрович начал готовиться к решительной борьбе с Москвой. Юный князь Дмитрий Иванович, конечно, знал об этом и понимал, что борьба будет трудной, ибо за спиной Тверского князя стоял воинственный и сильный Ольгерд, успевший уже захватить многие русские земли и стремившийся к дальнейшим завоеваниям. Но в предстоящем столкновении Дмитрий справедливо рассчитывал на сочувствие и поддержку всей русской народной толщи, ибо роли теперь коренным образом переменились: если в первый период борьбы и соперничества между Москвой и Тверью симпатии многих склонялись на сторону Тверских князей, законные права которых Иван Калита попирал при помощи интриг и татарской вооруженной силы, то теперь, наоборот, Тверской князь, опираясь на враждебную Литву, посягал на главный очаг русского объединения, от которого только и мог ожидать народ освобождения от татарского ига.
        Вражду двух сильнейших русских князей всячески раздувал и умело ею пользовался литовский князь Ольгерд - талантливый полководец, дальновидный политик и блестящий организатор. Уже через три года после смерти Гедимина ему удалось овладеть великокняжеским столом в Литве, на котором, по завещанию отца, сидел младший из Гедимиповичей - Явнутий.
        В Ольгерде, с детства припавшем православие и дважды женатом на русских княжнах, русское начало явно преобладало над литовским, и этим определялась вся его политика, направленная к тому, чтобы объединить под своей властью не только литовские, но и русские земли, слив их в одно общее Литовско-Русское государство. В соответствии с этим всю Западную Литву он отдал в управление своему брату Кейстуту (сохранившему язычество и женатому на жмудинке), поручив ему борьбу с наседавшими на литовские земли рыцарями Тевтонского ордена, а сам обратился на восток.
        Играя на том, что он несет русскому народу освобождение от татарского гнета и от княжеских междоусобиц. В течение двадцати лет, предшествовавших вокняжению Дмитрия, он без особого труда захватил, одно за другим, все западные и южные русские княжества, подойдя почти вплотную к рубежам Москвы: с запада и с юга литовские границы теперь проходили от нее менее чем в ста пятидесяти верстах; Ржев, Можайск, Калуга и Тула были в ту пору пограничными городами, а юго-восточные рубежи Литвы достигали реки Дона.
        * Первым браком Ольгерд был женат на княжне Марии Ярославне Витебской. Его христианское имя было Александр.
        Но Ольгерд и на этом не хотел остановиться: действуя в согласии со своим родственником. Тверским князем Михаилом Александровичем, он все усилия прилагал к тому, чтобы ослабить Москву и, прежде всего, вырвать из-под ее влияния Великий Новгород. В то же время, стоя на юге у самых рубежей Рязани, он приобрел заметное влияние на политику Рязанского князя Олега Ивановича и стремился направить ее против Москвы.
        Следует заметить, что успех, сопутствующий Ольгерду в захвате обширнейших искони русских областей, объясняется не столько временным падением авторитета Москвы, в период княжения Ивана Кроткого, сколько ослаблением Золотой Орды. Будь она в то время так же могущественна, как при хане Узбеке,  - отторжение Литвой целого ряда русских княжеств, бывших татарскими данниками, было бы, конечно, невозможным.
        Но в Орде шли теперь беспрерывные смуты, междоусобия и развал. Великий хан Джанибек, сменивший на престоле своего грозного отца. Узбека, еще пятнадцать лет удерживал в повиновении своих вассальных ханов и даже расширил владения Золотой Орды присоединением Азербайджана. Но в 1357 году он пал жертвою заговора, принесшего власть его старшему сыну Бердибеку и вместе с тем положившего начало концу Золотой Орды. Уже через полтора года Верди бек, успевший умертвить двенадцать своих братьев, умер при довольно загадочных обстоятельствах, «на престол вступил его тринадцатый брат, хан Кульна. Но пять месяцев спустя и этот хан был свергнут и убит последним из сыновей Джанибека - Наурузом.
        Всей этой «занятней»,  - как выражаются русские летописцы,  - не преминули воспользоваться белоордынские ханы. Первый из них, Шейх-Орда, попытавшийся овладеть саранским престолом, был убит, но уже год спустя хан Кидырь оказался счастливее: ему удалось свергнуть Науруза и воцариться в Сарае. Почти все родственники хана Джанибека, включая и жену его, хатунь Тайдулу, были по его приказанию перебиты.
        *Белая Орда, или Ак-Орда, находилась в Зауралье и в среднеазиатских степях, восточнее Золотой Орды. Ею правили потомки старшего брата Батыя, Ичана-Орды.
        Кидырь оказался энергичным и твердым правителем, но порядка в Орде он восстановить не успел, ибо удар обрушился на него с той стороны, откуда он его никак не ждал: уже в следующем, 1361 году, он пал от руки своего собственного сына Темира-ходжи. Последний продержался на престоле всего пять недель. Вокруг золотоордынского трона идет теперь злая резня, и ханы, с неуловимой для историка быстротой, сменяют друг друга. Часто их появляется по нескольку одновременно: они сидят в разных городах, каждый чеканит свою монету, каждый называет себя «великим». Таким образом, со дня смерти Джанибека до Куликовской битвы, то есть за двадцать три года, в Золотой Орде сменилось двадцать девять ханов, имена которых сохранились в истории,  - на самом же деле их было больше.
        На фоне этой кровавой смуты, с начала шестидесятых годов четырнадцатого столетия, в Золотой Орде начинает выдвигаться и приобретать решающую силу темник Мамай, женатый на дочери хана Бердибека. Не будучи по рождению чингисидом, он сам, согласно укоренившимся обычаям, не имел права на ханский престол. Однако, после смерти Темира-ходжи, он становится хозяином положения в большей части Золотой Орды и начинает управлять ею при помощи подставных ханов, которых он возводит на престол и прогоняет, если они обнаруживают непокорность.
        Первым из таких декоративных ханов был уже упомянутый Абдаллах, из династии Узбека. Но почти одновременно с ним появляется и второй «великий» хан - Амурат, из белоордынской династии. Он царствует независимо от Абдал-лаха и Мамая, силы обоих ханов приблизительно равны,  - ни один не рискует решительно выступить против другого. После этого в Золотой Орде, помимо Мамаевых ставленников, утверждается вторая линия ханов, белоордынского происхождения. Когда Амурат пал жертвою очередного заговора, его сменяет по этой линии Азиз-хан, сын Темира-ходжи.
        *Хатунь - титул главной жены великих ханов, в переводе русских летописей - царица.
        **Темник - высший татарский вельможа, командир десятитысячного отряда конницы - тумена.
        Он владеет всем Заволжьем, включая оба Сарая. За Мамаем остаются правобережье Волги, южнорусские степи и Крым Иногда, на короткое время, появляется и третий «великий» хан. Пользуясь общей разрухой, многие улусные ханы и эмиры перестают кому-либо подчиняться и на время также превращаются в независимых правителей. Хорезм, за исключением некоторых окраинных областей, в эту пору совершенно отложился от Орды,  - в Ургенче независимо правил и чеканил свою монету эмир Хуссейн, из династии Суфи.
        При таком положении в Орде татары не имели возможности решительно пресечь наступательные действия литовского князя Ольгерда, который широко пользовался этим для захвата все новых и новых русских земель. Только в 1363 году, после того как он, овладев Киевским и Переяславским княжествами, двинулся на Подолию,  - три ближайших татарских князя, объединив свои силы, выступили против него. Но в сражении на реке Синие Воды они были наголову разбиты, и во всех этих землях Ольгерд посадил на княжение своих сыновей и племянников, которые сразу же перестали платить дань Орде.
        Насколько ослабела к этому времени Золотая Орда, можно судить и по следующему примеру: в 1365 году татарское войско, возглавляемое ханом Тагаем, вторгнулось в Рязанскую землю и врасплох овладело ее столицей. Прежде в таких случаях покорно ожидали, пока татары, пресытившись грабежом, уйдут сами, но теперь против них сейчас же выступили наскоро собранные ополчения князей Олега Рязанского, Владимира Пронского и Тита Карачевского. Битва произошла при урочище Воинове, и в ней татары понесли страшное поражение,  - сам хан Тагай, с небольшим числом нукеров, едва успел спастись бегством. Это была первая серьезная победа, одержанная силою русского оружия над ордынцами.
        За последние четверть века крупные события произошли и в княжестве Рязанском. Едва вступил на престол хан Джанибек, Пронский князь Ярослав Александрович отправился в Орду и потребовал суда над княживший тогда в Рязани Иваном Коротополом, который незадолго до того предательски убил его отца, князя Александра Пронского.
        *Старый Сарай, или Сарай-Бату, выстроенный ханом Батыем, находился близ нынешней Астрахани. Новый Сарай, или Сарай-Берке, ставший столицей Золотой Орды со времени хана Узбека, находился на девяносто верст ниже нынешнего Царицына (Волгограда).
        **Хорезм - среднеазиатское государство, позже известное под назва нием Хивинского ханства. Его столица - город Ургенч, стояла на Амударье.
        ***Нукер - дружинник, служилый дворянин в Орде.
        Джанибек принял сторону Ярослава. Он дал ему ярлык на великое княжение в Рязани и отправил с ним татарское войско, которое изгнало Коротопола из его столицы, после чего на Рязанском столе прочно утвердилась династия Пронских князей. В течение следующих девяти лет там княжили последовательно три брата - Ярослав, Иван и Василий Александровичи, но ни один из них не был долговечен, а уже в 1351 году на великом княжении в Рязани мы видим молодого князя Олега Ивановича, а на Пронском столе - его двоюродного брата, Владимира Ярославича.
        Олег Иванович, удержавшийся на своем престоле более полувека, оказался очень способный и энергичным правителем,  - при нем Рязанское княжество достигает вершины своего расцвета и могущества. Но в лице Пронского князя он всегда имел сильного соперника, которого, к тому же, поддерживала Москва, не желавшая допустить чрезмерного усиления столь опасного соседа.
        Большие перемены произошли и в княжестве Муромском: в 1355 году на Муром внезапно напал князь Федор Глебович, о происхождении которого летописцы не говорят ничего,  - вероятно, это был представитель какой-то боковой ветви муромской династии. Княжившему в Муроме Юрию Ярославичу пришлось покинуть свой город. Оба князя явились на суд в Орду, но, очевидно, здесь у Федора Глебовича заранее были подготовлены сильные позиции, ибо великий хан Джанибек не только дал ему ярлык, но и выдал князя Юрия головой. Князь Федор заточил своего соперника в Муроме, где Юрий Ярославич, так блестяще восстановивший этот город из развалин, в скором времени умер.
        В заключение следует сказать несколько слов о положении в Белой Орде, ибо происходившие в ней события тесно связаны с темой настоящей книги.
        Великий хан Мубарек-ходжа ненадолго пережил своего врага и соперника, золотоордынcкого хана Узбека: он умер в Сыгнаке, в 1345 году. Ему наследовал его старший племянник, хан Чимтай, царствовавший в Ак-Орде до 1360 года. Оставаясь верным своей политике добрососедских отношений
        *Город Сыгнак - столица Белой Орды, стоявшая на реке Сырдарье, примерно в пятистах верстах от впадения ее в Аральское море .
        Часть 1
        Глава 1
        В лето 6874, месяца геннвря в осемнадцатый день, на память святых отец наших Афанасия и Кирила, в неделю промежу говенем, женися князь великий Дмитрей Ивановичь, у князя у Дмитрия у Суждалльского, поял за ся дщерь его Овдотью и бысть князю великому свадьба на Коломне.
    Троицкая летопись
        Первым, как обычно, ударил к ранней заутрене «Лебедь» - невеликий, но ясноголосый колокол Чудова монаcтыря: владыка Алексей, митрополит московский и всея Руси, проживавший в Чудове, был строгим ревнителем благочестия и паству свою любил наставлять к оному не столько слоном, сколь живым примером. Звонари всех храмов московских к этому часу стояли уже на своих звонницах, распетляв вервия колокольных языков и распялив для устойчивости ноги, в ожидании первого удара чудовского «Лебедя».
        Едва лишь проплыл и медленно замер над просыпавшимся городом его неназойливый, но уверенный звук, будто властный голос самого владыки-святителя,  - тотчас отозвался ему царственным басом «Великий Гуд» Успенского собора - лучший из пяти колоколов, отлитый на Московщине знаменитым колокольным мастером Бориской, звонко и радостно ударили ему вслед подголоски от Спаса-на-Бору; словно только и ждал того,  - подстроился «Иван Лествичник», и, разом проснувшись, рассыпались красным звоном все семь колоколов Архангела Михаила. Благовест перекинулся на посад, прокатился по незатейливым деревянным церквушкам Заречья и, замыкая кольцо, от монастыря и монастырю понесся над лесистыми холмами Занеглименья. Торжественным звоном встречая наступающий день, десятки московских храмов разноголосым, но издавна слаженным хором колоколов призывали православный люд к утренней молитве, с коей каждому христианину подобало начинать свои житейские дела.
        *До Петра Великого летосчисление на Руси считались от сотворения мира, которое полагали за 5508 лет до Рождества Христова.
        ** В старину на Руси многим колоколам, особенно славившимся своим звуком, давали собственный имена.
        ***Здесь упоминаются первые каменные храмы, выстроенные в Москве Иваном Калптой: собор Успения Пресвятой Богородицы, церковь святого Иоанна Лестничника, храм Спаса-на-Бору и церковь во имя Архангела Михаила.
        Когда со звонницы княгининого Лазаря над самой головой ахнул и погнал над крышами города свою серебряную волну тенористый «Певун»,  - им самим недавно подаренный жене,  - князь Дмитрий Иванович проснулся. Вставать не хотелось, все тело было налито сладкой ночной усталостью, и с минуту он лежал неподвижно, не открывая глаз. Однако второй удар звонкоголосого «Певуна», к которому дружно пристроился весь набор подзвонных колоколов, окончательно прогнал его сон.
        «Эко поет,  - со смесью досады и восхищения подумал молодой князь.  - Будто тебя самого в небеса уносит! Знал свое мастерство Бориско… Таких колоколов, чай, и в Цареграде еще не бывало!»
        Дмитрий открыл глаза, огляделся и быстро привскочил на постели: он находился не в своей опочивальне, а в тереме Евдокии Дмитриевны, куда тихонько пришел еще до полуночи, когда во дворце все спали. И уже перед самым рассветом, ненароком заснув на мягких пуховиках, не ушел вовремя. Экий срам ему, великому князю, ворочаться теперь к себе в одной рубахе, когда уже звонят к заутрене и кругом ходят люди!
        Он с досадою сел на постели и поглядел на спящую рядом жену. Русые волосы ее пышно разметались по подушке, на матово румяных щеках подрагивали тени длинных пушистых ресниц, высокая грудь мерно вздымалась под кружевною вставкою рубахи. Евдокия Дмитриевна, которой в ту пору едва минуло шестнадцать лет, была так хороша и свежа в этом утреннем сне, что Дмитрий не выдержал: наклонился и поцеловал жену в полуоткрытые, по-детски пухлые губы. Теплая белая рука тотчас выпросталась из-под простыни и мягко обвила его шею.
        * Каменная церковь Воскресения св. Лазаря, построенная в первые годы княжения Дмитрия Донского и входившая в состав хором княгини Евдокии Дмитриевны. Ныне это древнейшая постройка Москвы, сохранившаяся в своем первоначальном виде.
        -  Митюня… князенька мой… Веришь: в самый сей миг снилося мне, что меня ты целуешь!
        -  Вот и сбылся твой сон, лапушка! Только не обсчиталась ли ты, часом, спросонья? Может, не один раз я тебя целовал?
        По лицу Евдокии пробежала улыбка, завихрилась на щеках двумя нежными ямочками. В синих глазах запрыгали веселые бесенята.
        -  Нешто я сказала один? Во сне целовал ты меня, не знаю, сколь долго… Я и счет позабыла!
        -  Ну, коли позабыла, на тебе еще один!., и еще!… Остатние после додам. А теперь пусти… Слышь, к заутрене звонят? Что люди скажут, коли увидят, что я об эту пору отсель выхожу!
        -  А что они сказать могут? Небось не от полюбовницы ворочаешься, а от своей жены.
        -  Оно так, да все же совестно.
        -  А ты послушай у двери: коли ничьих шагов не слыхать,  - разом скочь в сенцы, да и вниз, по лесенке. Нешто тут далече!
        -  Да иного не остается. А ты, чай, не выспалась нопе,  - поспи еще.
        -  Ай не грех?
        -  Тот грех на мне, я его и отмолю. Ну, прощай покуда. Почивай с Богом!
        -  Храни тебя Христос, милый!
        Дмитрий сунул голые волосатые ноги в мягкие чувяки, подошел к двери и прислушался. По ту сторону вес было тихо. Ласково кивнув жене, он быстро вышел в темные сенцы терема и стал спускаться по крутой деревянной лестнице. Первая же ступенька под его погон надрывно заскрипела, что заставило князя мысленно выругаться.
        Он и не подозревал, от какой неприятности избавила его эта голосистая ступенька: услышав наверху скрип, мамка Евдокии, Прасковья Андреевна, из рода суздальских бояр Вышеславцевых, направлявшаяся в терем будить свою княгиню,  - подняла голову и, узнав в полутьме великого князя, в ночной сорочке спускавшегося вниз,  - успела юркнуть под лестницу, прежде чем он ее увидел.
        Когда за Дмитрием закрылась дверь его опочивальни, она тихонько выбралась оттуда, но наверх уже подниматься не стала, а, постояв немного у лестницы, направилась назад, в свою светелку.
        «Эка встреча!  - всю дорогу не переставая улыбаться, думала она,  - Должно, к детям! Видать, крепко любит Дмитрей Иванович нашу княгинюшку! Да и как ее не любить, особливо в такието годы? Ведь ему еще и осемнадцати нету. Ну, ну, не стану ее сегодня тревожить, пускай поспит, сердешная, вволю… Небось в жизни-то еще успеет намаяться».
        Дмитрий с малых лет привык считать себя, прежде всего, воином, а потому ни пышности в одежде, ни обрядности не любил. Тщетно некоторые из ближних бояр ему говорили, что великому князю всея Руси обряжаться самому не пристало: он всегда одевался и раздевался сам,  - разве что от ходьбы по лужам либо на охоте промочит ноги и вечером велит отрокам стащить с себя сапоги.
        Возвратившись, как он думал, никем не замеченный в свою опочивальню, князь сбросил ночную рубаху, натянул просторные, синего сукна шаровары и мягкие татарские ноговицы. Затем несколько раз громко хлопнул в ладоши. Почти сразу открылась боковая дверь, и два отрока, в длинных голубых рубахах, внесли в опочивальню медную лохань и пузатый кувшин с водой. Один поставил лохань на скамью, у окна, другой принялся поливать князю из кувшина.
        Дмитрий мылся не торопясь, с удовольствием растирая студеной водой свой мускулистый торс. Он ростом был высок, ладно сложен, коренаст и крепок. Волосом и глазами черен, лицом смугл, взглядом суров. Густые, сросшиеся над переносьем брови и рано пробившиеся усы увеличивали впечатление этой суровости.
        Окончив мытье, он расставил ноги, низко нагнулся над лоханью и велел отроку вылить остаток воды ему на спину и на голову. Потом принял от другого отрока полотняный, расшитый красным узорцем ручник и вытерся крепко, до жара в коже.
        -  Какой кафтан наденешь, великий государь?  - спросил старший из отроков.
        -  Не надобно кафтана, день будет знойный. Неси белую рубаху да черкасский поясок, с серебром.
        Пока отрок искал требуемое, Дмитрий расчесал костяным гребнем свои густые волосы и подошел к открытому окну. Княжеский дворец стоял на самой возвышенной части кремлевского холма,  - почти вся Москва отсюда была видна как на ладони, и юный государь невольно залюбовался открывшимся перед его глазами видом.
        *Отроками назывались тогда комнатные слуги.
        Прямо у его ног расстилалась обширная площадь, по бокам которой высились белокаменные храмы и, богато изукрашенные резьбой, деревянные дворцы-хоромы московских бояр. Лучи восходящего солнца уже растекались по верхушкам деревьев, румянили круглые маковки церквей и слепящим светом зажигали слюдяные окна высоких теремов; влево, чуть поодаль, громоздились бревенчатые стены Чудова монастыря. А еще дальше, куда ни глянь, выбивались из густой зелени садов крутые, увенчанные крестами вышки бесчисленных деревянных церквей да тускло поблескивали от росы тесовые крыши. Справа, внизу, за новою каменной стеной, по его, Дмитрия, велению опоясавшей Кремль,  - в утреннем мареве несла свои тихие воды Москва-река и слышались крики плотогонов, чаливших к берегу груженные камнем плоты. По замоскворецкой луговне, среди, рощ, перелесков и небольших озер, кучками были рассыпаны деревни и села, а за ними, уходя в бескрайнюю даль, дыбилось необозримое море лесов.
        «Хороша моя Москва!  - с удовлетворением подумал Дмитрий,  - А еще и не такою будет! Пособил бы только Господь с татарвой да с княжьем управиться!»
        Это краткое обращение к Богу возвратило его мысли к действительности: он быстро отошел от окна, надел поданную отроком рубаху, туго затянул пояс и отправился к заутрене.
        Глава 2
        За ранним завтраком у великого князя народу в этот день было немного: человек шесть ближних бояр да его двоюродный брат, Серпуховский князь Владимир Андреевич, со своим боярином-воеводой Акинфом Шубой.
        Юный князь Владимир, которому в ту пору не было и шестнадцати лет, ростом был высок, почти как Дмитрий, но худощавая фигура его сохраняла еще мальчишескую угловатость. Заметно было, что он старается держать себя солидно, как подобает взрослому и, к тому же, важному удельному князю. Но это ему не всегда удавалось,  - особенно в те минуты, когда взгляд его больших серых глаз, с чисто детской преданностью, почти с обожанием, останавливался на мужественном лице Дмитрия.
        *Князь Владимир Серпуховский за Куликовскую битву получившей прозвание Храброго, был внуком Ивана Калиты от его младшего сына Андрея.
        Перехватив один из таких взглядов, Дмитрий Иванович, тоже очень любивший своего двоюродного брата, ласково ему улыбнулся. Ему вспомнилось, как началась эта дружба, неразрывными узами связавшая их на всю жизнь.
        Владимиру Андреевичу, родившемуся уже после смерти своего Отца, было всего пять лет, когда умер его старший брат Иван и к нему перешло Серпуховско-Боровское княжество,  - важнейший московский удел, сохранявший еще, по отношению к Москве, значительную долю самостоятельности. Разумеется, за младенца Владимира всеми делами княжества правила группа бояр, которая,  - пользуясь сначала слабостью великого князя Ивана Кроткого, а потом неустойчивым положением его малолетнего сына Дмитрия,  - весьма мало считалась с Москвой и даже начала склоняться на путь открытого соперничества с нею.
        Так прошел десяток лет. Когда Дмитрий Иванович закончил борьбу с Суздальскими князьями и утвердился на великокняжеском столе, он уже отчетливо сознавал, что власть его не будет прочной, пока Москва окружена кольцом удельных княжеств, признающих эту власть в лучшем случае на словах, на деле же сохраняющих полное самоуправление. Необходимо было добиться, безоговорочного подчинения себе соседних князей, и притом немедленно: перед Дмитрием уже выросла угроза неминуемого столкновения с Тверью, за спиной которой стояла враждебная Москве Литва.
        Быстрыми и решительными действиями он, с помощью вооруженной силы, но почти без кровопролития, добился полного повиновения князей Ростовского, Ярославского, Стародубского и Муромского, а затем, с полгода тому назад, вызвал в Москву Серпуховско-Боровского князя, для переговоров и подписания ряда.
        Серпуховские бояре, сопровождавшие в этой поездке Владимира Андреевича, наставляли его «стоять на своем праве крепко и перед Москвою на послаб не идти». Замкнутый юноша, казавшийся своему окружению покорным в недалеким, но обыкновению слушал молча и не возражал. Но велико было разочарование бояр, когда, после недолгой беседы с глазу на глаз с Дмитрием, Серпуховским князь решительно заявил, что готов не только признать себя его «братом молодшим», но и «служить ему, великому государю, по доброй воле, без ослушания и в службу ему, когда надобно будет, войско свое и бояр и слуг посылать. А кто ему, брату моему старшому, будет ворог, тот и мне ворог, а кто ему будет друг, тот и мне друг». Кроме того, он отказался от права самостоятельных сношений с Ордой и дань ей обязался вносить через Московского князя.
        *Ряд - договор.
        Когда ряд был подписан, Дмитрий Иванович подошел к Владимиру и крепко его обнял.
        -  Ну, Владимир Андреевич,  - задушевно сказал он,  - спаси тебя Христос! Годами ты молод, а разумом мудр,  - сразу постиг, что не для моего возвеличения, а для пользы общей матери нашей - Руси это надобно! Отныне я тебе друг навеки и чего хошь для тебя не пожалею.
        -  А мне иного и не надобно, братец! Вот разве одно: отцовы хоромы тут минувший летом пожар спалил, так дозволь поставить новые поближе к твоим, ибо наперед мыслю я в Серпухове оставить наместника, а самому жить в Москве, дабы лучше служить тебе.
        -  То мне еще одна радость! Сего же дня выбирай себе место, где пожелаешь. Дам тебе лесу, плотников и иных умельцев. Станем жить вместе, и во всем ты мне будешь первым поможником!
        Так родилась эта крепкая дружба двух русских князей, обессмертивших свои имена перед потомством. Дружба, плоды которой тринадцать лет спустя вкусила вся Русь на Куликовом поле.
        Вслед за Владимиром Серпуховским подобные же договоры вскоре подписали с Москвой и другие удельные князья: Белозерский, Тарусский, Оболенский, Моложский, Дмитровский и Углицкий,  - правда, далеко не все так охотно, как Владимир Андреевич. Таким образом, в руках Дмитрия оказались теперь все русские княжества, не захваченные Литвой, за исключением двух самых крупных: Тверского и Рязанского, с которыми еще предстояла тяжелая и длительная борьба.
        «Ништо, и с этими управлюсь,  - подумал Дмитрий, в памяти которого промелькнули сейчас все эти дела и события,  - а там, коли пособит Господь, и Орда свое получит!»
        Дмитрий Иванович оглядел сидевших за столом и остановился взглядом па румяном, излучающем здоровье лице боярина Гаврилы Андреевича Кобылипа, более известного всей Москве под прозвищем Гавши, который в эту минуту трудился над огромным кускам копченого окорока.
        -   Ну, как твой постоялец, Гавша Андреич?  - спросил князь.  - Еще не вошел в разум?
        -  Будто нет,  - ответил боярин, еле ворочая языком в набитом рту.  - Вчерась снова кричал, что станет жалиться на твое самоуправство хану,
        -  Ну, коли так, пусть еще сидит,  - промолвил Дмитрий.  - Да гляди, чтобы какой нужды либо лишнего утеснения ему не было и боярам его тож. Но караулить всех крепко и держать розно, чтобы и рои еж собой не сносились,  - добавил он.
        -  Не нажить бы тебе с ним беды, Дмитрей Иванович,  - после короткого молчания промолвил боярин Иван Вельяминов, статный мужчина лет тридцати, с русыми вьющимися волосами и с лицом редкой, почти ангельской красоты.  - Добром его не отпустишь,  - все одно тебя к тому принудят.
        -  Кто это меня принудит?  - вспыхнул Дмитрий.
        -  А хотя бы и хан.
        -  Не вельми боюсь и хана, Иван Васильевич. Не те времена! Ноне ханов, к тому же, двое: коли один за него пойдет, другой беспременно на мою сторону станет.
        -  Окромя ханов, есть еще и Ольгерд Гедиминович. Не забудь, он Михаиле Александровичу зятем доводится, он же ему и тверской стол добыл. Нешто теперь он его в беде оставит?
        -  За то и держу Михаилу в нятьи, чтобы от той дружбы с ворогом Руси отрекся. Пускай мне крест поцелует, и разом ему дорога скатертью!
        -  Не поцелует он тебе креста, Дмитрей Иванович. Не такой он человек!
        -  И я такоже мыслю, что ноне еще не поцелует. Вот и пусть сидит! Мне и то на руку.
        -  Нешто думаешь его до смерти держать? Все одно отпустить придется.
        -  Зачем до смерти? Мне его надобно подержать, доколе мы вежи завершим и войско я соберу. Ведь ежели его сейчас ослобонить, он враз на нас Литву наведет, а мы к тому не готовы.
        -  По мне тоже пускай сидит,  - вставил князь Владимир Андреевич,  - хотя бы уж того ради, чтобы не помыслил, будто мы его дюже страшимся!
        *Держать в нятьи - удерживать силою, под арестом.
        ** Вежи - башня.
        Речь за столом шла о Микулинском князе Михаиле Александровиче, который полгода тому назад, при помощи Литвы, овладел великокняжеским столом в Твери, отобрав его у дяди своего, Василия Михайловича Кашинского, бывшего ставленником Москвы.
        Около двух месяцев тому назад Дмитрий Иванович, по совету митрополита Алексея, позвал его в Москву, дабы полюбовно договориться об отношениях между ними и упрочить мир. Михаила Александрович это приглашение принял и прибыл в Москву в сопровождении своих ближайших советников и слуг. Встречен он был с подобающим почетом, но на первом же совещании отношения резко обострились: Дмитрий Иванович настаивал на том, чтобы новый великий князь Тверской признал себя его «молодшим братом» и поцеловал ему крест, как государю всея Руси. Михаила Александрович, рассчитывавший на поддержку Ольгерда, наотрез отказался. Он соглашался жить с Москвой в ладу и в мире, но на основах полного равенства.
        В пылу разгоревшегося спора он заявил, что великое княжение над Русью по праву принадлежит его роду и что Московские князья, наводя на Тверскую землю татар, оттягали это право «великими неправдами, воровством и кровью». Взбешенный Дмитрий ответил, что сам Михаила Александрович, с помощью лютого врага Руси - Ольгерда Литовского, воровским образом отнял тверской стол у князя Василия Кашинского и что в этом деле он, Дмитрий, как старший из русских князей, принимает на себя обязанности третейского судьи. Он велел тут же взять Михаилу Александровича и «держать его в нятьи, доколе ему, великому князю Московскому и всея Руси, крест не поцелует, либо вернет тверской стол Кашинскому князю, который всегда был Москве другом».
        -  Сдается мне, только, что с вежами да со сбором войска надобно нам весьма и весьма поспешать,  - негромко, но значительно промолвил младший брат Гавши, боярин Федор Кошка. Это был еще молодой белокурый человек, с мягкими вкрадчивыми движениями, круглолицый и гладкий, при одном взгляде на которого становилось попятным - почему получил он такое прозвище.
        *Михаил Александрович был сыном, а Василий Михайлович - братом великого князя Тверского, Александра Михайловича, в 1339 г. казненного в Орде по проискам Ивана Калиты. Первый из них получил в удел город Никулин, а второй - Кашин.
        -  Мы времени и так не теряем,  - ответил Дмитрий, а почто еще сверх того поспешать?
        -  Не нагрянул бы кто выручать Тверского князя, прежде нежели мы того ждем.
        -  Кому нагрянуть? Мы всех тверичей караулим крепко и за ними глядим во сто глаз. Упредить они никого не могли.
        -  Сами-то не могли, ан, может, другие им услужили.
        -  Окстись, Федор Андренч! Кто бы решился такое содеять?
        Небось у Михаилы Александровича есть и в Москве доброхоты,  - не сразу ответил Кошка, бросив косой взгляд на Ивана Вельяминова.  - Нешто не могли они снарядить гонца, хоть к Ольгерду?
        -  Али ты чего знаешь?
        -  Кабы знал, не таил бы… Сказываю только, что могло такое быть.
        Дмитрий замолк и нахмурился. Слова Кошки его встревожили. Торопливо закончив трапезу, он резко поднялся, коротко помолился на образа и приказал:
        -  Упредить Свибла, Федьку Беклемигаа и иных предстателей, чтобы были на местах. До полдника сам обойду все вежи и погляжу, как идут работы.
        *Предстателями летопись называет руководителей строительных работ по возведению каменного кремля, ответственных перед князем.
        Глава 3
        Первое упоминание о Москве мы находим в летописях под 1147 годом, в связи с тем, что там состоялась встреча двух князей - союзников: Юрия Долгорукого и Святослава Новгород-Северского. С этого года и ведется официальная история нашей древней столицы. Но самое возникновение тут населенного пункта, может быть, прежде носившего иное название, с полным правом следует отодвинуть значительно дальше в глубину веков.
        Доподлинно известно, что еще до прихода сюда князя Юрия Долгорукого на месте Москвы стояло большое село, принадлежавшее суздальскому боярину Степану Кучке. Еще раньше того здесь находился городок славянского племени вятичей, покоренных Владимиром Святым. Городок этот возник не позже девятого века, о чем свидетельствуют обнаруженные при раскопках предметы быта, украшения и монеты. Среди последних найдены были арабские дирхемы первой половины девятого столетия, и это доказывает, что население существовавшего здесь города уже тогда вело какие-то торговые отношения с Востоком. Но и это не было началом Москвы: те же раскопки обнаружили в западной части нынешнего Кремля остатка нескольких родовых городищ, относящихся к шестому веку. И, наконец, археологи установили, что человек облюбовал это место для поселения еще в эпоху каменного века, за три тысячи лет до Рождества Христова, и с той поры здесь, по-видимому, никогда не угасал очаг какой-то оседлой жизни.
        *Слово «Москва», по одной версии, на языке некогда обитавших тут финско-угорских племен означало «мутная вода», по другой - «медведица».
        Для наших отдаленных предков и их предшественников кремлевский холм являлся исключительно удобным местом для поселения: от вражеских набегов он был надежно защищен омывающими его с трех сторон реками - Москвой и Неглинной, множеством непроходимых болот и дремучими лесами, раскинувшимися на сотни верст вокруг. Истории известны случаи, когда шедшее на Москву неприятельское войско сбивалось в этих лесах и не могло обнаружить города.
        В то же время местность изобиловала всевозможной дичью и ценнейшими породами пушных зверей, меха которых являлись тогда основой меновой торговли. Реки были полны рыбой и служили удобными путями сообщения, а климат и почва были благоприятны для земледелия. Все это обеспечивало редкому населению края спокойную и сытую жизнь, что очень скоро стало известным и в южнорусских княжествах. Уже в XI-XII веках крестьяне из Киевской Руси, жестоко страдавшие от непрекращающихся междоусобий своих князей и от частых набегов стенных кочевников,  - усиленно начали переселяться на север, в Суздальскую землю, и это - в совокупности с другими, отмеченными выше преимуществами,  - предопределило перенесение сюда в дальнейшем и великокняжеской столицы.
        Юрий Владимирович Долгорукий,  - первый из великих князей решившийся пренебречь Киевом ради Суздальской земли,  - за какую-то провинность отобрав у боярина Кучки его москворецкие угодья, сразу же оценил все удобства этого места и основал здесь городок, который в 1156 году был обнесен прочным бревенчатым тыном и превратился в небольшую крепостцу, охранявшую подступы к Суздальскому княжеству. Очевидно, городок рос и развивался быстро, ибо уже в 1237 году, во время нашествия Батыя, летопись отмечает, что при взятии Москвы татарами здесь были разрушены многие монастыри и церкви.
        В 1271 году вновь отстроившаяся Москва впервые становится столицей небольшого удельного княжества, доставшегося младшему сыну Александра Невского - Даниилу. При его сыновьях - Юрии и, главным образом, Иване, получившем прозвание Калиты, начинается быстрый рост Московского княжества, которое, в силу личных качеств своих князей и исключительно выгодного географического положения, превращается а центр объединения русских земель. Только лишь за годы княжения Ивана Даниловича территория этого княжества увеличилась в семь раз.
        Калита значительно расширил свою столицу и обнес ее новыми стенами, а с восточной, незащищенной реками стороны окопал глубоким и широким рвом.
        Городские стены, по обычаю того времени, были сделаны из огромных, вплотную приставленных друг к другу срубов-клетей, сложенных из дубовых бревен аршинного диаметра и заполненных внутри землею и щебнем. В вышину они имели более пяти сажень, а в толщину около двух. В промежутках между возвышавшимися над стеной глухими и проездными башнями, по внешней ее кромке, тянулось прочное «заборало», то есть забор из толстых дубовых горбылей, с прорезанными в нем бойницами. Эти укрепления были, по своему времени, настолько сильны, что превращали Москву в почти неприступную крепость.
        Много внимания Иван Калита уделил и внутреннему благоустройству города: он построил здесь первые каменные здания, значительно расширил посад и ремесленные слободы. В это же время в Москве появились первые бревенчатые мостовые и водопровод,  - очевидно подававший воду в великокняжеский дворец и на митрополичий двор,  - о чем свидетельствуют остатки труб, обнаруженные при раскопках рядом с фундаментом деревянных стен Ивана Калиты.
        Летом 1365 года большая часть города была уничтожена страшным пожаром. И хотя исполинские стены Кремля не полностью сгорели, а лишь обуглились,  - великий князь Дмитрий Иванович, знавший, что ему придется много воевать и что его столице предстоит выдержать не одну осаду, решил строить новые стены, впервые в истории северной Руси сложенные из камня.
        *Калита значит - денежный мешок, кошель.
        У князя Дмитрия решения быстро проводились в жизнь: он хотел приступить к постройке уже а следующем году, но тому помешали два непредвиденных обстоятельства: эпидемия чумы, стоившая Москве множества жизней, и разграбление Нижнего Новгорода новгородскими ушкуйниками, наделавшее великому князю немало хлопот. Однако уже с осени начали возить в Москву камень для кладки стен. Сплавляли его по реке, на плотах и баржах, по-видимому, из подмосковного села Дорогомилова, где были обнаружены богатые залежи белого известняка, от которого новая Москва и получила свое название Белокаменной. С весны 1367 года приступили к возведению крепостных стен, и летом следующего года они были в основном закончены,  - оставалось лишь достроить некоторые башни и ворота.
        Такой срок для столь грандиозного, по тем временам, строительства может показаться неправдоподобно коротким. Но сомневаться в нем не приходится, ибо и начало и конец постройки отмечены в летописях. Не говоря уж о том, что надвигающиеся события заставляли князя Дмитрия очень торопиться с укреплением своей столицы и для этого имелись и все технические возможности.
        Вопреки укоренившемуся мнению в средневековой Руси не было недостатка в опытных мастерах и строить умели быстро. Дубовый кремль Ивана Калиты был выстроен всего за полгода; храм Архангела Михаила в Москве был полностью закончен менее чем за год. Кстати, это доказывает, что каменная кладка отнюдь не была, даже в северной, лесной Руси, чем-то новым и неизвестным, и все разговоры о том, что Дмитрий Донской при постройке своего кремля пользовался мастерами-иноземцами, лишены какого-либо основания.
        Среди строителей этого кремля летописи не отмечают ни одного иностранного имени, но зато называют несколько русских. Именами этих строителей первоначально были названы многие отдельные части постройки: так, например, Спасские ворота прежде назывались Фроловскима, а Троицкие - Пешковыми; были башни - Свиблова, Беклемишева, Собакина, Тимофеева и т. д.
        *Ушкуйниками называлась новгородская вольница, на больших ладьях - ушкуях отправлявшаяся по рекам в дальние края, для грабежа и открытия новых земель. За этот набег Дмитрий Донской заставил новгородских старшин уплатить 8 000 р. серебром, что по тем временам было огромной суммой.
        ** Некоторые ошибочно считают, что слово «кремль, происходит от „кремень“. Это не так, ибо кремлями первоначально назывались именно деревянные укрепления. Назвааие это идет от слова „кремь“ - так на севере и до сих пор называют строевой хвойным лес.
        Достоверно известно и то, что каменные храмы Ивана Калиты были выстроены без всякой иностранной помощи,  - своими владимирскими и псковскими зодчими и мастерами. И в качестве образцов были взяты не византийские, а наши древние новгородские каменные церкви, архитектурный стиль которых позже был усвоен и Суздалем. По внешнему виду это были не очень затейливые, обычно квадратные здания, с двумя-тремя выступающими стенными полукружиями для алтарей; наверху - круглый «барабана, увенчанный главным куполом.
        Но в Москве к этому уже добавляются некоторые местные архитектурные особенности: вместо суздальских круглых арок, над порталом и окнами, здесь сооружают стрельчатые, по стенам идет несколько горизонтальных лепных поясов. с узорами, напоминающими русскую резьбу по дереву, а верх увенчан полукруглыми «кокошниками». Внутри эти церкви были отделаны мраморными плитами и цветной майоликой, а несколько позже - греческими и русскими мастерами расписаны стенной живописью.
        Сооружение такого храма обычно заканчивалось за один строительный сезон.
        Глава 4
        В лето 6874 князь великий Дмитрей Ивановичь, погадав с братом своим, князем Володимером Андреевичем Серпуховьским и со всеми бояры, замыслил обновить град свой и тое же зимы повезли бел камень к городу. И заложил град Москву камен и начаша делати безпрестанно, и что задумаша то и совершиша город Москву стенами чюдными оградил.
    Московская летопись
        Когда Дмитрий Иванович, сопровождаемый князем Серпуховским, вышел на крыльцо, намереваясь пуститься в обход кремлевских укреплений, к нему подошел рослый молодец лет двадцати, с темными вьющимися волосами, чуть курносый и веселоглазый. Это был его любимец и товарищ детских забав, Михаиле Бренко, позже боярин и воевода.
        -  Тут, княже, прибег до нас какой, не ведаю, человек из Литовской земли. По роду не наш, не русин, но, видать, муж знатный, и с ним много слуг,  - доложил он, указывая Рукой на кучку спешившихся у крыльца всадников, снявших Шапки при виде великого князя.
        -  А чего ему надобно?  - спросил Дмитрий, оглядывая приезжих и останавливаясь взглядом на стоявшем впереди других невысоком коренастом человеке средних лет, с бритым подбородком и висячими рыжими усами. Он был одет в темно-зеленый кунтуш и высокие сапоги со шпорами; на поясе висел тяжелый клыч в малиновых ножнах, отделанных серебром.
        -  Сказывает, что служить тебе приехал.
        -  Пусть подойдет. Да покличь толмача Ачкасова,  - добавил Дмитрий, не знавший иных языков, кроме русского.
        -  Не надобно. Дмитрей Иванович: он по-нашему разумеет добро.
        -  Ну, зови.
        По знаку Бренка приезжий витязь неторопливо поднялся на крыльцо и остановился перед князем.
        -  Челом тебе, княже великий,  - с сильным иностранным выговором, но довольно правильно произнес он, низко кланяясь и касаясь пола зажатой в руке меховой шапкой.
        -  Будь здрав, человече! Сказывай, кто таков и отколе прибыл?
        -  Зовусь я ныне Яном, а прозываюсь Драницей, великий государь. Прибыл же сюда из Литвы, дабы служить тебе, коли будет на то твое милостивое соизволение.
        -  Ты что же, литвин?
        -  Нет, княже, я из старого борусского роду и был средь тех, кои не захотели покориться немцам и ушли в леса. Мы бились за землю свою и за волю, доколе можно было, но что сделает горстка безоружных людей супротив одетых в железо рыцарей и их каменных замков? Нас ловили, как диких зверей, а поймав, предавали лютым казням. И ныне, кто уцелел, ушли в Литву либо к ляхам. А я пришел к тебе, великий государь.
        -  Почто же и ты в Литве не остался? Чай, вы с литвинами одной крови.
        -  Покинув землю отцов, я приехал в Литву, княже, и три лета прослужил в войске у князя Ольгерда, ожидаючи, что поведет он нас на немцев. Но увидел, что у него не то на уме: он воюет русские земли и тем лишь пособляет проклятым рыцарям. Потому и хочу тебе служить.
        *Клыч - род кривого меча.
        *Боруссы, или пруссы,  - племя, родственное литовскому, населившее нынешнюю Пруссию и почти полностью истребленное рыцарями Тевтонского ордена.
        -  Где же ты по-нашему научился?
        -  Да у Ольгерда ж. Почитай, у него все войско по-русскому говорит.
        -  Так… А тебе, часом, не случалось видеть у немцев самопалы либо арматы огненного бою?
        -  Случалось, княже. Однова мы у рыцарей такую армату отбили, и я добре разглядел, как она сделана.
        -  И выпалить из нее сумеешь?
        -  Сумею, государь, коли огневое зелие будет.
        -  Вот это добро! Такой человек мне надобен. Мыслю и я невдолге завести в своем войске арматы,  - тогда поставлю тебя учить людей огненному бою, а покуда тебе и иное дело сыщется. Коли будешь мне верен и к службе окажешься усерден,  - на меня не посетуешь.
        -  Челом тебе, княже великий!
        -  Челом, челом… У нас говорят: спаси Бог либо спаси Христос! Да ты какой веры? Чай, вы, боруссы, язычники?
        -  Народ наш молился своим богам и наивыше всех чтил мать-землю Жемину да бога войны Натримпа. Рыцари нас обращали в христианство силою, но когда покинули нас наши боги и уразумели мы суть новой веры,  - стали принимать ее и сами, без понуждения. И я принял.
        -  За это хвалю. В чем же, однако, уразумели вы суть Христовой веры?
        -  В том, княже, что кому нет удачи на этом свете, будет удача на том. И поелику немцы нас мучают здесь, на земле, мы их будем мучать в жизни вечной,  - убежденно ответил Драница.
        Услышав такое рассуждение, смешливый Бренко прыснул в кулак. Улыбнулся и Дмитрий.
        -  Ну, это вы того,  - промолвил он.  - У нас не так. Немцы хотя и христиане, но еретики, и за то самое их бесы в аду и без вас намучают. А ты, коли хочешь служить мне, изволь креститься в нашу, православную веру.
        -  Воля твоя, великий государь,  - покорно ответил Драница.
        -  Ну то-то… Был ты Яном, у нас станешь Иваном. А по родителю как ты зовешься?
        -   Отец мой по имени был Гримонт, княже великий.
        -  Похоже на Григория. Стало быть, у нас будешь зваться Иваном Григорьевичем. Ты, Миша,  - обратился князь к Бренку,  - устрой его покуда у себя, да скажи отцу Мефодию, чтобы его скорее окрестил. А там поглядим, где ему поместье выделить и к чему приставить.
        *Огневым зелием назывался порох.
        Подойдя к главным, Боровицким воротам, получившим это названии от некогда дремучего, а теперь уже сильно поредевшего соснового бора, подступавшего здесь вплотную к городу,  - Дмитрии Иванович поднялся на венчавшую ворота башню и осмотрелся кругом.
        Десятки раз уже глядел он отсюда на новые, вырастающие вокруг его столицы укрепления,  - радостно было глядеть,  - и имеете со стенами в сердце его вырастала затаенная гордость собой: ведь это его воля подняла тысячелетиями лежавший в земле камень и превратила его в неприступную белокаменную твердыню!
        Но сегодня ему пришла и другая мысль: да, все это создано его велением, но люди-то каковы! Ведь не минуло и полутора лет с того дня, как заложил он в основу этих укреплении первый камень, а сейчас погляди: вьется вокруг города пояс высоченных каменных стен, коих не сокрушить никакому ворогу! Снизу они много толще, но и по самому верху можно без боязни гнать на двух тройках рядом. И все это поднято руками своих, владимирских мастеров, по расчетам и указаниям не заморских зодчих, а своих же, русских. Отколе только взялись! Вот хоть бы Федька Беклемиш: на вид куда увалень, а оказался ума палата и в работе горел! Эн какую, башню вымахал! И бояре его пожалую… А Тимоха Векшин: пришел в лаптях, на вид лядащий, попервых работал как все, а ныне такого умельца хоть и в Цареград не стыдно. Этого деньгами одарю да вотчиной,  - в бояре он рылом невышел… Да, башковит русский народ и руки у него золотые! Чего бы только он не достиг, кабы дать ему единую разумную волю да сбросить с его богатырских плеч постылый
татарский гнет! И я его сброшу!  - уверенно подумал Дмитрий.  - Братьев родных не пожалею, коли станут мне в том помехой! Непокорное княжье буду давить как вшей, землю стану есть, а сброшу! Инако не достоин я перед Богом княжить над таким народом!
        Спустившись с башни, Дмитрий, со своими провожатыми, двинулся по верху стены на восток, вдоль речки Неглинной. Здесь все каменные работы были закончены, и сейчас плотники, между идущими но внешнему краю стены массивными каменными зубцами, прилаживали толстые дубовые щиты - «заборалаа, с проделанными в них скваясшши. Чуть поодаль, с внутренней стороны укреплений, сотни две обнаженных по пояс рабочих в облаке пыли рушили кусок деревянной стены старого кремля. Чтобы не оставлять город без защиты, на случай всегда возможного нападения,  - ее сносили по частям, по мере того как сажень на двадцать впереди вырастала новая каменная стена, охватывающая, таким образом, гораздо более обширное пространство.
        Сильно обгоревшие и трухлявый бревна старой стены выкатывали крючьями на берег и спускали в реку; те, которые сохранялись лучше,  - тут же шпили на доски и на дрова. Все прочее шло на забутовку новой стены, которая хоть и строилась из другого материала, но по старому способу: С двух сторон, на крепком растворе извести, клали облицовку из толстых, грубо обтесанных каменных плит, а промежуток заполняли землей и щебнем.
        Около Курятных ворот великого князя встретил главный предстатель, боярин Федор Андреевич Свибло, руководивший всем строительством. До начала этой постройки во всей Москве никто не догадывался, что под скромной внешностью этого немногословного сорокалетнего человека скрывается талантливый самородок, Бог весть откуда и какими путями почерпнувший твои обширные познания, которым мог бы позавидовать не один прославленный зодчий.
        Два года тому назад, когда боярская дума решала - как строить новый кремль и в каких землях искать умельца, способного руководить его постройкой, разгорелся жаркий спор: одни стояли за Византию, другие хотели строить по образцу немецких каменных крепостей-замков и звать зодчего немца. И тогда, неожиданно для всех, поднялся не любивший споров Федор Свибло.
        -  А на что нам немцы да греки?  - негромко промолвил он.  - Нешто у нас своих образцов мало? Вон, хотя бы каменный кремль во Пскове: почитай, три века уже стоит, и досе не сумели его взять те самые немцы, у коих вы теперь учиться хотите. Да и в Изборскс не хуже. Есть и в иных заходных городах наших. И все те кремли ставлены своими, русскими людьми.
        Бояре подняли было Свибла на смех, но Дмитрию Ивановичу его слова пришлись по душе.
        *Скважня - бойница.
        -  Псковской кремль и вправду неплох,  - сказал он,  - да ведь надобно суметь такой сделать!
        -  Еще и получше сделаем. Без немцев и без греков, своими, русскими руками да умом.
        -  Ты, что ли, сделаешь?  - насмешливо спросил старый боярин Босоволков.
        -  Хоть и я,  - спокойно ответил Свнбло.  - Поеду во Псков и в иные каменные русские города, все обсмотрю и обмерю, я выстрою не хуже, ежели великий князь повелит.
        Бояре зашумели. Дмитрий был в нерешительности, но митрополит Алексей, перед словом которого привыкли склоняться все, неожиданно поддержал Свибла, и это положило конец спорам. Через несколько дней Федор Андреевич выехал во Псков и в Изборск, а младший его брат Александр - в Старую Ладогу и в Порхов, для изучения тамошних каменных крепостей. Вернувшись несколько месяцев спустя, с подробными записями и чертежами, они стали во главе строительства, многое еще додумали от себя и полностью оправдали оказанное им доверие. Новый кремль получился на славу, и Москве теперь не страшна была никакая осада.
        -  Ну что, Федор Андреевич,  - спросил Дмитрий, когда боярин подошел и отвесил ему положенный поклон,  - когда мыслишь управиться?
        -  К осени управимся, княже,  - ответил Свибло.  - Не много уже и осталось: с полуночной стороны, от самых Боровицких ворот, все башни выведены доверху; в Беклемишевой осталось лишь свести верх, Шешков свою тоже кончает. Более иных поотстала Фролова, да вот ведем теперь две нововых, глухих, что ты велел добавить со стороны Москвы-реки.
        -  А Собакина как?
        -  Тимоха ее завершил. Ноне леса убирают.
        -  А ну, пойдем глянем.
        Собакина башня стояла возле оружейного двора, в северовосточном углу неправильного четырехугольника, образуемого стенами нового кремля. Несколько выступая из стен наружу, для удобства стрельбы, она представляла собой массивное круглое сооружение, с выходящими на все стороны бойницами и плоской крышей, увенчанной по краю каменными зубцами.
        Не доходя до нее шагов десять, Дмитрий остановился и обшарил ее сверху донизу внимательным, изучающим взглядом. Добрая работа! Камни тут подобраны один к одному и обтесаны гладко, будто выструганы. А оттого и вся башня кажется легче и стройней, чем другие.
        *Полуночной сторонойназывался север, полуденной - юг
        Из ближайшей бойницы высунулась взлохмаченная русая голова на тонкой журавлиной шее и озабоченно поглядела наверх, где в это время здоровенный рабочий, с трудом удерживаясь на оголенных стропилах, готовился спускать тяжелую, заляпанную известью лесину.
        -  Эй, Кострома! Убьешьси!  - хриплым голосом закричала голова,  - Обвяжись, дурило, веревкой, да за зубец! С черта вырос, а все глупой, как дите!
        Заметив внизу великого князя, голова мигом втянулась в бойницу, а через минуту из башни показался и поспешно направился к Дмитрию и сам ее обладатель, мастер Тимофей Векшин. Вначале ему была поручена постройка другой башни, на восточной стене Кремля. Но когда сын боярскийИван Собака, строитель угловой и наиболее ответственной башни, получившей его имя, сорвался со стены и поломал обе йоги,  - Векшин был переброшен сюда и много раньше, чем ожидали, завершил постройку.
        -  Будь здрав, Тимоша,  - приветливо сказал Дмитрий Иванович.  - Добрую башню ты вывел! Спаси тебя Христос, а я твоей службы не забуду.
        -  Рад служить тебе, великий государь,  - земно кланяясь, ответил Тимоха.
        -  Все закончил?
        -  Все, княже. К вечеру леса уберем.
        -  Тебе от меня двадцать и пять рублев, а ватаге твоей пять ведер крепкого вина и день роздыху. Теперь ворочайся на свою старую башню и там потрудись тако же. Как ее завершишь,  - еще тебя награжу.
        -  Благодарствую, великий государь, спаси тебя Господь! А я послужу тебе, доколе живота хватят.
        Дмитрий вошел в башню и по крутой каменной лестнице поднялся на ее плоскую крышу. Прямо перед ним развернулся неохватный вид на холмистое, покрытое лесами Занеглименье, с разбросанными там и сям селами и монастырями; справа раскинулся заторопившийся в зелени обширный московский посад, отделенный от города широким рвом, идущим вдоль восточной стены Кремля. От столицы во все стороны разбегались дороги: тверская, дмитровская, ярославская, владимирская, ордынская, серпуховская… Сколько их!
        «Вот ежели бы воспарить птицею да поглядеть сверху на мою Москву,  - подумал Дмитрий,  - не иначе, она бы звездою представилась: дороги от нее, что лучи, и вдоль каждой тянутся по обе стороны избы, аж до самого леса! А придет: время, и сольются все те лучи в один круг-солнце, и всей Руси светить оно станет!»
        *Детьми боярскими тогда называли служилых дворян.
        Спустившись вниз, Дмитрий зашагал дальше, по восточной стене, не задерживаясь, миновал уже законченную Никольскую башню и остановился у Фроловых ворот, находившихся в средней части этой стены. Со стороны посада, прямо перед ним, расстилалась площадь торговых рядов(нынешняя Красная площадь), окаймленная несколькими деревянными церквами; в глубь кремля, к государеву дворцу, вела отсюда довольно широкая, мощенная бревнами улица. У моста, перекинутого через ров, стояло с полсотни груженых телег,  - там шла толкотня и неразбериха, в воздухе висела крепкая ругань: узкие ворота пропускали лишь по одной телеге, к тому же то и дело; надо было останавливать их движение, чтобы выпустить едущих из города. Поглядев с минуту на всю эту кутерьму, Дмитрий нахмурился.
        -  Это негоже,  - обратился он к боярину Свиблу,  - В сей стене беспременно надобно еще ворота пробить. Либо под]Никольской башней, либо под Тимофеевой. А то и под обоими. Глянь, что деется!
        -  Истинно надобно, княже,  - ответил боярин,  - да ведь ты дюже торопил с постройкой, а ворота да мосты много времени отымают.
        -  Ништо, коли надо, так надо. Управились мы быстрей, нежели я мыслил, а без вторых ворот тут беда. Ставь их у Тимофеевой башни, поелику она еще не завершена. Спереди, на случай чего, выведи каменный заслон и за ним ломай стену.
        -  Сделаю, Дмитрей Иванович.
        -  Ныне Тимоха со своею ватагою снова сюда перейдет, они эти ворота борзо сробят. А Фрол где?
        -  Должно, внизу, в проезде, ворота навешивает. Спустившись со стены, Дмитрий вошел под округлые своды проездной башни. Здесь человек двадцать рабочих, обливаясь потом и с трудом удерживая на весу створку железных ворот, толщиною в вершок,  - только что отлитых взамен временных, дубовых,  - старались навесить ее на огромные, вмурованные в стену крючья. Высокий и толстый человек в расстегнутом кафтане, зычно покрикивая, руководил их движениями. Это был предстатель Фрол Беклемиш. Увидев князя, он тотчас подошел к нему с низким поклоном.
        -  Ты, Фрол, что-то от других поотстал,  - строго сказал Дмитрий.  - Гляди, твоя башня лишь наполовину сделана, а Тимоха свою ныне закончил.
        -  Так ведь у Тимохи глухая башня была, княже, а моя проездная! Нешто это одно?  - оправдывался Фрол.  - К тому еще, тута непрестанно туды-сюды ездют, и то мне в работе великая помеха.
        -  Потому с тебя столько, как с иных, и не спрашивал. Однако поспешай. Дабы все завершить, сроку даю тебе месяц. Управишься - награжу, а нет - на себя пеняй!
        -  За месяц управлюсь, государь.
        -  Поглядим.
        На угловой, юго-восточной башне великого князя уже ожидал брат Фрола, Федор Беклемиш. У этого все было в исправности, работа подходила в концу, а потому, долго тут не задерживаясь, Дмитрий двинулся дальше, по стене, идущей вдоль реки Москвы. Здесь она была особенно высока, а местами шла в два и три яруса.
        Миновав две недавно начатые башни, великий князь остановился у третьей, почти законченной. Это была особая, так называемая Тайницкая башня, из которой предположено было провести подземный ход к реке, чтобы, в случае длительной осады, можно было по ночам пополнять запасы питьевой воды в городе. Но дело разрешилось проще: во время рытья под самой башней открылся родник чистой ключевой воды. Другой родник, еще более обильный, нашли под Собакинои башней, так что Москве теперь не угрожал недостаток воды, сколь долго ни затянулась бы осада.
        Подземный ход все-таки сделали, но придали ему иное, чисто военное назначение, а чтобы о тайнике не было лишних разговоров, башню было велено впредь называть Шешковой, по имени ее строителя.
        Поглядев на нее снаружи, Дмитрий велел своим спутникам
        ожидать его под стеной, а сам опустился в подземелье. Здесь, при свете факелов, несколько рабочих, под наблюдением Шешкова, заканчивали крепление подземного хода. Пройдя его из конца в конец, князь обернулся к предстателю, сопровождавшему его со светильником в руке.
        -  Ну, спаси тебя Бог, Андрей! Ты добро потрудился, и я твоей работой всльми доволен.
        -  Робил как умел, княже. И рад, коли угодил тебе.
        -  Ты откуда родом?
        Тутошний я, московский. Из села Кудрина.
        -  Из Кудрина? Погоди… Есть там вблизи деревенька Удомля, и рядом с ней пустошь.
        -  Знаю ее, государь. Добрая пустошь. Гридиной она прозывается.
        -  Жалую ту деревню и пустошь тобе, в вечное володение.
        -  Спаси тебя Христос на долгие годы, великий государь!  - кланяясь в землю, ответил Шешков.  - А я за тебя хоть сейчас живот положу!
        -  Живой ты мне лучше послужишь. Да вот еще чего: окромя тех осьмерих, что крест целовали, ведает ли еще кто-либо о сем тайнике?
        -  Опричь их да меня, не ведает ни одна душа, княже. Иных я сюды не пущал.
        -  То добро. Каждому из них, сверх положенного корму, пять рублев и по паре новых сапог. Да еще раз накажи им крепко, чтобы языками-то не трепали. Рыли, мол, родник, и только.
        -  Будь надежен, великий государь, нешто наш мужик свое крестоцелование порушит? Да и подобрал я для той работы людей верных и непьющих.
        -  Верю вам. Ну, завершай тут, с Богом!
        Выйдя из подземелья, Дмитрий Иванович низом, вдоль внутренней стороны стены, направился к последней перед Боровицкими воротами, Свибловол башне, стоявшей на углу, при впадении Неглинки в Москву-реку. Но не успел он сделать и двадцати шагов, как со стороны дворца показался всадник, в котором князь сразу узнал своего окольничего, Ивана Гавриловича Кутузова.
        -  Дозволь сказать, великий государь,  - промолвил он, осадив коня перед Дмитрием и легко соскакивая на землю.
        -  Сказывай,  - ответил несколько встревоженный князь.
        -  К тебе из Орды посол от великого хана!
        -  От Мамаева хана?
        -  Нет, княже, от хана Азиза.
        *Кормом называлось получаемое кем-либо содержание, жалованье,
        *Окольничий - древний придворный чин. На его обязанности были встречи и представление князю иностранных послов, забота о их размещении, а также - распоряжение всем во время поездок князя.
        -   Ну, этот хоть тем велик, что сам себе хозяин. А кто таков посол-то?
        -  Муж еще молодой и обличьем на татарина не похож нимало. А по имени Карач-мурза.
        -  О таком не слыхивали. Должно, не вельмн важная птица.
        -  Не думай, княже: нукер перед ним туг о трех хвостах возит.
        -  Стало быть, ханского роду! Все одно, пусть пождет, покуда я его принять схочу. Наших послов в Орде тоже не вдруг принимают. А людей с ним много?
        -  Душ с пол ста, государь.
        -  Поставь их на Посольский двор. Посла чтить, как князя, по сану ему и корм отпускай, а людям его - как положено.
        -  Слушаю, княже.
        -  Да упреди владыку Алексея. Скажи ему, что хочу с ним ныне же совет держать.
        Глава 5
        В лето 6876 князь великий Дмнтрей Ивановичь Московский да Алексеи митрополит князя великого Михаил Александровичи Тферьского зазваша на Москву любовью, а в правде бысть ему суд на-третеи и поимаша его и бояр его всех, и разведоша их розно и быша в нятьи и в истоме. А князь Михаиле седе на Гавшином дворе, и потом не за долго время внезапу придиша из Орды посол татарский князь Карачь, н тогда помысливше и укрепив князя Михаилу крестным целованием, отпустиша его восвояси.
    Никоновская летопись
        Митрополит Алексей - человек обширного ума и большой государственной мудрости,  - узнав о прибытии ордьнского посла, советовал великому князю принять его немедля и без нужды не раздражать хана в такой момент, когда перед Москвою уже стояла неотвратимая угроза войны с Литвой. Но, Дмитрий, глубоко чтивший святителя и с детства привыкнувший следовать его советам, в этом вопросе проявил необычную неуступчивость.
        -  Пусть пождет татарин!  - решительно сказал он.  - Не хочу, чтобы все эти мурзы да ханы мыслили, будто они на Руси хозяева и что так уже их русский государь страшится!
        *Туг - бунчук, обычно из хвостов тибетских яков,  - знак высших начальников в Орде. Количество хвостов отвечало их происхождению и рангу. Три хвоста указывали на принадлежность к роду Чингиса.
        -  Подумай, чадо мое,  - промолвил несколько задетый митрополит,  - к месту ли будет ньше хану когти казать? Я в том пользы не вижу. К тому же не знаем мы, с чем посол-то прислан. И может, для нас же лучше будет, коли мы о той без промедления сведаем.
        -  С чем он прислан - отгадать немудрено: сам знаешь, отче, боле двух годов мы хану Азизу дани не посылали. Тем паче не надо бы ханского посла зря злить.
        -  А какая в том беда? Все одно больше положенного он не спросит, а что положено - хоть так, хоть эдак отдавать надобно. Да я его долго томить не ставу, а и умалять себя перед погаными тоже не хочу! Нешто ордынские ханы наших послов сразу принимают?
        Владыка вздохнул, но спорить больше не стал. Он хорошо понимал, откуда все это у Дмитрия: будучи наставником юного князя, он сам воспитывал в нем с малых лет неустрашимого воина, учил не гнуть спины перед ханами, последовательно и настойчиво готовить его для решительной борьбы с Ордой. То, что он теперь слышал от Дмитрия, было следствием его собственных наставлении и в глубине души его даже радовало. И потому он только сказал:
        -  Ну, гляди сам… Ты государь, твоя, стало быть, и воля.
        Прошло несколько дней. Ханский посол терпеливо ожидал приема и никаких признаков гнева или неудовольствия не обнаруживал. Его часто видели разъезжающим по Москве на великолепном арабском жеребце, в сопровождении двух или трех нукеров, почтительно державшихся немного позади. Он с любопытством поглядывал вокруг, иногда придерживал коня у иных боярских хором, изукрашенных особенно искусной резьбой, издали долго смотрел на дворец великого князя, увенчанный златоверхим теремом и являвшийся замечательным образцом деревянного зодчества. Но к новым укреплениям близко не подъезжал и, казалось, даже не глядел в их сторону, хотя ему, как послу великого хана, никаких препятствий в том не чинили.
        Держался он с достоинством, по без надменности,  - не так, как обычно держали себя на Руси ханские послы. В беседы ни с кем не вступал, лишь изредка перекидывался со своими спутниками короткими фразами по-татарски. Однажды зашел в лавку искуснейшего московского бронника Ивашки Чагая, выбрал наилучший тончайшей работы юшман, по-русски спросил - сколько стоит, и заплатил сполна, не торгуясь, хотя Ивашка и заломил с него цену вдвое большую против обычной.
        * Бронник - мастер, изготовляющий защитные доспехи.
        Вечерами,  - говорили слуги Посольского двора,  - иной раз сидел он подолгу у горящего светца и писал что-то в небольшую тетрадь, которую хранил в зеленой сафьяновой сумке, расшитой золотою битью.
        Обо всем этом тотчас докладывали Дмитрию. Если бы татарин вел себя вызывающе и чем-либо проявлял свое нетерпение, молодой государь, в котором много еще оставалось неизжитого юношеского задору, вероятно, заставил бы его ожидать дольше. Но скромное поведение посла его обезоруживало, и вечером четвертого дня он, через окольничего Кутузова, объявил Карач-мурзе, что назавтра его примет.
        Не сомневаясь в том, что посол приехал требовать уплаты дани, Дмитрий прикинул в уме - чем можно укрепить ханское терпение, а одновременно и ослабить опасность, всегда грозившую Москве со стороны Орды. Раньше, у его предшественников был для этого только один путь: выражение полной покорности и беспрекословное повиновение. Теперь же, когда Орду раздирали внутренние неурядицы и у хана не было прежней уверенности в несокрушимой силе своего оружия,  - несравненно правильнее было показать ему свою растущую мощь.
        «Силу мою его посол уже видел,  - думал Дмитрий,  - Небось втайне все глаза обмозолил о наши новые стены! Пусть теперь поглядит да расскажет своему хану, как русский государь живет и как ему служат». И он решил поразить Карач-мурзу внушительностью своего приема.
        Чтобы посол не подумал, что ему устраивают особо торжественную встречу, никакого воинского наряда в тот день ко дворцу поставлено не было: лишь, как обычно, стояли у крыльца два парных стража в красных кафтанах и с копьями в руках, да два другие - с саблями наголо, у дверей Думной палаты, где был назначен прием.
        Эта палата представляла собой просторный, почти квадратный зал, с четырьмя резными деревянными колоннами посредине и с рядом высоких стрельчатых окон, выходящих на площадь. Его стены, сверху донизу, были облицованы большими четырехугольными щитами из мореного дуба, изукрашенными по краям вычурной резьбой, а местами закрыты драгоценными тканями и узорчатыми бухарскими коврами, поверх которых было развешано всевозможное оружие. Выше человеческого роста, в середине каждого щита висело золотое или серебряное блюдо тонкой чеканной работы. Внизу, вдоль стен, тянулся ряд широких, покрытых коврами скамей, на которых разместилось человек сорок московских бояр, все в богатых, шитых золотом и жемчугом ферезеях, надетых поверх шелковых либо легких, заморского сукна кафтанов.
        *Юшман - древнерусский защитный доспех, состоящий из стальных колец,  - комбинация кольчуги с бартерном.
        **Бить - расплющенная тонкая металлическая проволока.
        Прямо против входа, под большим образом святого Георгия Победоносца, в усыпанном драгоценными камнями окладе,  - на невысоком, крытом парчой помосте, стоял резной деревянный трон с полукруглой спинкой и подлокотниками выложенными золотом и слоновой костью. На троне сидел Дмитрий Иванович, великий князь Московский и всея Руси, в сверкающем самоцветами парадном облачении, в бармах и отороченной собольим мехом Мономаховой шапке; украшенной крупными голубыми бриллиантами и увенчанной золотым крестом.
        Лицо Дмитрия, которому он тщетно силился придать величие и каменную неподвижность, было зло и нахмурено. В этом неудобном, тяжелом облачении ему было нестерпимо жарко, тело чесалось, пот выступал на лбу крупными каплями, противной щекочущей стрункой сбегал по спине, между лопаток.
        Справа от него в деревянном кресле, очень похожей на трон, но без золотых украшений и без подножки,  - сидел в черной шелковой рясе и в белом клобуке митре полит Алексей, а слева, в таком же кресле, Серпуховские князь Владимир Андреевич, в расшитом золотом белом атласном кафтане.
        Позади этой группы, охватывая ее полумесяцем, неподвижно стояло двенадцать воинов-великанов, один к одному, как родные братья,  - все в одинаковых стальных кольчугах с посеребренными зерцалами и в шлемах-шишаках, опоясанные тяжелыми богатырскими мечами. Сбоку, шагах в пяти от кресла митрополита, стоял, одетый в черное, молодой еще человек,  - княжеский толмач Ачкасов.
        *Ферезея - длинная парадная одежда древнерусской знати.
        * 3ерцало - дополнительный доспех, надевавшийся поверх кольчуги и состоявший из крупных стальных пластин,  - иногда вызолоченных или посеребренных,  - круглой на груди и соединенных с нею боковых четырехугольных.
        Оглядев в последний раз палату и находившихся в пей людей, Дмитрий отрывисто приказал:
        -  Ввести татарина!
        Окольничий Кутузов, стоявший у входа, низко поклонился великому князю и тотчас вышел. Минуту спустя двери распахнулись на обе половинки, и в палату вошел ханский посол, в узорчатом восточном халате, подпоясанном шелковым кушаком, в зеленых сафьяновых сапогах, с загнутыми кверху носками, и в круглой, приплюснутой сверху меховой шапке. На боку его висела татарская сабля в черных, с золотом, ножнах.
        Взглянув на него, Дмитрий едва сумел скрыть свое изумление: легким, уверенным шагом,  - так непохожим на расхлябанную походку природных наездников-татар,  - к нему приближался высокий и стройный мужчина, лет двадцати пяти. В его красивом, правильном лице, с бритым подбородком и небольшими темными усами, не было ничего татарского. И вдобавок, с этого лица, из-под черных, тонко очерченных бровей, смело и открыто глядели на князя большие глаза, синие и ясные, как у девушки. Если бы Дмитрий доподлинно не знал - кто это, он готов был бы поклясться, что видит перед собою своего соотечественника.
        Посол между тем, остановившись шагах в пяти от трона, снял шапку, приложив руку ко лбу и сердцу, низко поклонился митрополиту Алексею, а уж после этого, и далеко не столь низко,  - великому князю. Потом снова надел шапку и вскинул глаза на Дмитрия. Поза его не выражала ни особой почтительности, ни высокомерия: он стоял как равный перед равным.
        Увидев, что Карач-мурза стоит перед ним в шапке, Дмитрий Иванович нахмурился, но сейчас же овладел собой: посол имел на это полное право, ибо представлял здесь особу великого хана, свою зависимость от которого он, великий князь Московский, пока еще вынужден был признавать.
        «Иные ханские посланцы держат себя перед русскими князьями и вовсе без уважения,  - успокаивая себя, подумал Дмитрий.  - Бывает, кричат и ножищами топают… Этот, видать, не таков. Может, и шапку бы передо мною скинул, не заставь я его прождать четыре дня. Шуму не поднял, а вот теперь со мною квитается… Потому и владыке сперва поклонился, а уж после мне».
        -  Спроси его, с чем прислан?  - помолчав, обратился Дмитрий к толмачу. Тот выступил вперед и повторил его вопрос по-татарски.
        -  Толмача не надобно, князь,  - с еле уловимым восточным выговором, но правильно сказал по-русски посол,  - я добро знаю по-вашему.
        -  Али ты уже бывал на Руси?  - с удивлением спросил Дмитрий.
        -  На Русь я приехал впервой. Но я знаю языки смежных с Ордою народов, и русский тож.
        -  И видать, знаешь не хуже нас. Да ты не русский ли, часом?
        -  Нет, князь, я татарин и родился в Орде,  - ответил посол. В этих спокойно произнесенных словах что-то неуловимое для других коснулось, однако, чуткого уха митрополита и заставило его особо насторожиться. Он уже и раньше не отводил от лица Карач-мурзы пытливого, изучающего взгляда.
        -  Ладно, сказывай, с чем тебя прислал великий хан, промолвил Дмитрий Иванович.  - Есть ли от него какая грамота?
        -  Грамоты нет, князь. Но чтобы ты знал, что я буду говорить от имени великого хана, он дал мне вот эту пайцзу.
        С этими словами Карач-мурза вынул из-за кушака и пока зал Дмитрию овальную золотую пластинку, с вырезанной на ней головой тигра и надписью по-татарски: «Силою всевышнего Аллаха, да будет благословенно имя великого хана Азиза-ходжи и да умрут ослушники его воли. Сему повинуйтесь».
        -  Добро, сказывай!
        Великий хан Азиз-ходжа, да пребудет с ним навечно милость Аллаха, повелел мне спросить: здоров ли сын его Дмитрий, великий князь Владимирский и Московский?
        -  Скажи великому хану, что я здоров. А здоров ли отец мой, великий хан Азиз-ходжа?  - с трудом выдавил из себя Дмитрий.
        *IIайцза - золотая, серебряная или бронзовая пластинка, слуившая пропуском или знаком особых полномочий. Золотая выдавалась лишь высшим представителям власти, облеченным полным доверием великого хана.
        В официальных сношениях великий хан именовал подчиненных ему русских князей своими сынами, а они его - отцом. В то время, хотя Московские князья уже и называли себя великими князьями всея Руси, титул этот еще не имел официального признании. Старшим из русских князей считался тот, кто получал ярлык на княжение во Владимире, из-за которого, таким образом, и велись бесконечные распри.
        -  Благодарение Аллаху, великий хан здоров. И он ожидает от тебя покорности и дани, которую ты не присылал уже два года.
        -  Дань давно собрана. Скажи великому хану, что я не посылал ее доселе лишь потому, что на Волге разбойничали ушкуйники, а после них - мятежная орда хана Булат-Темира. И я не хотел, чтобы достояние великого хана попало к ним в руки.
        -  Скажу, князь. Но ушкуйников ты давно прогнал, а мятежник Булат-Темир, но повелению Великого хана Азиза-ходжи, посажен на кол. И путь из Москвы в Сарай-Берке теперь чист.
        -  Доведи великому хану: не минет и месяца, как дань ему будет послана. Может, не вся сразу, но за год пошлю.  - решилпоторговаться Дмитрий Иванович. К его удивлению, Карач-мурза не стал спорить.
        -  Доведу, князь,  - сказал он.  - Но это не все: великому хану, да ниспошлет ему Аллах долгую жизнь, стало ведомо, что ты обманом и силою захватил Тверского князя Михаилу, приехавшего в Москву как гость, и держишь его в плену. Великий хан тебе повелевает: отпустить немедля Тверского князя и всех людей его на волю и ни в чем им обиды не чинить.
        -  А что до того великому хану?  - воскликнул Дмитрий, не сразу обретая дар речи.  - Это наше, русское дело. И ежели я острастку даю ворам, оберегая землю свою от смуты и крови,  - в том не токмо право мое, но и долг: на то я великий князь над Русью!
        -  Ты в своей земле князь, а Михаила Тверской в своей. Перед великим ханом вы оба равны. И я тебе передаю повеление его, которое ты слышал.
        -  А коли я того повеления не исполню?
        -  Коли не исполнишь, жди для себя беды: великий хан разорит твою землю, ослобонит Тверского князя силою и передаст ему ярлык на великое княжение во Владимире. А ты встанешь перед судом великого хана.
        -  Ну, это мы еще поглядим,  - запальчиво начал Дмитрий ,но митрополит Алексей быстро перебил его:
        -  Погоди, княже, дозволь мне сказать послу, и, не ожидая ответа, он обратился к невозмутимо стоявшему Карач-мурзе: - Князь Михаила тверским столом завладел незаконно, сложившись с набольшим ворогом, как Руси, так и Орды,  - Ольгердом Литовским. А ныне замышляет он против целой Руси, о чем великий хан, должно быть, не ведает. Мы ему все подробно отпишем, а уж тогда пусть он нас и рассудит.
        *Слово вор тогда означало «изменник», «узурпатор». Вор же в нынешнем значении этого слова назывался - тать.
        -  Великому хану вы можете отписать, и он вас рассудит по справедливости. Но допрежь того вы должны отпустить Тверского князя, как повелевает великий хан.
        -  Нешто на то нам срок положен?
        -  Великий хан сказал: я должен оставаться в Москве неделю. Четыре дня уже минуло. Еще через три я и доложу великому хану, исполнена ли его священная воля.
        -  Ну, ежели так, говорить не о чем,  - помолчав, промолвил митрополит.  - Мы о том ныне же станем совет держать и завтра либо послезавтра скажем тебе, на чем порешили. Ты же, посол, будь ласков, навести меня сегодня ввечеру в Чудовой обители,  - тут тебе всякий укажет. Сам, должно быть, ведаешь, в Орде я бывал не единожды, немало имею там друзей, и мне бы хотелось кой о чем расспросить тебя без помехи.
        -  Хорошо, аксакал, я приду,  - ответил несколько удивленный Карач-мурза.
        *Аксакал - дословно «белая борода», почтительное обращение к особо уважаемым старикам.
        Глава 6
        Митрополиту Алексею в ту пору было за семьдесят, но внешность его могла послужить образцом величавой старческой красоты. Он был высок ростом, довольно худдержался прямо; белая как снег борода, может быть, немного слишком холеная для его сана, придавала его тонкому одухотворенному лицу особую, патриаршую благостность. Он, пожалуй, казался бы несколько «неземным», если бы не большие серые глаза, глядевшие остро и молодо. В спокойном, сосредоточенном взгляде не было безразлично к окружающему отрешенности подвижника, а чувствовалась твердая воля и глубокий ум.
        Родившись в богатой и просвещенной семье черниговского боярина Федора Бяконта, перешедшего на службу в Москву,  - Алексей (в миру Элевферий) с детства получил незаурядное по своему времени образование, которое усердно пополнял в течение всей дальнейшей жизни. Его обширные знания, в соединение с сильной волей и ясным пониманием стоявших перед Москвой исторических задач, помогли ему не только поднять авторитет русского архипастыря на небывалую дотоле высоту, но и стать в трудные для Руси годы мудрым и твердым руководителем ее внешней и внутренней политики.
        Святителя глубоко почитали не только на Руси, но ив татарской Орде. Но почитали несколько по-разному: русский народ чтил его за чистоту личной жизни и за те неоценимые услуги, которые оказывал он родной земле; татары же считали его колдуном необыкновенной силы и испытывали перед ним почтительно-суеверный страх. Слухи о творимых им чудесах ходили по всей Орде, преувеличивая действительность в десятки и сотни раз.
        Русские церковно-летописные источники тоже связывают с именем святого Алексея много чудесных случаев. В чудеса можно верить или не верить, точнее,  - в зависимости от склада ума,  - можно объяснять их вмешательством божественной силы или естественными причинами. Но самих фактов зачастую отрицать невозможно, ибо их достоверность не подлежит ни малейшему сомнению. И к этому именно разряду фактов относится следующий случай, отмеченный как в русских, так и в восточных летописях и подтверждаемый целым рядом побочных обстоятельств.
        В середине пятидесятых годов четырнадцатого столетия тяжело заболела хатунь Тайдула, любимая жена золотоордынского хана Джанибека. Судя по тому, что летописи говорят, что в нее «вселился бес», вероятно, тут был случай эпилепсии. К ханше привозили прославленных врачей, пробовали лечить ее всеми известными тогда способами, но ничто не помогало. Вскоре она к тому же ослепла. Тогда кто-то надоумил Джанибека обратиться к митрополиту Алексею, уже получившему известность целителя. В своем письме к княжившему в Москве Ивану Кроткому великий хан писал: «Слышали мы, что есть у вас на Руси некий поп, именем Аликсай, которому Бог все дает по молитве его. Пришли к нам борзо сего служителя Божия, дабы исцелил он здравие моей любимой супруги».
        Положение митрополита было нелегким: в случае неудачи он рисковал очень многим, может быть, даже головой. Летописи говорят, что, получив это приглашение, он долго молился в Богородицкой церкви и что Бог послал ему ободряющее знамение: на алтаре сама собой загорелась стоявшая там свеча. Алексей отправился в Орду, с молитвою окропил ханшу святой водой, и Тайдула прозрела. Припадки ее тоже после этого прекратились.
        Случай этот произвел на татар огромное впечатление, а хан Джанибек «дароваша митрополиту многия милости и с честью великою отпустите его на Русь».
        Достоверность этого случая подтверждается тем историческим несомненным фактом, что в числе «многия милости» Джанибек, за это исцеление, подарил митрополиту Алексею принадлежавшее Орде ханское посольское подворье, находившееся в самом центре Московского Кремля,  - где митрополит, в память этого события, выстроил монастырь, названный Чудовым. Ханы больше привыкли получать подарки чем их делать, и потому нет сомнения, что только событие совершенно исключительное могло побудить Джанибека на такую щедрость.
        Известно также, что Тайдула после этого не только оказывала православной Церкви и самому митрополиту Алексею неизменное покровительство, но и совершила шаг, которому в ином случае едва ли нашлось бы объяснение. Она выпросила себе у хана, в качестве личного удела, русский город Тулу и поселилась там, окруженная православным духовенством. До конца жизни она пользовалась нормальным здоровье; а погибла от руки убийцы, при одном из дворцовых переворотов в Сарае.
        Из уст в уста передавался среди татар и другой случай: будто бы, выезжая из Орды, митрополит Алексей увидел как какой-то татарин избивает русского раба. Остановив его возок, святитель пытался образумить истязателя, но последний ответил лишь грубой бранью и поднял руку, чтобы снова ударить свою жертву. Поднял, но опустить не мог: она как бы окаменела в этом положении. Митрополит, не сказав больше ни слова, велел погонять лошадей, и вскоре возок скрылся из виду. Тщетно пытался татарин опустить
        Не помогли ему ни молитвы муллы, ни усилия знахарей. Рука его обрела подвижность только после того как он догадался отпустить на волю своего русского раба. Рассказывали и другие подобные истории. Пылкое воображение азиатов, падких на все таинственное и сверхъестественное, за долгими разговорами в чайханах и на стойбищах, у ночных костров, измышляло и пускало в обращение все новые и новые чудесные случаи из жизни русского «аксакала Али-касая», постепенно облекая его имя в легенду.
        *До нас дошли три ярлыка, за собственной подписью Тайдулы, выданные митрополиту Алексею.
        Спустя несколько лет после исцеления Тайдулы в Орде произошли крупные события, и митрополиту Алексею снова пришлось отправиться в Сарай, чтобы получить у нового хана ярлык, подтверждающий права и привилегии православной Церкви.
        Молодой хан Бердибек захватил престол путем открытого насилия, и с его легкой руки этот способ воцарения становится в Золотой Орде не только обычным, но и почти не знающим исключений. Однако, в целях восстановления истины, следует заметить, что русские летописцы приписывают ему предумышленное отцеубийство едва ли основательно. Персидский историк Муин ад-Дин Натанзи, несомненно, лучше осведомленный, освещает это событие иначе. По его утверждениям виновником и душою переворота был темник Товлубей, хотя убийство хана Джанибека первоначально не входило в его намерения. Произошло следующее после победной войны с Хулагидами, завоевав у них Азербайджан Джанибек оставил там наместником своего старшего сына Бердибека, а сам отправился назад, в Сарай, но по дороге, где-то около Дербента, тяжело заболел, и приближенные с часу на час ожидали его смерти. Конечно, каждый из его пятнадцати сыновей надеялся захватить престол после смерти отца, и был в той или иной степени подготовлен к соответствующим действиям. Эмир
Товлубей, находившийся в ханской ставке, без сомнения, хорошо понимал, что он станет в государстве первым человеком, если новый хан будет обязан ему своим троном. И потому он немедленно вызвал из Азербайджана Бердибека, сообщив ему о безнадежном положении отца.
        Однако к тому времени, когда Бердибек, во главе крупного отряда своих нукеров, прискакал в ханскую ставку, Джанибек почти выздоровел и пришел в бешенство, узнав о появлении здесь своего наследника с войском. Тогда, опасаясь жестокой расправы, Товлубей, которому уже нечего было терять, пошел на крайность: ворвавшись в ханский шатер, с несколькими преданными ему людьми, он прикончил хана | тут же начал приводить эмиров к присяге Бердибеку. После этого, но распоряжению того же Товлубея, но, вероятно, уже с ведома Бердибека, в различных городах Орды были убиты его двенадцать братьев.
        *Xулагиды - династия, идущая от Хулагу, внука Чингисхана, от его младшего сына Тулая. Она владела государством, которое включало Персию, Багдадскнн халифат, Армению, Грузию и Азербайджан.
        В отношении Руси Бердибек придерживался политики своего отца, то есть правил без излишней жестокости. Но он был вольнодумцем и в чудеса «русского попа» не верил, а случай с исцелением Тайдулы приписывал простой случайности. Желая посмеяться над Алексеем и развенчать его в глазах своих подчиненных, он, как гласит предание, пригласил его на обед и приказал слугам подать ему на блюде печеную лошадиную голову. Митрополит поблагодарил хана, за тем перекрестил блюдо, и все с изумлением увидели, что на нем лежит жареная щука, которую святитель спокойно принялся есть. На Бердибека это произвело, будто бы, такое впечатление, что он не только дал Алексею просимый ярлык, но еще и даровал новые милости православной Церкви.
        Глава 7
        Церковные земли все: и леса и воды, огороды, виноградья и сады, мельницы, зимовища и летовища,  - да не зимают оных ни в чем наши баскаки, ни сановные, ни служилые люди, а что буде взято, да отдадут немедля и беспосульно.
        А церковные люди все: мастеры сокольники, пахари, холопы и слуги и работницы и все, кто будет из церковных людей,  - никого да не заимают ни во что, ни в работу, ни в сторожу. А попове и чернецы на дани, ни поплужницы, ни таможницы, ни иного чего не дают, а кто с них возьмет,  - баскаци наши, княжьи писцы либо иной кто,смертию да умрет.
        А что в законе их - иконы, книги либо иное что, да не емлют того, не издерут и не погубят. А кто будет веру их хулити, тот человек обвинен будет и умрет.
        Из ярлыка хана Менгу-Тимура, 1259 2.
        Здесь будет уместно сказать несколько слов об этих, доныне сохранившихся «тарханных» ярлыках, выданных различными ханами Золотой Орды русским митрополитам, ибо они полностью опровергают весьма распространенное, но совершенно ошибочное мнение о том, что православная Церковь терпела от татар жестокие притеснения.
        В империи Чингисидов полнейшая веротерпимость и покровительственное отношение верховной власти ко всей вероучениям были предопределены еще самим Чингисханом.
        *Тархан - свободный, неприкосновенный. Таких ярлыков сохранилось семь: ханов Менгу-Тимура. Узбека, Бердибека, Атюляка и три подписанные ханшей Тайдулой.
        Будучи гениальным организатором, он хорошо понимал, что, не оскорбляя религиозных чувств покоренных народов и не восстанавливая против себя их духовенства,  - будет несравненно легче удерживать в повиновении созданную им сверх империю, охватывавшую более половины всей известной тогда земной поверхности. И потому, еще в самом начале своих завоеваний, он, для всех покоренных им стран, провозгласил полную свободу отправления любого религиозного культа, а также неприкосновенность церковного имущества и личности священнослужителей. В силу этой, так называемой тарханной грамоты - любой храмовый прислужник или монастырский раб находился в большей безопасности, чем сам монарх завоеванной Чингисом страны.
        Этот обычай веротерпимости неуклонно соблюдал и внук его Бату-хан, создатель Золотой Орды. Сам он, по словам персидского историка Джувейни, «не придерживался ни одной из религий или сект и не питал никакой склонности к познанию Бога». Очевидно, он считал, что ему, «джехангиру», не подобает склонять голову перед богами побежденных им народов.
        Кстати, интересно привести ту характеристику, которую дает ему названный историк: «Бату был мудрым и справедливым государем. Особенно он покровительствовал городу в торговле. Со всех сторон купцы привозили к нему в ставку свои товары. Что бы это ни было,  - он брал все и за каждую вещь платил щедро. Никто из тех, кто приходил к нему для службы и для торговли, не возвращался без выгоды для себя».
        Почти то же самое пишет о нем армянский автор Киракос Гандзакеци в своей «Истории монголов». Он добавляет: «К Бату-хану постоянно приезжали цари, князья, купцы и все несправедливо обиженные, лишенные отчизны и имущества. Он по справедливости разбирал их дела и возвращал им княжества и владения. Он щедро раздавал ярлыки и льготные грамоты, и никто не дерзал ослушаться его воли».
        Чтобы облегчить возможность беспристрастного суждения о хане Батые, сыгравшем столь крупную роль в истории Руси,  - приведем еще отзыв о нем афганца Ал-Джурджани: «Бату был человек весьма справедливый. В продолжение его царствования подвластным ему странам ислама не приключилось ни одной беды, ни по его собственной воле, ни от его подчиненных, ни от войска. Купцы наши и все другие под его защитой пользовались чрезвычайной безопасностью и получали большие выгоды».
        *Бату - хана наши легопмся неправильно называют Батыем.
        **Джехангир - значит «покоритель мира», это был титул Бату.
        **Ала ад - Дин Джувейни. История завоеватели мира. 1260 г.
        Как видим, мнения всех этих историков - современников Батыя - вполне единодушны. Все трое принадлежали к различным, покоренным татарами народностям, и потому едва ли их можно заподозрить в искажении истины в пользу своих поработителей. Католический прелат Плако Карпинн, посетивший, по поручению папы, ставку Батыя, тоже отзывается о нем с уважением. Свидетельства всех этих авторов показывают, что для правильной оценки личности Батыя нельзя основываться только на русских летописях. Причины расхождения вполне понятны: Русь особенно жестоко пострадала от татарского нашествия; она оказала завоевателям исключительно упорное и долгое сопротивление, а потому победители, озлобленные огромными потерями, были здесь поначалу беспощадны и обложили Русь особенно тяжкой данью. К тому же свободолюбивый русский народ не мог так легко примириться с потерей своей независимости, как мирились с нею азиатские народы, издавна привыкнувшие ко всевозможным завоевателям. И потому естественно, что наши летописцы относились к
татарам со жгучей ненавистью И не находили ни для кого из них доброго слова.
        Конечно, образцом добродетели Бату-хан отнюдь не был. Но в управлении своим огромным, разноплеменным государством он проявлял много ума и дальновидности и показал себя блестящим организатором. Когда ему это казалось нужным,  - он бывал неумолимо жесток, но широко применял также методы поощрения, был справедлив, щедр, умел проявлять великодушие и по-своему был благороден.
        Поелику к делам веры он был совершенно равнодушен, все религии, и в том числе православие, в пределах его империи пользовались полнейшей свободой. Пожалуй даже, к православию он относился с большей симпатией, чем к другим вероучениям. Это можно заключить хотя бы из того, что старшему своему сыну Сартаку и его жене он позволил принять православие, может быть сознательно предопределял этим дальнейший путь Орды, от которого ее отклонил лишь случай: ранняя смерть Сартака.
        *Ал - Джурджани. Сочинение «Табакат-и-наспри», 1259 г.
        ** Джиованни дель Плано Карпини в своей книге «Libellus Historicus» пишет: «Бату, император татар, живет с полным великолепием. Он очень милостив к своим людям, но все же внушает им сильный страх. В бою он весьма жесток. Он очень умен, проницателен в весьма искусен в войне, так как сражается уже долгое время».
        Так или иначе, но при Бату-хане никаких особых ярлыков, ограждающих права русской Церкви, не требовалось. Положение стало более тревожным после того, как на золотоордынский престол вступил Берке-хан, младший брат Батыя, принявший магометанство. Под его влиянием Орда начала быстро исламизироваться. Можно было ожидать, что в связи с этим изменится отношение татар к православной Церкви и что ханские баскаки на Руси перестанут соблюдать тарханную грамоту Чингисхана. Отдельные ее нарушения, очевидно, уже имели место, и это заставило митрополита Кирилла в 1269 году обратиться к хану Менгу-Тимуру с просьбой подтвердить особым ярлыком неприкосновенность православной веры и русского духовенства.
        Менгу - Тимур, царствовавший после Берке-хана, выдал просимый ярлык, начинавшийся, между прочим, весьма любопытным для исследователя вступлением: «Силою великого Аллаха и волею всевышней Троицы…» Подобную фразу в устах великого хана можно объяснить только тем, что в ту переходную эпоху,  - когда старое татарское язычество в Орде уступало место новым, более возвышенным формам религиозного культа,  - в ханской ставке почти в одинаковой степени сказывалось влияние ислама и православия, а сам хан, в совести своей, пытался если не соединить, то как-то примирить оба эти религиозные начала.
        Ярлык Менгу-Тимура не только подтверждает, но и значительно расширяет привилегии русской Церкви, определенные грамотой Чингисхана. Под страхом смертной казни запрещается кому бы то ни было проявлять неуважение к православной вере и оскорблять ее священнослужителей; такое же наказание определяется за кражу или порчу богослужебных книг, икон и церковной утвари; как черное, так и белое духовенство, вместе со всеми церковными и монастырскими людьми и угодьями, освобождается от всех видов Дани, податей и повинностей, а также подтверждается полная неприкосновенность всех церковных владений.
        Подобные ярлыки в дальнейшем выдавались и другими ханами. Невзирая на то, что в Орде все крепче утверждался ислам,  - в каждом последующем ярлыке не урезывались а, наоборот, расширялись привилегии православия. Так, в ярлыке великого хана Узбека, выданном в 1313 году митрополиту Петру, после подтверждения всего установленного Менгу-Тимуром, имеется следующее добавление: «И есть за митрополитом право судити и в правде правити все люди своя, в чем ни есть: в разбое, в поличном и в татьбе, и во всех иных делах,  - ведает сам митрополит един, или кому он укажет».
        *Баскаки - высшие ханские уполномоченные в покоренных странах, нечто вроде наместников. По положению они считались выше князей и военачальников. Иногда их называли также даругами.
        Иными словами, митрополиту предоставляется право суда над всеми подведомственными Церкви людьми, причем в делах, не только касающихся религии, но также в уголовных, и гражданских.
        Бердибеков и следующие ярлыки дают русскому духовенству еще некоторые дополнительные льготы, главным образом в смысле свободы передвижения по землям Орды и ограждениям от придирок и поборов ханских чиновников.
        Если добавить к этому, что в самой Золотой Орде существовала русская епархия, во главе с епископом (этот епископ официально именовался епископом Саранским и Подольским.) , что во всех крупных татарских городах имелись православные храмы, а в Сарае-Берке их было пять,  - станет совершенно очевидным, что Церковь наша не только ни в чем не терпела обиды от татарской власти, но, наоборот: в лице золотоордынских ханов имела решительных защитников и покровителей, предоставлявших ей такие права и привилегии, которых далеко не всегда удавалось ей добиться от своих собственных, русских князей.
        Глава 8
        Обычные представления об отсталости древнерусской культур неверны. До завоевания Руси татаро-монголами ни о какой отсталости говорить не приходится. Напротив, Русь этого времени, самым тесным образом связанная с самой передовой страной тогдашней Европы - Византией, опережала своим развитием многие из европейских страны. Она обладала высоко развитой письменностью, литературой, зодчеством, живописью; в ней процветали ремесла и торговли. Она была грозным государством с обширными международными связям и гордым патриотическим самосознанием.
    Академик Д. С. Лихачев(Культура русского народа X - XVII вв.)
        Владыка Алексей чуждался роскоши и был далек от стремления к тем пышности и блеску, которыми любили окружать себя западноевропейские иерархи его ранга. Но не было в нем и показного аскетизма. В соответствии с этим его покои в Чудовом монастыре были обставлены скромно, но удобно и даже уютно. Здесь не было ничего, что служило бы тщеславию или праздности, но зато было все, что необходимо для повседневного обихода, труда и отдыха человека, стремящегося не к бессмысленному и никому ненужному умерщвлению плоти, а к тому, чтобы как можно лучше и дольше послужить родной земле, православной Церкви и своему народу.
        Были поздние сумерки. В рабочей келье митрополита пахло сосновой смолой я воском, где-то в углу неназойливо, но без опаски распевал сверчок. У божницы теплилась лампада,  - на вид беспомощный огонек ее стойко боролся со сгущающимся мраком, не давая ему затмить священные лики. Алексей давно отложил перо и теперь неподвижно сидел, откинувшись в кресле, у широкого, заваленного рукописями стола. В этот переходный час,  - когда день уже отошел, но еще не зажигали свечей,  - он любил посидеть спокойно, в раздумьях, и дать отдых устающим глазам. Последние месяцы он напряженно работал над своей «Книгой поучений», которую задумал написать как руководство для низших церковных иерархов, в большинстве своем пребывавших тогда в недопустимой для священнослужителя косности.
        «Помыслить тяжко,  - думал святитель,  - сколь далеко откинуло нас басурманское иго назад, во тьму невежества, и сколь мало ныне осталось на Руси пищи для душеполезного чтения! А ведь до нашествия поганых и в грамоте и в книгочействе, да в искусных умениях были мы впереди почти всех иных народов.
        Почитай, с полтыщи городов и городков стояло тогда на Руси, и не зря же урмане да свей издревле называли нашу землю Гардарией: то им было в великую диковину, поелику своих городов не имели они в ту пору и трех десятков. Когда шли на нас татары, монастырей на Руси было два ста с половиною, а церквей и не счесть!
        *Из трудов св. Алексея до нас дошли: «Прибавления к творениям святых отцов», «Книга поучений», «Душеполезные чтения», замечательный своей точностью перевод с греческого Евангелия и некоторые иные переводы и грамоты.
        **Франкский ученый нонах Теофил, живший в XII в., в своем сочинении «Divrsarum artium shedula» (трактат и развития различных отраслей искусства и ремесла) в области культуры ставит Русь на второе место непосредственно после наиболее передовой тогда Византии и выше всех других европейских стран.
        ***Урманами назывались тогда норвежцы, свеями - шведы.
        ****Древние скандинавы называли Русь «Гардарик», что значит «Страна городов».
        В одном Киеве стояло их мало не шесть сот, да в Великом Новгороде два ста, либо близко того… Ежели для всех прочих городов исчислить на круг по четыре церкви,  - вот еще две тыщи. Да в книгах митрополичьих сыскал я без малого шесть тысяч сел, такоже имевших по одному храму. Не менее двух тысяч было, сверх того, княжеских да боярских домовых церквей - крестовых палат. Стало быть, вкупе набиралось у нас свыше одиннадцати тысяч православных храмов, рассадников грамоты.
        Одним лишь тем храмам, для обихода своего и совершения положенных треб, надобно было иметь более ста тысяч богослужебных книг. И в каждом монастыре, а такоже при многих городских церквах, были свои книжные списатели, кои трудились над переводами и размножением своих и из иных земель привезенных книг. Радели они не токмо о духовном, но такоже и о мирском, поучительном и разум возвышающем чтении. Всякий книголюб,  - а было их на Руси немало,  - знал, где и что заказать возможно. И писец, за месяц либо за два, списывал ему с великим тщанием и красою любую книгу, взымая за труд свой не более гривны серебром, а чаще - гривну либо две гривны кунами.
        Были обширные книгохранилища при многих церквах; и в монастырях, к примеру, в Киево-Печерском, в Авраамиевом Смоленском, при святой Софии в Новгороде, при Успенской соборной церкви во Владимире… При всяком епископском подворье беспременно имелось училище для рукополагаемых попов, а при всяком приходе - какая ни есть школа для поповых детей и других отроков и отроковиц, к грамоте склонных. И грамотный человек не был тогда на Руси в редкость. В городах, почитай, каждый осьмой либо девятый знал читать, а не менее половины таких и писать умели.
        *При этом способе подсчета результат получается скорее заниженный. Применяется и иной, исходящий из того, что древнерусский приход в среднем не мог включать более пятисот человек, а население Руси к началу XIII в. определяется приблизительно в 7 миллионов душ. В этом случае мы получаем цифру в 14 000 храмов.
        ** Описателями назывались переписчики книг.
        ***Гривна - основная денежная единица Древней Руси. Существовало три типа гривны: золотая, серебряная и кунная. Серебряная представляла собой пластинку, содержащую около 200 граммов чистого серебра; золотая ценилась в 6,5 раза дороже, а гривна кун - в 4 раза дешевле серебряной. Гривна кун делилась на более мелкие монеты: вначале на 20 ногат, а позже - на 50 кун, или резан. Значительно позже появился рубль - это серебряная гривна, разрубленная пополам.
        Немало было и вельми ученых мужей, знавших разные премудрости и глаголивших на многих языцех. И, вестимо, имели они знатные вифлиотеки. Особливо князья наши… Почин тому, надо быть, положил великий князь Ярослав Володимерович, не зря прозванный Мудрым: книг имел он в своих хоромах великое множество и, сказывают, денно и нощно предавался чтению. Такоже и сын его Святослав Черниговский,  - у этого не токмо хоромы, а и клети были книгами полны. Да и Всеволод Ярославич был зело учен и легко изъяснялся на пяти языцех, окромя своего родного,  - а из земли своей он николи не выезжал! В Киеве воздвиг он училище для благорожденных девиц, где обучали их грамоте и всяким наукам… Михаиле Юрьевич, Мономахов внук, с греками, с латынянами и с немцами беседовал на их языках и книг имел пропасть… Не менее того имели их Галицкий князь Ярослав Осмомысл и Святополк Черниговский, оба славные своей ученостью… Смоленский князь Роман Ростиславич да Волынский - Володимир Василькович в своих городах открыли многие училища и
держали на своем корму немало грецких и латинских учителей. Роман Ростиславич столь много о просвещении народа своего пекся, что всю свою казну извел на школы да на книги и умер в столь крайней бедности, что смоляне, дабы прилично похоронить его, должны были собрать складчину… Великий князь Костянтин Всеволодович во Владимире и в Ростове Великом воздвиг училища, и многие отроки обучались там всяким наукам от грецких, латинских и своих, русских ученых мужей. И одних только грецких книг тем училищам подарил князь более тыщи… Великим книголюбцем был такоже князь Гавриил Мстиславич в Новгороде,  - не зря его Церковь наша к сонму святых причислила. Много порадел он о просвещении Пскова и Новгорода, где по примеру мудрого предка своего Ярослава Володимеровича повелел всех охочих до знания отроков и отроковиц обучать грамоте.
        Да нешто только среди князей наших бывали столь просвещенные мужи?  - продолжал свои неторопливые думы святитель, как драгоценные четки перебирая в памяти славные имена русской древности.  - А боярин Ян Вышата? А отцов Церкви сколько! Почитай, каждый монастырь был в те поры очагом мудрости… Новгородский епископ Иоаким, первый летописец земли Русской, учредил в Великом Новгороде школу еще в шесть тысяч пятьсот тридцать осьмом году,  - должно, первая была на Руси. (1030 г. христианской эры) Обладателями великих знаний и изрядных книжных сокровищ были такоже епископ Туровский Кирилл, митрополит Климентий Смолятич (Изучал Гомера, Платона, Аристотеля и др., был их знатоком.), инок Григорий Печерский, Моисей Угрин, Никон Черноризец, Исаакий Затворник… да разве всех перечислишь? Борзо и охотою шел народ наш к свету и знанию, и все сгубила проклятая Батыева орда! Все те сотни городов были порушены во прах, почти все те богатства книжные сгибли в пламени пожаров. И вновь одичал русский народ. Грамотный человек
на Руси теперь в редкость, сколько и попов есть вовсе темных! Книг не осталось от прежнего и сотой доли. Да и кто бы о них помышлять стал, покуда хоть чуток ран своих Русь не залечила? Вот, только лишь сто годе спустя, Иван Данилыч Калита о них впервой вспомнил. Не тем будь помянут,  - бессовестный был человек и скаред великий, но на книги денег не жалел, и немало их было Москве размножено за годы его княжения. И за это простит ему Господь многие из его прегрешений…»
        Старик келарь, вошедший с серебряным свечником в котором горели три толстых восковых свечи, нарушил размышления митрополита и вернул его мысли к действительности. Он потер лоб сухой старческой рукой и спросил:
        -  Что, не приходил еще ханский посол?
        -  Покуда не был, владыко,  - ответил монах, ставив свечник на стол.  - Должно, не придет уже, вишь, ночь на дворе.
        -  Придет беспременно.
        -  Тогда веди его прямо сюда.
        -  Приведу, владыко. Чем еще велишь послужить тебе
        -  Ничего не надобно, отче. Ступай покуда с Богом.
        Инок бесшумно вышел, а митрополит снова погрузился в раздумье. Но теперь мысли его приняли иное направление:
        «А может, и впрямь не придет посол? Хотя такой слова своего не порушит, видать по обличью… Удивлена! оно достойно, его обличье: николи не встречал такого татарина… Да точно ли он татарин? Что-то мне с первого мига, как его увидел, гребтится иное… будто знаем он мне. Но отколь?… Кажись, вот-вот ухвачу, постигну, ан нет, уплывает… Господи, освети разум, укрепи память мою!…» Старец закрыл глаза и, откинув голову на спинку кресла, замер неподвижно, весь унесясь в минувшее. Так прошло несколько минут. Вдруг лицо его посветлело, в открывшихся глазах блеснула радость. Он вспомнил!
        * Все перечисленные в этом размышлении митрополита имена, факт и цифры почерпнуты из летописей и иных документов древности. См. хотя бы Сапунов Б. О древнерусской книжности.
        Это было тринадцать лет тому назад, когда он, Алексей, впервые посетил Орду и Господь послал ему силу исцелить ослепшую ханшу Тайдулу. В те дни в Сарае о том только и говорили. У православного епископского подворья, где остановился митрополит, день и ночь стояла толпа всякого убогого люда, чаявшего хоть коснуться одежд русского чудотворца либо поднять горсть пыли с того места, куда ступила его нога.
        И вот, поздно вечером, когда уже совсем смерклось, растолкав убогих, вошел в ворота человек,  - по одежде знатный татарин,  - и потребовал допустить его к святителю. Думая, что это посланный от великого хана либо от Тайдулы, коего ожидал владыка,  - слуги его тотчас впустили.
        Примечательный то был человек,  - такого, увидевши раз, не забудешь: росту огромного, в плечах косая сажень, лицом еще не стар и глаза острые, а волосы и борода белее снегу… Сказался он русским, по имени Никита, из карачевских боярских детей, но в Орде прожил уже много лет. И, испросив благословения, поведал он тогда историю вельми необычную.
        Будто в городе Сыгнаке, на реке Сейхун, при ставке ак-ордынского великого хана Чимтая, проживает родной внук этого хана,  - в ту пору отрок годов двенадцати либо тринадцати. И будто тот отрок, рожденный от матери-татарки, на деле есть русский княжич, сын законный князя Карачевского, Василия Пантелеича, коего на Руси давно почитали пропавшим без вести. Но Никита, бывший его стремянным и не разлучавшийся со своим господином до самой его смерти, в тот вечер открыл всю правду…
        Он рассказал, как Тит Мстиславич Козельский, научаемый братом своим молодшим, князем Андреем Звенигородским, неправдою добыл у великого хана Узбека ярлык на большое княжение в Карачеве, где по праву и правде сидел тогда братанич его,  - тот самый князь Василий Пантелеич…
        *Сейхун - арабское и татарское название реки Сырдарьи.
        ** Братанич - племянник, сын старшего брата. Сын младшего брата назывался брательнич, сын сестры - сестрич.
        И как потом заманили дядья своего братанича и государя в город Козельск и там хотели схватить его изменой; но князь Василий им не дался и ускакал, успевши насмерть зарубить саблею Звенигородского князя Андрея Мстиславича, который в том воровском деле был главный виновник и заводила… А после, спасаясь от Узбекова гнева, князь Васил! Пантелеич, вместе с ним, с Никитой, бежал в Орду, где был принят с почетом и два года спустя оженился на ордынской царевне, на Чимтаевой дочери. А ей спустя год родился у них сын… И невдолге, по то же году, коль скоро стало ведомо, что умер хан Узбек. Собрался князь Василий, с женой и сыном, в обрат, на родину, где ждал его к себе на княжение брянский народ. И за день всего до отъезда принял он нежданную смерть от воровской стрелы. А мальчик остался у своей татарской родни и растет как татарин…
        -  Почему же ты его на Русь не привез, понеже он князь русский?  - спросил Алексей, когда посетитель закончил свой рассказ.
        -  Да ведь мать-то его татарка! Нешто можно был дите новорожденное с родной матерью разлучать? Да и кто бы мне дал то сделать, ежели бы я и похотел?
        -  Ну, а после, когда он подрос?
        -  Не единожды я о том думал, отче святый. И рассудил, что лучше ему покуда оставаться в Орде. Привез бы я его на Русь,  - где бы он, сиротка, преклонил? В отчине его княжит лютый ворог, Карачевская земля ноне не под Русью, а под Литвой, стало быть великий князь Московский хоть бы и захотел порадеть о справедливости,  - того сделать не может. От литовского государя, Ольгерда Гедиминовича, тем паче ожидать нечего: нынешний Карачевский князь, Святослав Титович ему доводится зятем, и, вестимо, Ольгерд завсегда возьмет его сторону. Нет сумнения, что на земле отцов своя княж - Васильев сын ныне найдет лишь ворогов и будет супротив них бессилен. А в Белой Орде он важный царевич,  - по отцу наследовал улус, который будет поболе Карачевского княжества, со всеми его уделами. Да и живет при родной матери и при деде, которые в нем души не чают…
        -  Так чего же ты от меня хочешь?  - спросил митрополит после довольно долгого молчания.
        -  Хочу, чтобы знал ты, владыка, как архипастырь и отец духовный всея Руси, что в басурманской Орде растет среди татар праправнук родной святого Михаила, по роду старший из всех Черниговских князей, ныне живущих, в то время как в земле его отцов, по праву ему принадлежащей, княжат обманщики и воры!
        -  Да поможет ему Господь! Но того изменить мы не властны: сам ты сказал, что вотчина его ныне под Литвой.
        -  Сегодня под Литвой, а что завтра будет, о том лишь Бог ведает. Москва растет и крепнет, к ней течет вся русская сила. И может статься, недалек тот день, когда она Черниговские земли у Литвы отымет. Вот тогда и замолвил бы ты, святой отец, перед великим князем свое справедливое слово и сказал бы ему, кто должен по праву княжить в Карачеве.
        -  Коли так случится, не сумневайся. Но ведь ежели к тому времени много годов пройдет и вырастет твой княжич в Орде,  - станет он чистым татарином. Может, и слова по-нашему вымолвить не сумеет.
        -  Того не опасайся, владыка: я с ним не разлучаюсь и он меня почитает, ровно второго отца. Я его научил Русь любить, как мы ее любим, а говорит он и пишет по-русскому так, что еще у него поучиться можно. И знает много: он жадный до учения, как иной пьяница до вина.
        -  Ежели так, он нам и как татарин немалую пользу принести может.
        -  Да что ты, владыка!  - с обидою в голосе сказал Никита.  - Какой же он татарин? Почитай, половина всех русских князей берет в жены иноплеменниц, разве же их дети оттого перестают быть русскими? Вот, к примеру, князь Юрий Володимерович, заложивший ваш город Москву, на половчанке был женат,  - нешто сын его, святой и благоверный князь Андрей Юрьевич, с того стал половцем? Тот на Руси вырос, а этот растет в Орде. Да разве его в том вина? Эх, отче, поглядел бы ты на нашего княжича,  - не стал бы такого думать: он по обличью Русский как есть. Лицом весь в родителя, только у того глаза были карие, а у этого - как небесная синь. И душою тоже чист и светел, как и отец его был.
        -  Как же звать-то его?
        -  В младенчестве звали мы его Ваней,  - думали Иваном окрестить, как вернемся на Русь. Так я его и ныне зову. Ну, а средь татар зовется он Карач-мурза. По отцу, значит, поелику Василея Пантелеича в Орде прозвали князь Карачей. Не умели, вестимо, татары-то вымолвить «Карачевский».
        Схватив начало клубка воспоминаний, что было самым трудным, святитель припомнил весь этот разговор до малейших подробностей: он обладал необыкновенной памятью. И| пожалуй, не менее необыкновенной удачей.
        «Прими, Господи, смиренную благодарность раба твоего,  - удовлетворенно подумал он,  - явил бо мне еще раз великую Свою милость! Теперь знаю, как говорить с ханским послом».
        И в этот самый миг келарь доложил ему о приходе Карач-мурзы.
        Глава 9
        Как и все в Орде, Карач-мурза немало слышал «аксакале Алексее» и о той чудодейственной силе, которой ему приписывала молва. Большей части того, что рассказыва ли, он не верил, но и остающегося было достаточно того, чтобы митрополит представлялся ему существом не обыкновенным. Впрочем, это представление не вызывало нем суеверного страха, как в большинстве рядовых татар, все люди своего времени, Карач-мурза верил в Бога и верил в чудесное. Но, как человек мыслящий и получивший хоров образование, он пытался подыскать этому чудесному какое-то разумное объяснение или хотя бы постигнуть его нерв причину.
        В данном случае первопричиной чудес он считал глубин познаний русского старца, которому, за святость жизни, открыл тайны высшей мудрости. Кроме того, он знал, что годы малолетства Дмитрия всеми делами Московского государства мудро и твердо управлял Алексей, влияние которого на русского великого князя и сейчас, как говорили в Орде, было почти неограничено. В силу всего этого Карач мурза, еще до встречи с митрополитом, был преисполнен к нему уважения, которое укрепилось и возросло во время приема у князя, когда Алексей своим своевременным вмешательством предотвратил резкое столкновение, к которому вела запальчивость Дмитрия и которого сам Карач-мурза всеми силами хотел избежать.
        Железная, нерассуждающая дисциплина и слепое повиновение полученному приказу составляли основу татарского воинского воспитания. Такое воспитание получил и Карач-мурза. Отправляясь послом в Москву, он не допускал и мысли о том, что воля пославшего его хана может быть не исполнена. Но он искренне хотел, чтобы это произошло мирно, без насилия и без обид, ибо ехал на Русь преисполненный доброжелательства и, кроме того, хорошо знал, что великий хан Азиз-ходжа остановил свой выбор на нем именно потому, что и сам желал окончить дело миром: хан полагал, что Карач-мурза, в совершенстве владеющий русским языком и сам полурусский, лучше, чем кто-либо, сумеет помирить двух враждующих великих князей и установить между ними согласие.
        Не понимая еще всей сложности внутрирусской обстановки и отношений, ханский посол наивно думал, что оба русских князя и сами стремятся к тому же и что он, таким образом, окажет услугу им обоим. А потому холодно-высокомерный прием, оказанный ему Дмитрием, его удивил и в глубине души обидел. И, вместе с тем, окончательно склонил его симпатии на сторону Тверского князя, которого он и прежде готов был считать жертвою коварства и недопустимого нарушения законов гостеприимства со стороны князя Московского.
        Понимая, что митрополит пожелал его видеть вовсе не для разговора о своих ордынских знакомых, а лишь ради того, чтобы извлечь из этого свидания какую-то пользу для князя Дмитрия Ивановича, в ущерб Михаилу Тверскому,  - Карач-мурза заранее решил быть непреклонным и требовать точного исполнения ханской воли.

* * *
        -  Рад тебя видеть, князь! Спасибо, что исполнил просьбу мою и зашел навестить старика,  - сказал Алексей, поднимаясь навстречу гостю, приветствовавшему его почтительным восточным поклоном.  - Не обессудь только за прием: я смиренный служитель Божий и хоромы мои небогаты.
        -  Мудрость и добродетели хозяина являются лучшими украшениями жилища,  - с обычной для Востока цветистой вежливостью ответил Карач-мурза.
        -  Садись сюда, сделай милость,  - продолжал митрополит, опускаясь в свое кресло и указывая посетителю на другое, стоявшее сбоку стола.  - Чай, ты находился либо наездился по Москве до устали!
        -  Я сегодня никуда не выезжал, святой отец,  - садясь, сказал Карач-мурза.  - Все примечательное и достойное внимания, что мог я увидеть в городе вашем, я уже обсмотрел за те четыре дня, которые провел здесь, ожидая приема у великого князя.
        -  Что же, приглянулась тебе наша Москва?
        -  Да, святой отец. Вы умеете устраивать свои жилища, жить чище, красивее и удобней, чем живут другие народ: которые я видел.
        -  Ну, жилища что! Тебе, как воину, наши но стены да башни, надо быть, куда любопытнее было видеть.
        -  Это правда, аксакал,  - ответил Карач-мурза, непроизвольно называя святителя так, как обычно называли его татары,  - мне бы хотелось их обсмотреть. Но я к ним близко подъезжал и даже почти не глядел в их сторону.
        -  Почто так?  - удивился митрополит.
        -  Потому что, если великий хан станет меня расспрашивать об этих укреплениях, я должен говорить ему правду, и я скажу: я видел их только издали и потому не могу судить ни о толщине, ни о высоте московских стен, ни о том, с каков стороны их лучше брать.
        -  Вот ты какой! Хотя и татарин, а Русь тебе, видать, тоже чем-то мила?
        -  Я воин, а не лазутчик, святой отец,  - уклончиво ответил Карач-мурза.
        -  Ну, ну, пусть будет так… А скажи мне, князь, почто И тебя бунчук о трех хвостах? Ты не родич ли будешь великому хану?
        -  Великому хану Азизу-ходже, да продлит Аллах его драгоценные дни, моя мать доводится двоюродной сестрой
        -  Так… Стало быть, ты и великому хану близок, Руси нашей будто зла не хочешь?
        -  Ты сказал истину, почтенный старец.
        -  А ныне утром мне подумалось иное…
        -  Почему, аксакал? Разве я сказал что-нибудь против Руси?
        -  Прямо не сказал… Но ты хочешь, чтобы мы от себя отпустили безоговорно злейшего ворога Руси, князя Михайла Тверского.
        -  Такова священная воля великого хана,  - сразу насторожившись, ответил Карач-мурза,  - и ежели вы не хотите себе беды, она должна быть исполнена.
        -  Исполнить-то ее, вестимо, надо. Но исполнить можно по - разному, и это уже в твоей, а не в ханской воле.
        -  Мой слабый ум не в состоянии проникнуть в глубину твоей мудрой мысли, святой отец.
        -  Мы бы князя Михаилу Александровича и сами давно отпустили с Богом, ежели бы он Дмитрею Ивановичу крест поцеловал.
        -  А зачем целовать? От великого хана ему на то повеления не было.
        -  Повеления не было, но и запрету не было. А меж тем от того крестоцелования и хану была бы немалая польза. И потому, ежели впрямь ты Руси добра желаешь,  - мог бы ты князя Михаилу в том убедить либо даже его понудить…
        -  Ты москвич, аксакал, и потому думаешь, что хотеть добра Руси - это значит хотеть его Московскому князю. А мне Тверь такая же Русь, как и Москва!
        -  Видать, не знаешь ты здешних делов, княже. Москва о всей Руси, как мать родная, печется и ее воедино крепит, аки свою семью. А Тверской князь о себе лишь мыслит и на нас наводит литовское войско. Ну, сам ты скажи: что великий хан на том выгадает, ежели пособит Михаиле? Только то, что литовский князь Ольгерд у него еще и новых данников отымет, на придачу к тем, коих уже отнял! А Москва не одну лишь свою выгоду блюдет, но такоже и ханову.
        -  Так говоришь ты, аксакал,  - с легкой усмешкой ответил Карач-мурза,  - а если мы спросим Тверского князя, он скажет: «Это я блюду выгоду великого хана, потому что не даю Москве усилиться настолько, чтобы вовсе перестать платить дань великому хану!»
        -  Эх, князь! Ты умен и сам должен понимать: всякий народ хочет и ищет воли. Но ТЕБЕ, - митрополит особенно подчеркнул это слово,  - тебе во всем этом деле, кроме ума, такоже и сердце кой-что говорить должно…
        -  Оно мне говорит: Москва - Русь и Тверь тоже Русь!  - приходя в бозотчетное для себя возбуждение, ответил Карач-мурза.  - Но Московский князь позвал Тверского в гости и приготовил ему западню! Говорят, ты великий провидец, отче, но есть вещи, которых и ты не можешь знать… Эта западня слишком напоминает мне другую, всеми давно позабытую. И потому в таком деле не жди моей помощи! Я помогу не вероломному обманщику, а обманутому!
        -  Ежели я провидец, то ужели мыслишь ты, что Господь послал мне этот чудесный дар за вероломство либо за помощь в чужом вероломстве? А истину я и вправду вижу лучше, чем ты… И знаю, про какую западню ты сейчас вспомнил: про ту, которую тридцать годов тому назад уготовили в городе Козельске родителю твоему покойному, великому князю Василею Пантелеевичу Карачевскому, дядья его Тит Мстис-лавич да Андрей Мстиславич. Не так ли, князь Иван Васильевич? Но можно ли равнять тот случай с тем, что ты видишь здесь? Там было чистое воровство, а тут как раз обратное: Дмитрей Иванович свою землю от воров обороняет.
        Глава 10
        Карач - мурза был потрясен этими спокойно произнесенными словами. Если в пылу спора он совсем было позабыл какой славой пользуется его собеседник, то последний напомнил ему об этом самым ошеломляющим образом. Велика власть непостижимого, даже над самым храбрым и умным человеком! Бледный, откинувшись на спинку кресла, мурза глядел на митрополита с такой помесью страха и удивления в своих округлившихся синих глазах, что святитель невольно улыбнулся.
        -  Да ты не опасайся,  - немного помолчав, промолвил он.  - Что я знаю, то во мне и умрет.
        -  Аллах акбар!  - пробормотал Карач-мурза, начина приходить в себя.  - Тебе открыты все тайны, святой отец, ты знаешь все!
        -  Не все, однако… К примеру, не знаю я, почто скрываешь от нас, что ты сын русского князя?
        -  Зачем говорить об этом? Аллах не дал моему отцу возвратиться на Русь, значит, Он захотел, чтобы я был татарином и я стал татарином. Но память отца для меня священна, и не хочу, чтобы здесь показывали на меня пальцами и говорили: «Вот едет сын князя Василея Карачевского, он родился в Орде и сделался „поганым“… Ведь так вы называете нас, татар?
        -  Вас, татар? Ты не татарин, а русский, Иван Васильевич!
        -  Нет, аксакал! Я хотел быть русским, но этого не хочет Аллах. И я не мог идти против Его всевышней воли.
        -  В чем же ты увидел волю Аллаха?
        -  Только слепой мог бы ее не увидеть, ибо Аллах указ ее трижды: в первый раз, когда моего отца, потерявшего все Руси, Он привел в Орду и дал ему там улус и жену-татарку. Отец не понял воли Аллаха,  - он хотел, вместе со мною, возвратиться на Русь, и вот, в самый день отъезда, его поразила стрела врага… Но даже после этого я хотел остаться русским. Я с малолетства говорил и думал по-русски, я знал все, что делается на Руси,  - до тринадцати годов сердцем и мыслями я был здесь, с вами. Но когда Аллах в третий раз указал мне свою волю, я понял, что ничтожный червь не может и не должен противиться своему Создателю…
        -  Каково же было это третье указание Божье?
        -  Бог призвал к себе человека, научившего меня любить Русь и воспитавшего меня русским. Человека, которого я чтил и любил как своего второго отца и который мог бы прожить еще сто лет, если бы я не шел против воли Аллаха.
        -  Да, Никита Толбугин был богатырь. Какою же смертию он умер?
        -  Бисмаллах! Ты и про него знаешь, аксакал? Воистину я был глупцом, когда не хотел верить многим из тех чудесных историй, которые рассказывают о тебе в Орде! Прости меня, святой старец! Теперь я знаю: все, что говорят о тебе,  - это только ничтожная доля правды!
        -  Ежели бы так было, я бы не стал тебя спрашивать, как погиб тот, кого ты называешь своим вторым отцом. Вот видишь: не знаю же.
        -  Потому, что тебе нет надобности проникать в эту тайну чудесным путем: ты знаешь, что я тебе и так скажу. Но если бы я захотел это скрыть от тебя, то все равно не смог бы этого сделать!
        -  Ну, так как же было дело-то?
        -  Это было в тот год, когда ты исцелил в Золотой Орде хатунь Тайдулу, святой отец. Незадолго до того литовцы захватили землю моего отца - княжество Карачевское, и Никита поехал в Сарай-Берке, чтобы у русских и литовских купцов узнать все новости. Но назад он не вернулся: в это лето по низовьям Волги лютовала черная смерть,  - на обратном пути Никита захворал и через два дня умер.
        -  Да упокоит Господь душу этого славного витязя в селениях праведных,  - перекрестившись, сказал митрополит.  - Ну и после того остался ты совсем один среди татар?
        -  Зачем один? Я остался с матерью, в Сыгнаке, у деда моего, великого хана Чимтая.
        -  Ив смерти Никиты узрел ты, стало быть, волю Господню к тому, чтобы стал ты татарином?
        *Черною смертью, или моровой язвой, называли тогда чуму, эпидемии которой в те времена свирепствовали в Европе и в Азии, унося миллионы жизней.
        -  Да, аксакал. И если бы я снова не повиновался этой воле, Аллах поразил бы еще кого-нибудь из близких мне людей или меня самого. Я навсегда сохранил в сердце память о родине моего отца, и Руси я хочу только добра. Но сам я теперь татарин. Я начал и кончу свою жизнь в Орде, и потомки мои будут не русскими, а татарскими князьями, как того хочет Аллах.
        Карач-мурза замолк, и святитель глубоко задумался. С присущей ему проницательностью он уже отлично разобрался в особенностях душевного склада своего собеседника: Карач-мурза правдив, благороден до мозга костей, не глуп, но слегка наивен… Родившись и прожив всю свою жизнь в Орде, среди татар, он не мог, конечно, противостоять всей окружающей среде, особенно после того, как умер Никита. Немудрено и естественно, что теперь он чувствует себя татарином. Да и кто бы, на его месте, не усмотрел во всем этом воли Божьей? Знать, и вправду была на то воля Божья, и для чего-то привела она сына русского князя в Орду и поставила его возле! самого ханского престола… Обратить его в русского, почитай, не поздно и сейчас, но нужно ли это?  - Ну, прибавится на Руси один хороший воин… При своем высоком положении не принесет ли он стократ больше пользы, оставаясь в Орде, ежели сделать его истинным другом Руси и ее пособником? И митрополит, взвесив все это в уме, сказал:
        -  Ты правильно понял, сын мой: Господь хочет, чтобы ты оставался в Орде, доколе не последует от Него нового указания. Но ужели мыслишь ты, что Он, который есть сама Мудрость, делает это без всякой цели?
        -  Я не думал об этом, аксакал. Но если у Аллаха есть такая цель, Он сумеет мне указать ее, когда настанет час.
        -  Этот час настал. Веришь ли ты мне?
        -  Как я могу тебе не верить, святой отец, после всего того, что я сегодня от тебя услышал?
        -  Тогда внимай: все свершается по воле Божьей. И это она привела тебя сюда, для того, чтобы я мог указать; тебе твой путь. Да, Господь хотел, чтобы ты вырос в Орде и по внешности стал татарином. Но он хочет, чтобы ты сохранил при этом свое русское сердце. Он высоко вознес тебя в Орде лишь того ради, чтобы ты лучше мог послужить Руси. И когда послужишь,  - Он выведет тебя из Орды снова. Я вижу и говорю тебе: ты умрешь на родине своего отца и в вере своих православных предков. И потомство твое не татарскими будет князьями, а русскими! Верь мне,  - сие свершится.
        -  Я верю тебе, отец… Но что я должен делать?
        -  Господь станет тебе указывать. Ты близок к ханскому трону, и власть твоя будет велика. Никогда не забывай, что ты русский, и где только сможешь для Руси и для народа своего сделать что доброе - делай! Где сможешь отвести от них какое-либо зло или беду,  - отведи! Для того Бог и послал тебя в Орду!
        -  Я всегда буду так делать, клянусь тебе, аксакал! Я сам этого хотел. Но моя мать татарка, я родился и вырос в Орде, я видел от татар много добра и ласки. Не заставляй меня платить за все это неблагодарностью и предательством! Аллах не может этого хотеть!
        -  Кто тебе говорит о том? Всегда будь чист в делах своих и в совести своей и ничем недостойным себя не пятнай, ни там, ни тут. Но знай и помни одно: не Русь поработила и гнетет татар, а татары Русь. Мы татарам зла не хотим,  - места на земле хватает и им, и нам. Но Господь сотворил людей свободными,  - искать и добиваться воли - это наше священное право. И мы татарское иго сбросим, сроки уже близки. Ужели же в этом сердце твое будет не с нами, а с татарами?
        -  Нет, святой отец, в этом сердце мое всегда будет с вами, ибо справедливость и правда на вашей стороне. Я останусь там, куда послал меня Аллах, но если я когда-нибудь подниму оружие против Руси, пусть Он поразит меня смертью!
        -  Ты хорошо сказал, сын мой. Но поелику ты сам считаешь, что освобождение Руси от татарского гнета есть правое дело,  - почто хочешь ныне стать препоною на пути князя великого Дмитрея Ивановича, который о том только и мыслит?
        -  Стать препоною на его пути? Я не понимаю тебя, отец мой.
        -  Для того чтобы освободить Русь, Дмитрею Ивановичу, допрежь всего, надобно крепить свою силу и единить русские земли. Тверской князь Михаила Александрович в том ему наибольшая помеха. А ты его руку держишь.
        -  Я не держу его руку, аксакал. Но великий хан хочет, чтобы я установил между Тверским и Московским князьями мир и защитил справедливость. И я стал на сторону обиженного. Не нарушая воли великого хана, я не могу позволить князю Дмитрею держать в плену князя Михаилу.
        -  Кто о том говорит? Нешто нам самим сладко держать его в нятьи? Но нам ведомо, что замыслил он против Москвы, потому и хотим обязать его крестоцелованием князю Дмитрею Ивановичу. И ты, как посол великого хана, без труда мог бы принудить к тому князя Михаилу, тако же как Дмитрея принуждаешь отпустить его с миром и без обиды.
        -  Коли он крест поцелует по принуждению, а не по своей доброй воле, он станет еще злейшим вашим ворогом и клятвы своей все одно не сдержит.
        -  Тако же и я мыслю. А потому, отпустивши его, мы за ним пуще прежнего будем глядеть в оба глаза. Но тут есть и иное: на Михаилу Тверского ныне все другие князья воззрились,  - поцелует он Москве крест либо нет? Коли не поцелует, для всех прочих послужит это великим соблазном. А ежели он, самый из них сильный, Дмитрею покорится,  - иные и подавно будут смирны, как овцы.
        -  Хорошо, аксакал,  - немного подумав, сказал Карач-мурза,  - пусть будет так, как ты хочешь. Завтра я буду говорить с Тверским князем и заставлю его поцеловать крест великому князю Московскому.
        -  Ну, вот и ладно. Спаси тебя Господь, Иван Васильевич! После того мы князя Михаилу немедля отпустим,  - ты это увидишь своими глазами и перескажешь великому хану. О тебе же я государю нашему Дмитрею Ивановичу скажу, что! ты друг наш верный всегда и всюду. А в нужный час открою ему и твое истинное имя. Ты отселе прямо в Сарай поедешь?
        -  Нет, аксакал. Отсюда я хочу проехать в Литву, чтобы своими глазами увидеть то, что когда-то ласкало глаза моего отца, чтобы ступить ногой на ту землю, которая должна была стать моей землей.
        -  Пути Господни неисповедимы. Кто знает?  - Может, та земля еще и будет твоей. Не вечно же ей быть под Литвой, а коль скоро литвинов оттуда сгоним, Дмитрей Иванович о праве твоем порадеет… А вот, к слову: слыхал ли ты, что была грамота духовная первого князя земли Карачевской, прадеда твоего Мстислава Михайловича, коя утверждала род твоего отца на большом княжении? И что ту грамоту у родителя твоего покойного выкрали?
        -  О всем том слыхал я не раз от Никиты, святой отец.
        -  Стало быть, ведомо тебе и то, кем она была украдена?
        -  Да, аксакал. Этот злой человек был недостоин жизни, и Аллах покарал его рукою моего отца.
        -  То истина. Но грамота-то где-нибудь осталась. Вы хоть искали ее с Никитой?
        -  Нет, аксакал. Зачем она мне?
        *Духовная грамота - завещание.
        -  Как зачем? Ведь с тою грамотой в руках перед законом ты князь земли Карачевской и старший в роду Черниговских князей!
        -  Сила сильнее закона. А сила в руках моих врагов. Нет большей силы, чем помощь Божья. А ты отколе
        знать можешь, на чьей стороне будет эта великая сила? Надобно беспременно найти ту грамоту.
        -  Где ее ныне сыщешь, святой отец? Вороги моего отца ее, поди, давно изничтожили.
        -  Попади она в руки к князю Титу Мстиславичу, он бы ее, вестимо, изничтожил. Но Андрею Мстиславичу это было никак не с руки. И в день смерти своей он ее при себе не имел,  - о том знаю я доподлинно от козельских попов. Стало быть, выезжая в Козельск, оставил он ту грамоту в отчине своей, в Звенигороде. Там и надобно искать. Нынешний Звенигородский князь Федор Андреевич что-либо должен о том знать.
        -  Хорошо, аксакал. Я поеду в Звенигород и спрошу у него.
        -  Эх, княже,  - сказал митрополит, взглянув на Карач-мурзу с отеческой лаской,  - чистая твоя душа! Но вот беда,  - не у всех она такая, как у тебя… Что ж, пробуй. А коли у тебя дело не выйдет,  - я попробую!
        Глава 11
        В лето 6875 на заутрене по Дмитриеве дни, князь Михайло Тферьскый приехал из Литвы в Тферь со своею ратью и с литовською, бояр дяди своего оттеда изъымал и пошол ратью к городу Кашину. И сретиша его послы от дяди его в селе Андреевском и тут возложи ему Бог на сердце добрую мысль еже о любви и о миру. И в том месте рать свою увернул и с дядею мир взял, а через дядю и с князем великим Дмитреем Ивановичем.
    Троицкая летопись
        Несмотря на свой беспокойный нрав и постоянные войны с соседями, великий князь Михаил Александрович Тверской пользовался на Руси уважением и широкими симпатиями, притом вполне заслуженными. В положительной оценке его личности сходятся все современники, включая сюда и московских летописцев.
        По общим отзывам, он был весьма образованным, гуманным и добрым человеком и заботливым, справедливым государем. Как и все прочие князья его времени, он деятельно и упорно защищал свою независимость, но в каких-либо особо эгоистических устремлениях и тем более в отсутствии патриотизма его обвинить нельзя. Нет сомнения, что Русь он любил и желал ей освобождения от татарского ига ничуть не меньше, чем желал того же Дмитрий Московский. Но в то, что это освобождение несет русскому народу именно Москва, он не верил и Московских князей искренно считал «ворами», незаконно присвоившими себе великое княжение и готовыми на все ради того, чтобы его за собою удержать.
        Как в смысле родового старшинства, так и в деле борьбы за освобождение от татарского гнета, Михаил Александрович, конечно, считал Тверских князей первыми и по существу был прав и в том и в другом. Из всех князей Владимирско-Суздальской Руси Тверские были старшими и великое княжение, по русским законам, принадлежало им. О свержении татарской власти Тверь тоже начала помышлять раньше всех остальных и неоднократно предпринимала смелые шаги в этом направлении. Еще в 1295 году дед Михаила Александровича, великий князь Михаил Ярославич, заключил с Новгородом союз, явно направленный против Орды, и если не выступил против нее открыто, то лишь потому, что его не захотели поддержать другие, и прежде всего - Московский, князь Даниил Александрович. Не было в ту пору у Тверских князей никакой приверженности и к Литве. Тот же Михаил Ярославич за годы своего княжения воевал с нею несколько раз.
        В длительной борьбе за великокняжеский стол, возникшей между Тверскими и Московскими князьями, последние опирались главным образом на Орду, которой они выказывали полную покорность, и тем обеспечивали себе поддержку ханов. Дед, отец, дядя и старший брат Михаила Александровича были казнены в Орде по проискам Московских князей. Когда в 1327 году тверичи восстали против татарского сатрапа Чол-хана, посаженного великим ханом Узбеком в Тверь,  - как говорили, на постоянное княжение,  - это восстание утопил в крови Московский князь Иван Калита и пришедший в Тверскую землю во главе пятидесятитысячного татарского войска.
        Сам князь Михаил родился в изгнании, в городе Пскове, куда его отец вынужден был бежать из своего княжества, преследуемый Москвой и татарами. Мог ли он после всего этого верить, что Московские князья всерьез намереваются вступить в освободительную борьбу с Ордой, на которую они всегда опирались и благодаря которой возвысились над другими русскими князьями. Это последнее обстоятельство вполне оправдывало в глазах Михаила Александровича и вынужденное сближение Твери с Литвой: оно, в силу сложившейся обстановки, диктовалось требованьями самозащиты и было достигнуто при помощи ряда брачных союзов, заключенных между Тверскими и Литовскими князьями. Так, дядя Михаила Александровича, великий князь Дмитрий Михайлович, получивший прозвище «Грозные Очи», был женат на сестре Ольгерда, Марии Гедиминовне. Родная сестра его, Ульяна, была женою самого Ольгерда, а сын его, княжич Иван, женился на племяннице литовского государя, Марии Кейстутовне. Все эти родственные связи давали Литве повод поддерживать Тверь против
Москвы, а совершенно обрусевшая семья Ольгерда Гедиминовича охотно предоставляла убежище тем Тверским князьям, которым приходилось временно покидать свою отчину, спасаясь от преследованья Московских князей и приводимых ими татар.
        Ольгерд по воспитанию был больше русским, чем литовцем. Государство свое, постепенно вобравшее в себя все западные и южные русские княжества, он называл Литовско-Русским, причем русскому началу в нем открыто отдавал предпочтение над литовским. Так, государственным языком там считался русский, а государственной религией - православие. С детства исповедуя православную веру, Ольгерд был ее ревностным защитником и даже добился от Вселенского патриарха учреждения независимой литовской митрополии, которая позже была упразднена под давлением Москвы. Литовцев, за малейшее неуважение к русским или за чинимые им обиды, он сурово карал. В общем, он делал все от него зависящее, чтобы русские в его государстве чувствовали себя как дома. Вернее даже,  - чтобы, оставаясь у себя дома, они видели в нем, Ольгерде, не захватчика, а покровителя и наиболее выгодного для них государя.
        Прибирая к рукам огромные русские области, он действовал, где это было возможно, не как завоеватель, а как объединитель Руси, преследующий ту же цель, что и Московские князья, но имеющий перед ними два важнейших преимущества, которые он всюду подчеркивал: он был независим от Орды и обладал достаточной силой, чтобы положить конец княжеским усобицам.
        И это производило свое действие: возможность отдохнуть от междоусобных войн и избавиться от необходимости платить дань татарскому хану многих влекла к Ольгерду. Целый ряд русских земель передался ему добровольно или оказав лишь незначительное сопротивление.
        *Все государственные акты и официальная переписка Литвы времен Ольгерда велись на русском языке.
        Народу это на первых порах принесло явное облегчение; положение резко изменилось лишь после смерти Ольгерда, когда, в силу польско-литовской унии, верх в стране взяли католики. Что же касается русских князей, то многие из них, уже хорошо понимая, что самостоятельности им все равно не сохранить,  - предпочитали признать свою зависимость от Литвы, а не от Москвы, ибо это избавляло их от подчинения Орде.
        Для всех признавших его власть Ольгерд был государем добрым и милостивым. Покорившихся ему русских удельных князей он оставлял на своих местах и им говорил: «Я старины вашей и обычаев ни в чем не рушу и никакой новины в ваших землях не завожу. Живите под моей рукою, как и прежде жили».
        Зная все это, Тверской князь Михаил Александрович, стоящий между Москвой и Литвой, не видел ничего предосудительного в том, что пользовался помощью Ольгерда. Он имел все основания не доверять Москве и не ждать от нее решительных действий против татар, полагая, что Дмитрий Иванович лишь ловко играет на этой идее, чтобы привлечь народные симпатии и легче подчинить себе других русских князей. С другой стороны, ему казалось, что при заведенных Ольгердом порядках Литва скоро сама совершенно обрусеет, и потому опасным врагом русского народа он ее отнюдь не считал.
        Он был к тому же уверен, что когда на Руси появится единый и всеми признанный государь, который сбросит татарское иго,  - все те русские земли, которые временно подчинились Ольгерду, сами от него отойдут. И таким государем-освободителем мечтал стать сам Михаил Александрович, хотя бы ему и пришлось для этого вначале опереться на того же Ольгерда. Разве это хуже, чем опираться на помощь татар, как всегда делали Московские князья?  - думал он.
        Таким образом, столкновение и борьбу Михаила Александровича с Москвой нельзя рассматривать как сознательную измену интересам Руси. Самое большее, в чем можно его обвинять, это в непонимании обстановки и в отсутствии политической дальнозоркости. Отчасти его действиями руководили соображения самозащиты, в основном же тут налицо скорее соревнование в деле служения родной земле, в ее конечном освобождении и возвеличении. Каждый из двух князей-соперников шел к этой цели своими собственными путями, и если борьба закончилась торжеством Дмитрия Московского, то лишь потому, что его пути оказались правильнее и нашли опору в более мощных слоях народа. Выражаясь языком современности, они оказались демократичней путей Михаила Тверского.
        И по духу, и по структуре своего управления Тверь всегда была аристократичнее Москвы, ибо как во внутренней жизни, так и во внешних сношениях и связях она опиралась главным образом на дворянство и на духовенство, тогда как Москву поддерживал простой люд и купечество.
        Что это было именно так, хорошо видно хотя бы из той характеристики, которую дают князю Михаилу Александровичу русские летописи. По их единогласному свидетельству, он был очень набожен и «милостив бе на духовный чин, иноки же и священники паче князей почиташа» (Никоновская московская летопись) . Был бескорыстен, помыслами чист, стремился благоустроить свое государство, править по справедливости и быть заступником слабых и угнетенных. «С мудрыми земли своея много беседоваша и научашеся, како суды исправливати и како обидимыя и маломощныя от насильства избавляти» (Вологодская летопись) . Он не имел узкого круга приближенных или любимцев, был ласков и приветлив со всеми, особенно со своими ближайшими сотрудниками, и потому «сладок он бяша своей дружине, яко не любяша ни злата, ни одежд многоценных, но все елико сам имеяше - раздаваша дружине своей» (Тверской летописный свод) .
        Под старинным термином «дружина» летописец тут, несомненно, подразумевает боярство и служилое дворянство. И щедрости князя Михаила Александровича, очевидно, особенно не преувеличивает, потому что дворяне и бояре охотно шли к нему на службу даже из чужих земель и горячо его поддерживали, так же как и духовенство, которое ко всему роду Тверских князей вообще относилось с исключительным благоволением.
        Достаточно вспомнить, что дед Михаила Александровича, великий князь Михаил Ярославич, казненный в Орде по навету Московских князей, был возвеличен Церковью как праведник и мученик. И он сам, и жена его, княгиня Анна Дмитриевна, были причислены к лику святых. Подобная же попытка была сделана и в отношении его сына, великого князя Александра Михайловича, погибшего при таких же обстоятельствах. И если она не увенчалась успехом, то лишь потому, что Московские князья к тому времени приобрели уже решающее влияние на главу русской Церкви. Смерть самого Михаила Александровича,  - в старости мирно скончавшегося у себя в Твери,  - даже московскими летописями описана как образец идеальной христианской кончины, завершившей достойную и праведную жизнь. Тверские же летописцы оставили его «жития», написанные совершенно в духе жизнеописания святых.
        Из всего этого ясно, что Тверской князь находил на Руси сочувствие и поддержку в верхних слоях населения, более обособленных и не столь сильно, как другие, страдающих от всяких внешних и внутренних неурядиц.
        К Москве, наоборот, тянулись народные низы, ибо ее политика была для них более выгодна. Торговый и ремесленный люд находил у хозяйственных и оборотистых Московских князей широкое применение своим способностям и решительную защиту своих интересов. Крестьянство пользовалось большим спокойствием, чем в других землях. Простой народ в основном страдал тогда от двух тяжких зол: от княжеских усобиц и от татарского ига. Под водительством смелого и сильного князя он готов был подняться на татар и даже мечтал об этом. Но в повседневной жизни,  - пока момент решительного выступления не созрел,  - ему гораздо выгоднее было поддерживать такого князя, который умел сохранять мирные отношения с Ордой, что обеспечивало его подданным относительное спокойствие. А Тверские князья с нею как раз и не умели ладить, примеры и следствия чего все» были хорошо известны.
        От внутренних княжеских раздоров народ в эту пору страдал несравненно больше, чем от татарского ига, и веет понимали, что спасение от этого величайшего зла заключается только в единодержавии или, по крайней мере, в значительном усилении какого-либо одного князя. И в поисках такого князя народ единодушно обращал свои взоры в сторону Москвы, а уж никак не Твери, где усобицы не прекращались!
        И, наконец, в простом народе,  - интересы которого не были, как у многих представителей знати, связаны с вопросами внешних отношений,  - гораздо громче говорило здоров вое национальное чувство. В Литовском государстве это народ, несмотря на все ухищрения Ольгерда, видел прежде всего врага Руси, а его непомерный рост за счет исконных русских земель - подсознательно воспринимал как нечто унизительное для своего национального достоинства. И потому союз Тверского князя с Литовским, направленный против Москвы, оскорблял русское самолюбие и отвращал народные симпатии от Твери.
        Сочувствие низовых масс населения полностью было на стороне Москвы,  - ее руку «черный люд» держал во всех русских землях, включая даже вечевой и полуреспубликанский Новгород. И это обстоятельство в дальнейшем ее возвышении сыграло, несомненно, решающую роль.
        Глава 12
        В тот день, когда приехал в Москву ханский посол, великий князь Михаила Александрович проснулся особенно не в духе.
        Вот уже почти два месяца томили его в плену, понуждая поцеловать крест Московскому князю либо вернуть тверской стол Василию Кашинскому. Каждые два-три дня наведывался к нему, будто ненароком, кто-нибудь из ближних бояр Дмитрия, сперва спрашивал о здоровье, о том - достает ли ему отпускаемых медов и вин и нет ли каких жалоб на корм, а после сворачивал все на то же. Иной грозил и стращал, иной принимался нудить, будто зуб больной расшатывал, а были и такие, что канючили почти униженно.
        Раза два захаживал и сам владыка митрополит. Но князь Михаила стоял на своем твердо. Бывало,  - особенно поначалу,  - кричал и поносил всех срамными словами, угрожая ханским гневом и войной,  - «ужо только вырвусь из вашего разбойного стану»,  - но последнее время чаще отмалчивался. Вяло обругав очередного посетителя, он поворачивался к нему спиной и принимался глядеть в окно либо заводил какой-нибудь свой разговор с сыном боярским Афанасием Коробовым (единственным тверичем, которого при нем оставили), так, будто никого иного в горнице и не было.
        Нужды он ни в чем, кроме свободы, не испытывал, обращались с ним уважительно, кормили и поили хорошо и вдосталь. В Гавшиных хоромах были ему отведены две просторные и светлые горницы, утром и вечером мог он посещать крестовую палату и слушать церковные службы. Когда просил,  - выпускали погулять в сад, который, как и весь Гавшин Двор, был обнесен двухсаженным бревенчатым тыном. Однако его всегда сопровождал либо сам Гавша, либо кто-нибудь из его четырех братьев, смертельно надоедавших Михаиле Александровичу своими увещеваниями, и потому эти прогулки и вскоре совсем прекратил.
        Самое худшее заключалось в том, что он был совершенно разобщен со своими людьми и ни от кого не мог узнать, что делается за стенами его тюрьмы. Однажды только зашел к нему тайный доброхот его, боярин Иван Васильевич Вельяминов, который, зорко оглядевшись по сторонам, успел поведать, что всех тверских бояр держат друг от друга розно, по различным московским дворам, и что из тверичей, приехавших с князем Михайлой, никого из Москвы не выпустили и стерегут крепко, чтобы не дали знать великому хану либо Ольгерду Гедиминовичу.
        -  Но ты, княже, не печалуйся,  - добавил Вельяминов,  - я тебя в беде не оставлю. Уже скачет мой…  - но в эту самую минуту вошел в горницу Гавшин брат молодший, любимец Дмитрия - боярин Кошка, который и не дал досказать начатого Вельяминову. Так и не узнал князь Михаила, кто и куда скачет, но все же понял, что Вельяминов послал куда-то гонца, и это его сильно подкрепило.
        Недели полторы спустя зашел было Иван Васильевич в другой раз, но проклятый Кошка как учуял,  - Вельяминов в одну дверь, а он в другую, и снова не дал говорить. Оставалось ждать терпеливо, пока дело само покажет, куда поскакал гонец Вельяминова и что из того получилось. Все же надежда на то, что его скоро выручат, теперь была,  - Михаила Александрович подбодрился и стал отругиваться от уговаривающих с прежним подъемом.
        Но текли дни и недели, а все оставалось по-старому, пленник снова начал впадать в уныние. В этот день, едва он, проснувшись, открыл глаза и увидел над собой потолок ненавистной Гавшиной горницы,  - темной хмарой наползла на него тоска, которая еще усилилась после ранней обедни, когда, выходя из крестовой палаты князь вдруг осмыслил, что нынче, горячо молясь о своем избавлении, он просил Бога о совершении чуда.
        «Ужели и впрямь не осталось мне на что надеяться кроме как на чудо?» - почти с отчаяньем подумал он и возвратился к себе в горницу мрачный и подавленный, впервые за все время не получив от молитвы никакого облегчения.
        Сын боярский Афанасий Коробов, сидевший у открытого окна и от скуки вырезывавший из липового чурбачка замысловатый ковшик,  - заслышав шаги, поднял голову и глянул на вошедшего князя.
        Михаила Александрович, которому в ту пору шел уже тридцать шестой год, был, как и все Тверские князя ростом высок и собою дороден. Красивое, обычно приветливое лицо его было сейчас зло и хмуро, а в серых глазах клубилась такая тоска, что у боярского сына, боготворившего своего государя, сжалось сердце.
        -  Помолился, княже?  - спросил он, надеясь вовлечь князя в разговор и как-нибудь подбодрить его. При веселом, общительном характере Михаилы Александровича прежде это удавалось ему без особого труда.
        -  Помолился, Афоня,  - безразличным голосом ответил князь.
        -  Ну, вот и ладно! Господь твою молитву услышит беспременно. Он тя не покинет! Ты только крепче верь в Его милость, да и сам не поддавайся кручине.
        -  Легко сказать! Второй месяц уже в плену досиживаем…
        -  Второй месяц! Да нешто это много? Иные и годы сидели. Да ведь и не в татарской неволе томимся: держат нас тут неплохо и харч дают важный.
        -  Утешил хворого золотой постелью,  - невесело усмехнулся князь.
        -  А что? Все лучше, нежели сидеть в яме, в железах либо в колодках. Могло быть и так.
        -  Погоди, может, еще и в яму посадят. От Москвы всего ожидать возможно… Сколько крови-то на ней нашей, тверской!
        -  За ту кровь она Богу заплатит, княже. А ныне не те времена. Вот увидишь: заставят Дмитрея нас ослобонить.
        -  Я и сам того ждал. Да когда оно будет-то? Должно, когда черт помрет, а он еще и хворать не начал…
        Коробов открыл было рот, чтобы что-то ответить, но в этот миг дверь чуть слышно скрипнула, и на пороге выросла стройная фигура боярина Вельяминова. Обежав горницу глазами и убедившись, что в ней нет посторонних, он быстро подошел к Михаиле Александровичу вплотную и не переводя Духа негромко сказал:
        -  Знай, княже: ныне поутру прибыл ханский посол к Дмитрею Ивановичу. Я его давно ждал, ибо как только тебя схватили,  - тотчас отправил к хану гонца с упреждением и молил не оставить тебя в беде.
        -  Спаси тебя Христос, Иван Васильевич! А хан Абдал-лах…
        -  Я не к Абдаллаху посылал, а к Азизу, княже. Абдаллах и Мамай с Дмитреем сейчас хороши и могли взять его сторону. А хану Азизу давно дань Москвой не плачена, и он поди, рад будет такому случаю. К тому же он, кажись, ныне сильней.
        -  Ну и что ж тот посол?
        -  Посла велено поставить на Посольском дворе, и когда его князь великий примет, того не знаю. Опасаюсь я одного, что Дмитрей да митрополит сумеют как-либо татарина улестить али наплетут ему на тебя такого, что он их действа одобрит. Сам ведаешь, святитель наш на таких делах съел.
        -  Как же быть-то теперь?  - забеспокоился Михаила Александрович.  - Ты бы не мог, боярин, с тем послом свидеться либо кого подослать к нему?
        -  Коли случай будет, вестимо, не премину. Только навряд ли то удастся: Дмитрей наказал своим людям с ханского посла глаз не спускать и тотчас доводить ему - куда он пойдет, что станет смотреть и с кем общаться. А меня Кошка, по всему видать, тоже кой в чем уже уподозрил. Потому и тороплюсь обсказать тебе все, покуда он не нанюхал моего следа.
        -  Что же мне делать-то?
        -  Ты жди. Ежели мне с послом говорить удастся, я тебя упрежу, приду сюда сам. Хоть и не один буду, но ты знай: показался я,  - стало быть, все ладно. А коли до третьего дня меня не увидишь, подымай шум и требуй, чтобы тебе самому дозволили говорить с ханским послом. Перед тем за день попросись погулять в саду, ходи поближе к тыну и, после скажешь, что слыхал, как по ту сторону прохожие о приезде посла промеж собою говорили.
        -  Ладно, сделаю. Только нешто они дозволят?
        -  Опробовать все одно надобно. Может, и испужаются, когда станет им ведомо, что ты о приезде посла знаешь.
        -  А кто посол-то?
        -  Молодой какой-то татарин, видать, из ханов, бунчук о трех хвостах. Ну, ин ладно, оставайся покуда с Богом, Михайла Александрович, и уповай на Его милость. А я пойду. Коли кого из Гавшиной братии повстречаю, скажу, что приходил увещевать тебя о крестоцеловании. Да все лучше уйти неприметно.
        -  Али никто не видел, как ты вошел?
        -  Видела челядь, да ей что? Нешто мало нас, бояр, Гавше либо к тебе от Дмитрея приходит?
        Глава 13
        Минуло еще два дня, а Вельяминов не появлялся. Впрочем, Михаила Александрович не очень и надеялся, что боярину удастся говорить с послом, а потому сам приготовился действовать, как было условлено.
        На следующий же день он попросил выпустить его на прогулку, что было ему, как обычно, дозволено. Гавша Андреич вышел в сад вместе с ним, но едва они успели пройти из конца в конец, как явился воевода Плещей - младший из братьев митрополита - и позвал боярина к великому князю.
        -  А чего там стряслось?  - лениво спросил Гавша.
        -  Почто зовет тебя Дмитрей Иванович, мне не ведомо,  - ответил Плещей,  - а только наказывал он, чтобы ты был немедля.
        -  Ин ладно, иду… Только уж ты, Александр Федорович, побудь тут покеда с князем Михайлой. Чай, он долго гулять не станет.
        Все это было как нельзя более на руку Михаиле Александровичу. Покуда боярин и воевода разговаривали промеж собой, он стоял у самого забора и свободно мог слышать, что говорилось на улице. Оттуда в это время и впрямь доносились какие-то громкие голоса.
        Таким образом, с этой стороны все было подготовлено, и на другой день, едва пообедав, князь Михаила, через прислуживавшего ему отрока, передал Гавше, что хочет с ним говорить.
        Гавша, в простоте душевной решивший, что Тверской князь наконец образумился и надумал поцеловать крест Дмитрию,  - сейчас же явился на зов, хотя и собирался как раз вздремнуть после сытного обеда.
        -  Ну, вот, княже,  - почти умильно начал он,  - видать, Господь открыл наконец твои уши для истины.
        -  Открыл, открыл, боярин, не сумневайся! И теми открытыми ушами слыхал я, что прибыл в Москву посол от хана Азиза. Я его давно о/кидаю, ибо сам знал, да и вам, дуракам, говорил не раз, что великий хан меня в обиду не даст. Желаю говорить с тем послом!
        Гавшу слова князя поразили, как обухом. Умом он не был скор, а потому, прежде чем сообразил - надо ли отрицать приезд посла, почти непроизвольно произнес:
        -  Да ты отколь о том сведал?
        -  Тебе по дружбе открою,  - усмехнулся Михаила Александрович.  - Покуда ты вчера в саду с Плещеем растабаривал, стоял я у самого тына и слышал, как о том народ на улице говорил.
        -  Вишь ты, какое дело!  - пробормотал перепугавшийся боярин. Как раз в этот день поутру Дмитрий Иванович принимал ордынского посла, и Гавша своими ушами слышал, что хан Азиз и впрямь требует немедленного освобождения Тверского князя. Плохо, что Михаила Александрович о том раньше времени сведал, да еще по его, Гавшиной, оплошке…
        -  Дело такое, что допусти меня говорить с послом! Не то вовсе вам, разбойникам, худо будет!  - крикнул князь Михаила.
        -  Да нешто оно в моей власти, Михаила Александрович? Я и сам человек подневольный: мне что государь мой велит, то я исполняю.
        -  Ну, так ступай к своему государю и доведи ему: Тверской, мол, великий князь требует пустить его к ханскому послу! И добавь: хуже будет, коли сам посол того потребует!
        -  Мне что? Я, пожалуй, доведу… Только навряд ли Дмитрей Иванович тебе такое дозволит.
        -  Свой-то умишко у него не длинней бороды, я знаю. Но, может, у владыки разумом разживется. Авось смерекают вместях, что лучше хоть теперь добром поладить, нежели на ханский рожон переть!
        Боярин ушел, что-то бормоча, а Михаила Александрович, оставшись вдвоем с Коробовым, принялся, не жалея крепких слов, ругать всех Московских князей, какие когда-либо жили, а наипаче всех - Дмитрия Ивановича. Он быстро распалялся, но был отходчив, а потому, отведя душу, вскоре заснул сном праведника и проснулся, когда уже смеркалось.
        -  Эй, Афоня!  - крикнул он, открыв глаза и разом садясь на постели.  - Не приходил боярин, покуда я спал?
        -  Никого не было, княже,  - отозвался от окна боярский сын.
        -  А ну, начинай шуметь!
        Двери снаружи были заложены на засов, и когда требовалось вызвать кого-либо из челяди, узники стучали в них деревянной колотушкой. На сей раз Афоня исполнил это с таким усердием, что через минуту сломя голову прибежал сам дворецкий.
        -  Гаврила Андреич где?  - грозно спросил князь Михаила, едва только дверь открылась.
        -  В трапезной, княже,  - ответил испуганный дворецкий.  - Только что вечерять собрался.
        -  Зови его сей же час сюда! Да скажи: долго ждать не стану! Вот досчитаю до ста, и учнем крушить окна и двери! Дворецкий исчез, и очень скоро запыхавшийся Гавша предстал перед Тверским князем.
        -  Ну, что?  - спросил последний.  - Говорил ты с Дмитреем Ивановичем?
        -  Говорил,  - ответил Гавша.
        -  Почто же до сей поры ко мне носа не кажешь? Нешто не знаешь, что я ожидаю его ответа?
        -  Знаю… Только мало тебе будет радости в его ответе.
        -  Что же сказал он?
        -  Сказал, что ежели хочешь сразу отсель выйти,  - целуй крест ему, великому князю Московскому и всея Руси, и после того с ханским послом хоть до самой смерти не разлучайся. А нет,  - так сиди и жди. Коли будешь надобен, тебя позовут.
        -  А, так! Ин, ладно, поглядим! От ханского посла он меня все одно не укроет! Разве что уморит, как родичи его моего отца и деда уморили! Он, часом, тебе не велел еще подсыпать мне зелья в вино либо во щи?
        -  Бога побойся, княже,  - перекрестился боярин,  - нешто Дмитрей Иванович таков?
        -  А каким ему быть? От худого семени не жди доброго племени! Али душегуб и разбойник Калита не родной ему дед?
        -  За деда внук не ответчик. А Дмитрей Иванович не таков,  - сказал Гавша, начиная помаленьку наливаться кровью.  - И коли молвить истину, не зря он тебя ныне мурыжит, у него только и думки - как бы Русь из татарского ярма вызволить, а ты у него на загривке как чирей сел!
        -  Он вызволит, как же! Дадут белке орехов, когда зубов не станет!  - кричал Михаила Александрович.  - Досе Москва лишь Орду от Руси вызволяла, а не Русь от Орды! Али забыл, как она с татарами нашу Тверь усмиряла и жгла, когда мы поднялись против Щелкана? А потом и Смоленск, за то, что хотел отложиться от Орды? Теперь же я вашему князьку крест целуй! Почто он мне не поцелует, коли он такой уж о Руси печальник? Я без обману хочу Русь от татарского гнета спасти!
        -  Эх, княже! Что промеж ваших дедов деялось, то давно осталось позади. Видать, все там были хороши! А ныне я тебе вот что скажу: коли бы в той сваре верх взял ваш Тверской род,  - днесь надлежало бы нам всем под твою руку идти, а не под Дмитрея. Но поелику возвысилась Москва и она сейчас всех сильнее,  - на нее уповает весь русский люд, а не на вашу культяпую Тверь, что на Ольгердовых костылях где-то позади волокется! Ты вот человек вельми ученый, но, видать, учение тебе впрок не пошло, ежели ты этого не разумеешь,  - в сердцах добавил боярин и вышел из горницы, хлопнув дверью.
        *Зелье - отрава, яд.
        *Щелканом звали на Руси Чол-хана, татарского наместника в Твери, убитого в 1327 г. восставшими тверичами.
        Глава 14
        В тот самый вечер, когда в хоромах боярина Гавши Кобылина происходили эти события,  - в Чудовом монастыре митрополит Алексей беседовал с Карач-мурзой. И потому на следующий день дело приняло новый и совершенно неожиданный для князя Михаилы оборот.
        Утром, когда владыка рассказал Дмитрию Ивановичу о том, что ему удалось склонить на свою сторону Карач-мурзу, который обещал говорить с Тверским князем,  - Дмитрий, в свою очередь, поведал святителю, что Михаила Александрович узнал о приезде посла и домогается свидания с ним.
        -  Ну, и что ты ему велел ответить, княже?  - спросил митрополит.
        -  Велел ответить, что ежели крест мне поцелует,  - волен говорить с кем хочет. А инако пусть ждет моего решения.
        -  Мыслю я так,  - промолвил святитель после небольшого раздумья.  - Надобно теперь сказать, что коли он хочет говорить с ханским послом, ты ему в том не препятствуешь. Так будет для нас лучше. Ежели Карач-мурза сам его позовет,  - Михаила беспременно станет похваляться, что вот, мол, Московский князь той встречи допустить не хотел, да пришлось ему пойти на попятный. Есть и другое: эдак он не сможет говорить, что Карач-мурза заставил его крест целовать по нашему наущению. Посол его не звал,  - сам он навязался на разговор с ним.
        -  Истина, отче, так оно лучше будет,  - согласился Дмитрий.
        -  Стало быть, на том порешим. Я сей же час упрежу обо всем мурзу. Чай, и он таким поворотом останется доволен: ему будет куда ловчее, ежели не он, а сам Михаила о тез делах речь заведет. А ты после полдника пошли сказать Тверскому князю, что к ханскому послу путь для него открыт.
        Получив от великого князя новые распоряжения, Гавша Андреевич немедля отправился к своему узнику.
        -  Бывай здоров, княже,  - сказал он, входя в горницу и перекрестившись на образа.  - Ну, как? Все еще серчаешь на Дмитрея Ивановича за вчерашнее?
        -  Провалились бы вы оба в преисподнюю али еще куда подалее,  - не громко, но прочувственно ответил князь Михайла, поворачиваясь к боярину спиной и тем показывая, что вступать в разговор не намерен.
        -  Вот Богу-то и видать, кто из вас двоих сердцем чище! Ты ему провалиться сулишь, а он мне повелел: скажи, мол, князю Михаиле Александровичу, что коли желает говорить с ханским послом, я ему в том не помеха. Пускай идет хоть сегодня и беседует с татарином, о чем ему надобно.
        Князь Михаила был этим известием изрядно удивлен, но виду не показал. Он снова повернулся к Гавше лицом и, усмехнувшись, промолвил:
        -  Отколе взялась такая доброта, отгадать не трудно: не иначе как сам посол захотел меня повидать и дознаться правды,  - вот князек-то ваш и поджал сразу хвост.
        -  Ежели бы так было, тебе бы сказали: в такой вот час иди к послу, да и только. А тебе говорят: иди, ежели сам хочешь и когда тебе любо. А коли размыслил,  - не ходи. Дмитрей Иванович тебя не неволит.
        -  Когда же идти-то?  - помолчав, спросил князь Михайла.
        -  А уж это ты сам решай. Коли желаешь, я пошлю человека на Посольский двор, дабы узнал он, когда посол тебя принять схочет. По ответу глядя и пойдешь. Отпустить тебя дозволено одного, без стражи. И такоже сам в обрат воротишься, когда наговоришься с послом.
        -  А где я толмача возьму? Ослобонили бы хоть на час боярина моего Федора Бибика: он сам ордынского роду и по-татарски знает вельми добро.
        -  Толмач тебе не занадобится, княже: ханский посол по-нашему чешет, словно бы на Руси родился. Сам слыхал.
        -  Ну, то еще лучше,  - обрадовался Михаила Александрович.  - Коли так, боярин, будь ласков, пошли кого-либо на Посольский двор немедля. Пусть твой человек спросит,  - не можно ли мне сейчас прийти?
        Когда пожилой и невозмутимый нукер ввел князя Михаилу в посольские покои, Карач-мурза, в полосатом шелковом халате и в расшитой золотом тюбетейке, сидел на скамье у стола и, макая гусиное перо в плошку с чернью, что-то писал на лежавшем перед ним листе сероватой бумаги.
        И наружность и занятие посла были столь необычны для татарина, что Михаила Александрович в первый миг растерялся и подумал,  - не подстроено ли все это Дмитрием? Но быстро сообразил, что будь это так,  - ордынца сумели бы сделать более похожим. И потому, отбросив сомнения, он поклонился в меру низко и сказал послу, который в эту минуту поднял голову и глянул на вошедшего:
        -  Будь здрав на многие годы, почтенный мурза! А я, Михайла, княж-Александров сын и великий князь Тверской, усердный за тебя Богу молельщик.
        -  Здравствуй в мире и ты, князь,  - негромко ответил Карач-мурза, кивнув головой.  - Садись и сказывай, почто хотел меня видеть?
        -  Допрежь всего,  - сказал князь Михаила, еще не садясь, как того требовал обычай,  - хотел я тебя спросить: здоров и благополучен ли отец мой, великий хан Азиз-ходжа, наш мудрый повелитель и заступник всех неправедно обиженных?
        -  Великий хан Азиз-ходжа, да пребудет с ним навеки милость Аллаха, здоров и благополучен. Садись же и говори, какое дело привело тебя ко мне?
        -  Ты, высокородный мурза, не обессудь, что пришел я с пустыми руками и не могу ныне одарить тебя, как велит обычай и как мне бы самому хотелось. Сам знаешь, я тут не дома. Но уж как только ворочусь к себе в Тверь, тотчас пришлю тебе мехов собольих и саблю такую, что не у всякого хана сыщется…
        -  На добром слове тебе спасибо, князь, но даров твоих мне не надобно. Сказывай о деле.
        *Бумага была изобретена китайцами во II в. до нашей эры. В средние века секретом ее изготовления владели арабы, от которых крестоносцы перенесли его в Западную Европу. На Руси она начала входить в употребление в первой половине XIV в., в Средней Азии еще раньше того. Гусиные перья впервые начали употреблять в VII в., в Испании.
        -  Коли так, изволь,  - промолвил несколько удивленный Михаила Александрович.  - Скажи, почтенный посол, ведомо ли великому хану, что Московский князь Дмитрей Иванович, по любви и братству зазвавши меня в Москву, тут повелел схватить и вот уже два месяца томит в заточении?
        -  Великий хан знает о том от твоего гонца. И он прислал меня сюда, чтобы моими глазами увидеть истину и моим разумением снова наладить мир и согласие промеж Москвой и Тверью.
        -  Благодарение Господу!  - обрадованно воскликнул князь Михаила.  - Коли так, ты уже повелел Московскому князю ослобонить меня и моих людей?
        -  Да. Такова воля великого хана, и я возвестил ее князю Дмитрею Ивановичу.
        -  Спаси тебя Господь, мурза! А великому хану Азизу-ходже, заступнику и покровителю моему, земно кланяюсь и обещаюсь быть верным слугою. Стало быть, я могу хоть сего же дня ворочаться в Тверь?
        -  Тверь не твой город,  - спокойно промолвил Карач-мурза.  - Ты можешь ехать в свою вотчину, в город Микулин.
        -  Как в Микулин?! Да ведь я ныне в Твери княжу!
        -  Ты сел в Твери силою и ханского согласия на то не испрашивал. Досе мы знаем Тверского великого князя Василея, дядю твоего,  - а ты для нас князь Микулинский. И ежели набольший из русских князей, Дмитрей Иванович, тебя в Тверь не пускает,  - правда на его стороне, ибо старый Тверской князь, коего ты незаконно согнал, жил с ним в мире и в дружбе, а ты того не хочешь!
        -  В том он солгал тебе!  - воскликнул князь Михаила, пораженный таким неожиданным для себя оборотом дела.  - Я с ним войны не ищу! Не хочу лишь крест ему поцеловать и признать себя его молодшим братом. Но равным быть согласен, хотя всем ведомо, что род мой выше его рода и что великое княжение над Русью по закону мне надлежит!
        -  У меня нет повеления от великого хана разбираться в том, чей род старше, князь. Но мне велено рассудить вас двоих,  - князя Дмитрея и тебя. И я рассудил так: у князя Дмитрея нет права держать тебя в неволе, и ты свободен. Путь же твой из Москвы - в Микулин. А ежели хочешь в Твери княжить, допрежь того поладь добром с Московским князем. Без этого ни помощи, ни признания тебе от великого хана не будет.
        -  Эх, мурза! Воистину слепы вы там, в Орде! Ужели же великий хан не может уразуметь, что у Дмитрея на уме? Коли он нас, князей русских, всех себе покорит, мыслишь ты - станет он платить вам дань и ходить под рукою вашего хана? Он хочет стать единым и вольным царем над всей Русью, и вы же ему в том пособляете!
        -  А тебе, русскому князю, стало быть, любо, чтобы Русь всегда оставалась под рукою татарского хана и Орде дань платила?  - спросил Карач-мурза, и в голосе его так явственно прозвучали насмешка и презрение, что Михаила Александрович смешался и забормотал:
        -  Да ведь ты, мурза, ханский посол!… Я к твоей выгоде говорю. Нешто тебе великий хан скажет спасибо, коли ты его ворога укрепишь? Даже дивно мне от тебя такое слышать!
        -  Ты по мне не болей, княже,  - из воли великого хана я не выйду и за действа свои перед ним ответить сумею. Да он и сам знает, что плох тот государь, который своей земле добра не хочет.
        -  Да нешто я своей земле добра не хочу! Ну, как я с тобою, с татарином и с ханским послом, о том говорить могу? Или, может, ты вовсе и не татарин?
        -  Речь у нас не обо мне, а о тебе. И о том, где тебе надлежит княжить,  - в Твери либо в Микулине.
        -  Вестимо, в Твери! И отец мой, и дед, и прадед были великими князьями Тверскими, ныне их стол надлежит мне и по закону и по общему хотению. Даже дядя мой, князь Василей Михайлович, хотя попервах и полютовал немного, а все же от великого княжения отступился добром и перешел из Твери обратно в Кашин.
        -  Перешел «добром» потому, что ты привел с собою литовское войско, коему он все одно не мог противустоять. А вот послушаем, что он скажет, когда за его спиною будет стоять московская рать да туменов десять татарской конницы? И много ли от того приключится пользы твоей земле и твоему народу?
        -  Стало быть, только на том вы меня в Твери и оставите, что поцелую я крест Московскому князю?  - помолчав, спросил Михаила Александрович.
        -  Ежели поцелуешь князю Дмитрею крест и крестоцелование свое будешь блюсти, великий хан,  - да умножит Аллах его славу,  - обещает тебе свою милость и пришлет ярлык на княжение в Твери. А инако от Орды для себя добра не жди.
        Михаила Александрович задумался. Конечно, надеясь на помощь князя Ольгерда и на разруху в Золотой Орде, можно было бы упереться на своем и отказаться от крестоцелования, а вместо Микулина поехать и сесть в Твери. Но кто знает, захочет ли Ольгерд ввязываться в войну с Ордой и не объединятся ли оба хана для совместного похода, сулящего им богатую добычу? Тверь к тому же еще как следует не укреплена,  - не то что Москва… Стены деревянные, да и те всюду протрухлявились. Запасов в городе вовсе мало… «Пожалуй, лучше будет для видимости покориться, чтобы дали время справить свои дела и столковаться с Литвою,  - подумал он,  - а тогда еще поглядим - кто кого! За порушенное же крестоцелование, поелику меня к нему принудили, Бог не осудит!» Придя к такому заключению, он тяжело вздохнул и сказал:
        -  Ин будь по-твоему! Коли нельзя иначе, поцелую крест Дмитрею Ивановичу. Доведи великому хану: хотя и делаю то по принуждению,  - первым клятвы своей не порушу, и доколе Москва меня не тронет, и я ее трогать не стану. Но пусть и назовусь, для людей, молодшим братом Дмитрея,  - все одно в Твери буду править по своей воле, и ты ему скажи, чтобы знал свое, а мне бы не указывал.
        -  В Тверской земле хозяином будешь ты, а на Руси - князь Дмитрей. В чем ином он тебе указывать не станет, но за измену призвать тебя к ответу может всегда. И ты это помни.
        -  Да ведь этак он что хочешь за измену посчитать может! К примеру, учну я свой город обновлять либо приедет ко мне погостить зять мой, Ольгерд Гедиминович, а он скажет, что я к себе Литву призвал, чтобы с нею вместе на Москву идти! А коли не сам он такое выдумает, так митрополит ему назудит в уши. Ты его еще не знаешь, нашего святителя! Нешто не по его наущению меня Дмитрей схватил?
        -  Митрополит - человек святой жизни и великой мудрости. Его знает и чтит вся Орда. И никто плохому про него не поверит. А тебя я чем доле слушаю, тем более тебе дивлюсь. Даве ты меня спросил,  - татарин ли я? Ну, а теперь я спрошу: да точно ли ты русский, князь Михаила?
        Михаила Александрович остолбенел,  - для него это было уж слишком. Подозрение, возникшее при первом взгляде на посла, нахлынуло на него с новой силой и разом обратилось в уверенность. Конечно, все это подстроено Дмитрием и митрополитом, чтобы обманом заставить его поцеловать крест Московскому князю либо уйти из Твери в Микулин! Потому Дмитрий столь нежданно и позволил ему идти к послу… И с ним говорит теперь какой-нибудь московский прощелыга, одетый татарином, думая поймать его, Тверского князя, в эдакую детскую ловушку! Но нет, шалишь!
        -  Ах ты, шут стоеросовый!  - закричал он, побагровев от гнева.  - Ты что же, думал - я дите неразумное либо николи не видел настоящего татарина? Битый час плетешь тут невесть что и мыслишь - так вот я тебе и поверил! Дурачье московское! Хоть бы кого иного послом-то вырядили, а ты, поди, от Орды и близко не бывал! Я едва глянул на твою харю, так сразу и разгадал всю вашу затею! Ужо пождите: великому хану будет ведомо, что за дела вы тут творите его именем,  - тогда поглядим, какой ярлык он вам пропишет!., да чего ржешь-то как жеребец?
        Карач-мурза, при первых словах Тверского князя, открыл рот от изумления, затем грозно нахмурился и вскочил с места. Но в следующий миг гневное выражение его лица внезапно сменилось веселым. Он широко улыбнулся, показав собеседнику два ряда белых, как кипень, зубов и наконец, позабыв о своем посольском достоинстве,  - повалился обратно на скамью и захохотал безудержно и так заразительно, что у Михаилы Александровича гнев сразу остыл и ему тоже захотелось смеяться.
        -  Эк тебя прорвало,  - промолвил он.  - Ну, ладно, хватит! Выкладывай теперь - кто ты таков и кто тебя научил предо мною скоморошничать?
        Утирая рукавом выступившие на глазах слезы, Карач-мурза достал из кармана золотую пайцзу и бросил ее на стол перед князем Михайлой.
        -  Не сумневайся, князь,  - сказал он, не без труда придавая своему лицу обычное невозмутимое выражение,  - я настоящий посол, хотя и мало похож на татарина, а потому буйство твое тебе в вину не ставлю. Но думаю, что разговор наш можно на этом закончить. Завтра ты поцелуешь крест князю Дмитрею Ивановичу и после того можешь ехать в Тверь. Я доведу великому хану, что ты волю его исполнил, и он пришлет тебе ярлык на тверское княжение.
        Глава 15
        И тогды князь великий Дмитрей Иванович да Алексей митрополит попускаша князя великого Михаила Александровича Тферьского и бояр его восвояси. Князь же Михаиле осерчаша вельми и о том негодоваше, что ему учинили на Москве, и положил то в обиду и про то имеаше розмирие к великому князю, наипаче же на митрополита жаловашеся,  - к нему же веру имел паче всех, яко по истине святителю.
    Троицкая летопись
        Спустя день в соборной церкви Успения Пресвятой Богородицы, после торжественного молебна, князь Михаила Тверской целовал крест Дмитрию Ивановичу, великому князю Московскому и всея Руси.
        По повелению Дмитрия обряд был проведен с великою пышностью, в присутствии всей московской знати и тех удельных князей, которые в ту пору находились в Москве. Впрочем, их было немного: кроме Владимира Андреевича Серпуховского, только Константин Иванович Оболенский, с сыновьями Иваном и Андреем, Федор Романович Белозерский да Федор Михайлович Моложский - статный белокурый юноша, ровесник и друг князя Дмитрия.
        Зато боярство московское было почти в полном составе. Тут находились все четыре брата митрополита Алексея - Феофан, Федор, Матвей и Александр Плещеи; Кобылиных было пятеро: кроме Гавши и Кошки, еще Семен Жеребец, Александр Елка и Василий Вантей; был и московский тысяцкий, престарелый боярин Василий Васильевич Вельяминов, с сыновьями Иваном и Микулой, и брат его - окольничий и воевода Тимофей Васильевич.
        В ладанном тумане собора боярские ферезеи сверкали золотом и самоцветами, в отблесках свечей палево искрились низанные жемчугом воротники; чтобы не ударить лицом в грязь перед другими,  - каждый приоделся сегодня в самое лучшее, но всех затмили богатством своих одеяний братья Дмитрий, Иван и Владимир Всеволожские - сыновья Смоленского князя Всеволода Глебовича, приехавшие служить Московскому государю. Среди бояр и приближенных Дмитрия Ивановича не одни они были Рюриковичами: братья Иван Уда, Михаила Крюк да Иван Собака принадлежали к роду князей Фоминских. (Их отец, удельный князь Федор Юрьевич Фоминский, был женат на разведенной жене Симеона Гордого, Евпраксии.)
        Чуть не пополам уже согнула старость Алексея Васильевича Босоволкова, а пришел тоже; рослый и дородный Иван Окатьевич Валуй рядом с ним кажется истинным великаном; хоть и не столь высок, но осанист и важен Иван Федорович Воронцов; виден собой и Михаила Челяднин, а вот Иван Андреевич Одинец - тучен и вширь расплылся, из него бы двоих таких можно сделать, как старший брат его, сухонький, и желтый Константин Добрынский. Всех взял роскошною, черной как смоль бородой Дмитрий Александрович Зерно,  - внук, татарского мурзы Чета, пришедшего из Орды на службу к Ивану Калите. Был среди бояр Дмитрия настоящий татарин - царевич Серкиз, во святом крещении Иван, годов семь тому назад счастливо спасшийся от Кидыревой резни в Сарае и приехавший, вместе с сыном своим, служить Московскому князю. Был и один боярин из немцев ныне Семен Мелик, а прежде - рыцарь фон Мельк.
        * История сохранила около пятидесяти имен московских бояр княжения Дмитрия Донского,  - по-видимому, всех его ближайших сотрудников и главных воевод.
        **Тысяцкий в Москве начальствовал над всем сборный войском (за исключением постоянной княжеской дружины) и, кроме того, имел гражданскую власть, совмещая в себе, применительно к более поздней терминологии, должности губернатора и командующего войсками округа.
        ***От мурзы Чета и боярина Зерно произошли Годуновы и Сабуров.
        Пришли также братья Свиблы, Логин Кикин, Родиов Квашня, Андрей Борков, Юрий Кочевий да Юрий Щека Дмитрий Минаевич Минин, Иван Мороз, Иван Хромой Андрей Шуба, Данила Рыбкин-Борцов и иные. Тут же, чуть стороне, рядом с воеводами Петром Лихачевым и Семеном Добрынским, стоял мало еще с кем обзнакомившийся прусский воевода Драница, только лишь накануне крещенный Иваном.
        Отдельной кучкой, хмурые как сычи, стояли тверские бояре Гаврила Бороздин, Федор Бибик, Тарас Шетнев Андрей Кондырев, Михаила Левашев и Афанасий Сулин в недобрый час приехавшие в Москву вместе со своим князем и отсидевшие два месяца взаперти, по домам московских бояр. Впрочем, судя по упитанным телам и лоснящимся лицам, неволя ни для кого из них не оказалась тяжелой и с особыми лишениями отнюдь не была связана.
        Ко кресту приводил Тверского князя сам святитель Алексей. Михаила Александрович был угрюм и не старался скрыть своего раздражения. Ему не без основания казалось, что все это можно было совершить гораздо проще и скромнее, и, что Дмитрий созвал сюда всю Москву нарочно, чтобы все увидели унижение его соперника. Клятву свою он пробормотал сквозь зубы, скороговоркой, и когда, после целования креста, Дмитрий Иванович, по обычаю, обнял своего нового «молодшего брата»,  - князь Михаила наскоро, будто клевал, ткнулся в его щеки плотно сжатыми губами и, не подойдя даже под благословение митрополита, направился к выходу из храма.
        Дмитрий, наоборот, был приветлив и, казалось, не замечал скверного настроения Тверского князя. Едва возвратившись из церкви во дворец, он послал Ивана Васильевича Вельяминова звать Михаилу Александровича и его бояр на большой ужин, тем же вечером. Князь Михаила, уже готовый к отъезду, отказался наотрез.
        -  Глаза бы мои на них не глядели, не то что с ними за одним столом сидеть!  - в сердцах добавил он.  - Обладили свою плутню, не хуже чем заправские оплеталы на торгу, а теперь и за пирок! Языки бы они себе пооткусывали!
        -  Пускай их покуда тешатся,  - промолвил боярин Вельяминов - Воровством добытое никому впрок не пойдет.
        -  Москве, видать, идет!
        -  То до поры, княже.
        -  Ну, Дмитрей - это еще так,  - продолжал Михаила Алексеевич,  - от него всего ждать было можно: каково дерево, таков и плод. Но митрополит! Отец духовный всея Руси, образчик благочестия, поглядеть на обличье,  - живым можно в рай пустить! Я ему как самому Богу верил, ан у него совести меньше, чем у козла!
        -  Ништо, Михаила Александрович, по крайности, ты теперь узнал, каковы они есть, а дело наше еще не пропало. Ты когда выезжать мыслишь?
        -  Как когда? Да вот сразу после полдника и выеду. Чай, московским гостеприимством по горло сыт!
        -  Так оно, вестимо, лучше: для тебя теперь время дороже золота. Хоть ты Дмитрею крест поцеловал, все одно он тебя в покое не оставит, покуда вовсе не сломит,  - я его думки знаю. А потому ты, не теряя дня, крепи Тверь да столкуйся с Ольгердом Гедиминовичем, чтобы рать свою держал наготове, возле самых тверских рубежей. По этому году Дмитрей на тебя едва ли пойдет,  - войска у него еще маловато, да и кремль каменный он сперва хочет достроить. Но к весне ожидай и будь готов.
        -  Коли до весны у меня срок будет, я ему и собраться не дам,  - первым на него ударю! Лишь бы по осени не нагрянул.
        -  Не нагрянет. А ежели тут будет что затеваться, я тебя о том загодя упрежу.
        -  Спаси тебя Христос, Иван Васильевич, а я твоей дружбы не забуду. Коли наша возьмет, быть тебе тысяцким на Москве, после твоего родителя. Да и еще чего попросишь,  - отказу тебе не будет.
        -  На добром слове спасибо, княже. Буду и я тебе верным слугой. А покуда прощай и легкий тебе путь! Я же пойду: лучше бы никто не увидел, что мы с тобою тут долго беседуем.
        -  Прощай, Иван Васильевич, оставайся с Богом!
        Боярин Вельяминов ушел, а два часа спустя Тверской князь, вместе со всеми своими людьми, не простившись с Дмитрием, покинул Москву.
        Глава 16
        Пиршество во дворце великого князя Дмитрия состоялось и без тверских гостей. В большой трапезной, богато убранной по стенам драгоценной посудой и охотничьими трофеями, за широкими дубовыми столами собралось в тот вечер человек полтораста приглашенных.
        Дмитрий Иванович, несмотря на нрав довольно крутой и властный, как никто из московских государей, был дружен со своими боярами. В службе он был к ним требователен, но в то же время милостив, помощь и хороший совет ценил и ни одного важного дела без боярской думы не начинал, хотя не раз бывало, что, выслушав терпеливо все мнения, делал потом по-своему. Бояре его побаивались, но любили и служили ему честно,  - такие, как Иван Вельяминов, были среди них редкими исключениями.
        Любил Дмитрий и повеселиться, и обычно каждое хорошо завершившееся государственное дело венчал подобным пиром, на который звал всех своих помощников и приближенных. Но вместе с тем был он бережлив,  - на столах у него немного бывало дорогих иноземных вин и заморских сластей, зато серебряным братинам и ендовам с хмельными медами и сулеям с крепкими настойками не было счету, а уж о яствах и говорить нечего! На Руси в старину умели поесть и выпить,  - нынешний едок не пошел бы дальше того, что стояло на столах в начале трапезы.
        В круглых серебряных мисах были здесь студни,  - свиные, куриные и рыбные, моченые яблоки, редька в сметане, соленые огурцы и грибы всевозможных сортов; в приземистых золотых ставцах - икра осетровая, белужья и щучья играла веселой искрой, дробя и отражая свет сотен восковых свечей, освещавших трапезную; на кованых и резных драгоценных блюдах, всюду, куда ни глянь, громоздились и иные холодные закуски: копченые языки, окорока, буженина, рыбные балыки, поросятина под хреном, налимья печень с луком, перепела в масле и многое еще.
        Казалось бы, во всю ночь не одолеть гостям этого изобилия, ан нет,  - не проходило и получаса, как многие блюда и мисы уже пустели, их наполняли снова или заменяли иными. Десятка два хорошо обученных своему делу отроков,  - к каждому случаю все в одинаковых длинных рубахах, то голубых, то белых, то алых,  - бесшумно двигались за спинами пирующих, передавая блюда, наполняя тарелки и разливая по чаркам настойки, кому какая люба: рябиновую, мятную, полынную, можжевеловую, смородиновую, анисовую…
        Проходил час либо полтора, и отроки убирали со столов десятки порожних блюд. Но трапеза этим лишь начиналась: слуги вносили объемистые серебряные мисы со щами и с ухой, блюда с мясными, рыбными и капустными пирогами, кулебяками, курниками, лапшатниками, блинчатниками и оладьями.
        Затем появлялись рыбные кушанья и к ним в небольшом количестве белое угорское или рейнское вино. И наконец, следовало традиционное блюдо московского великокняжеского и царского стола, без которого не обходилось ни одно пиршество: жареные лебеди. Слуги вносили их целиком, на резных деревянных подносах, изукрашенных зеленью, и ставили на особый стол, посреди трапезной, где несколько стольничих резали их на части и раскладывали по серебряным блюдам. Обычно рассчитывали одного лебедя на шесть - семь едоков, но до конца пиршества еще было далеко.
        Дав пирующим время управиться с лебедями, их продолжали потчевать другими мясными блюдами: несли запеченных с кашей ягнят, гусей с яблоками, уток с тертой свеклой, тетеревов с брусникой, рябчиков в сметане, оленину с чесноком и другое. Слуги в это время обносили гостей красным грузинским вином и крепкими стоялыми медами, от старости утратившими сладость. И в конце подавались «заедки»: ягоды, варенные в меду,  - а летом и свежие, со сливками,  - орехи, пряники, коврижки и сладкие пироги, мед в сотах, малиновый и смородиновый квас и сладкие наливки.
        В это время, иной раз, по распоряжению князя, в трапезной появлялись песенники - гусляры, а то и ряженые - скоморохи, принимавшиеся дурачиться между столами и потешать гостей забавными выходками и прибаутками. Среди них часто бывали известные острословы, умевшие ловко поддеть и вышутить кого-либо из присутствующих, но на это обижаться не полагалось.
        *Братина - сосуд в форме широкой, круглой вазы; ендова - то же самое, только с «носиком»; сулея - фляга, бутыль.
        ** Позже вошло в обычай накрывать их чехлами из лебединых шкурок, с полным оперением, так что казалось, что в столовую вносят живых лебедей.
        Такая трапеза длилась часами, и по ее окончании, несмотря на привычку, далеко не все бывали в состоянии подняться с места. Но выпившие лишнее держали себя благопристойно, разума не теряли, а если где-нибудь и вспыхивала ссора,  - обычно было достаточно строгого слова государя или укоризненного взгляда митрополита, чтобы она прекратилась. И лишь в редких случаях, по знаку Дмитрия, стольникам приходилось выводить из-за стола без меры упившегося и отправлять его домой.
        Один лишь владыка Алексей не пил ничего, ел только рыбное и до конца никогда не оставался. Обычно, когда вносили лебедей, он покидал трапезную, сославшись на недомогание или на необходимость работать.
        Несмотря на то что, по нынешним представлениям, каждый ел за четверых,  - по окончании пиршества многие яства оставались несъеденными, и на следующее утро дворцовые слуги, в сопровождении стольников, разносили блюда со снедью по домам бояр и иных гостей, которым великий князь желал выказать свое особое благоволение.
        На пир, конечно, был зван и Карач-мурза. Его посадили на почетное место, по левую руку великого князя,  - по правую сидел митрополит Алексей. От прежнего высокомерия Дмитрия не оставалось теперь и следа,  - он просто и дружески беседовал с ханским послом, расспрашивая его о Белой Орде и о Хорезме, где воспитывался мурза, и дивясь его обширным знаниям.
        Такое отношение со стороны князя Дмитрия было понятным: Карач-мурза оказал ему важную услугу. Кроме того, былая ненависть к татарам в русском народе теперь уже значительно ослабела, а представители татарской знати обычно встречали на Руси радушный прием, ибо как раз в эти годы, видя начавшийся развал Орды, они усиленно искали сближения с русскими князьями и охотно переходили к ним на службу. К концу четырнадцатого столетия, среди бояр и воевод Московского, Тверского, Рязанского, Нижегородского и иных русских княжеств, было уже немало татар, ставших родоначальниками значительной части старого русского дворянства.
        *Не считая сохранивших княжеский титул почти сорока родов татар ского происхождения, как, напр., Юсуповы, Кудашевы, Кугушевы, Тохтамышевы, Урусовы, Девлет-Кильдеевы и др.,  - от татарских корней идет значительная часть русской аристократии, напр., графы Апраксины, Уваровы, Ростопчины, Орловы-Давыдовы, Матюшковы, Зубовы, дворяне Сабуровы, Ртищевы, Вердеревские, Хитровы, Поливановы, Бибиковы, Муромцевы, Юзефовичи, Ермоловы, Щербачевы, Арсеньевы и многие другие.
        Едва выпили по две-три чарки и закусили, Дмитрий подал знак, и к Карач-мурзе приблизились окольничий Челищев и стольник Сенявин. Первый обеими руками держал на вышитой шелком подушке драгоценную саблю, в ножнах, богато изукрашенных золотом и самоцветами, второй - налитый до краев золотой кубок замечательной чеканной работы. В трапезной внезапно наступила полная тишина.
        -  Высокородный князь и мурза!  - с низким поклоном сказал Челищев.  - Князь великий Дмитрей Иванович Московский и всея Руси просит тебя принять от него эту саблю, в дружбу и в память!
        Карач-мурза встал, низко поклонился Дмитрию, вынул саблю из ножен и, держа ее одной рукой за эфес, а другой за острие, приложил ко лбу и к груди, потом поцеловал клинок и сказал:
        -  Именем великого Аллаха клянусь всегда быть тебе верным другом, князь! И если я порушу свою клятву, да поразит эта сабля меня самого !(Клятва на сабле, с соблюдением описанного ритуала, считалась у татар священной, нарушение ее почиталось навеки несмываемым позором)
        Окольничий Челищев сделал шаг в сторону, и на его место встал стольник Сенявин.
        -  Высокородный князь и мурза,  - кланяясь, сказал он.  - Великий князь Дмитрей Иванович Московский и всея Руси просит принять тебя этот кубок, как память о том, что на Москве ты всегда желанный гость!
        Карач - мурза взял из рук Сенявина кубок, снова поклонился Дмитрию и промолвил:
        -  Будь здрав на многие годы, князь, и пусть Аллах никогда не оставит тебя своими милостями! Твой подарок мне дорог, но ласка еще дороже. А Москвы не забуду, и путь, ведущий в нее, всегда будет для меня путем желанным и радостным.  - С этими словами он осушил кубок до дна, поставил его на стол и, опять поклонившись великому князю, сел на свое место. Трапезная огласилась приветственными криками и звоном кубков и чар.
        -  Ты сегодня много поведал мне об умельстве ваших хорезмских мастеров,  - сказал послу Дмитрий Иванович.  - Так вот, ежели тебе случится, покажи там эту саблю и кубок. Они сработаны здесь, в Москве, руками наших русских умельцев.
        -  Такую работу можно хвалить целый день, и все-таки будет мало,  - ответил Карач-мурза, разглядывая художественную чеканку, покрывавшую кубок.  - В Ургенче не сделали бы лучше. И многие иные вещи, что я видел в Москве, тако-же сработаны с великим уменьем. Ты по праву можешь гордиться своими мастерами, княже.
        -  Есть у меня немало людей вельми умелых и добрых поможников, но сколько их еще надобно! Земля наша велика и не сделана, чтобы поднять ее, рук не хватает! И потому на Руси всякий знающий человек,  - книжник ли, воин либо какой рукомесленник,  - всегда желанен, отколе бы он ни пришел. И ты, князь, ведай и помни: коль захочешь мне служить,  - мало ли чего может не ныне, так завтра случиться у вас в Орде,  - я всегда тебе рад буду. В боярах моих есть уже один ваш царевич, а тебя еще выше поставлю! Истинно говорю: полюбился ты мне, да и святитель наш сказывал, что ты не такой татарин, как иные, и хвалил тебя, как доселе никого, кажись, не хвалил. А он людей видит наскрозь!
        -  Спасибо на добром слове, князь,  - ответил Карач-мурза.  - И коли однажды Орду покину, никому, кроме тебя, служить не стану. Но на все воля Аллаха, она же мне повелевает быть покуда в Орде.
        -  И ты ей повинуйся, сыне,  - вставил митрополит, внимательно слушавший этот разговор.  - Быть может, она поведет тебя долгой дорогой, но выведет куда надо. А Дмитрею Ивановичу, когда придет час, я открою то, что покуда лишь мы двое знаем. Ты когда из Москвы тронешься?
        -  После завтрашнего дня на рассвете выеду, святой отец.
        -  Ужели же ты мыслишь на Литву ехать со всеми своими татарами? Ведь их при тебе, почитай, более полусотни!
        -  Нет, аксакал, нукеров моих и слуг сотник Ойдар поведет отсюда прямо в Орду. Я оставлю при себе лишь двоих либо троих.
        -  Гм… А нет ли средь твоих людей таких, чтобы добре знали русскую речь?
        -  Есть один, что знает не хуже меня. Он сын русских родителей, давно полоненных татарами. Я потому и взял его к себе в нукеры, чтобы было с кем говорить по-русски.
        -  Он тебе предан?
        -  Он при мне неотлучно уже шесть лет, аксакал. И много раз доказал свою верность.
        -  Вот его и возьми. А другого я тебе дам,  - он тоже человек надежный и отменно знает все те места, по которым ты поедешь. Больше никого и не надобно. И мыслю я, что лучше бы тебе обрядиться и сказываться в пути русским. Эдак ты куда больше увидишь и узнаешь. С ордынцем небось всякий будет держать себя начеку и языка перед ним не развяжет.
        -  Я и сам о том думал, святой отец. По слову твоему и сделаю, а за советы твои и за провожатого великая тебе благодарность.
        -  Знаю и я от владыки, что хочешь ты поглядеть теперь на Литовскую Русь,  - вставил Дмитрий.  - Ну что же, с Богом! А ежели в чем нужна тебе моя помощь,  - говори, все сделаю.
        -  За ласку твою и за доброту, княже, пусть Аллах воздаст тебе девять раз вдевятеро (число девять считалось у татар особенно счастливым) . Но, кажись, ничего мне не надобно.
        -  Ну, гляди. В пути, коли будет тебе сподручно, можешь сказываться московским боярином. По тем землям, которыми ты поедешь, друзей у Москвы немало, и боярина моего навряд ли кто посмеет обидеть. А ежели что худое приключится,  - пришли весть, и я тебе пособлю. Только на этот случай скажи мне наперед - каким именем зваться станешь?
        -  Спаси тебя Аллах, княже,  - с непритворной искренностью в голосе промолвил Карач-мурза. И, минутку подумав, добавил,  - А назовусь я Иваном Васильевичем Снежиным.
        -  Ну вот и ладно, Иван Васильевич,  - улыбнулся митрополит,  - так мы тебя теперь и станем звать. Завтра зайди ко мне,  - простимся. А покуда оставайся с Богом и веселись, я же пойду. Стар стал и немощен,  - грешное тело просит отдыха…  - И, осенив всех общим крестным знамением, святитель покинул трапезную.
        А день спустя, на рассвете, Карач-мурза, с двумя спутниками, выехал из Москвы, держа путь на Серпухов.
        Часть 2
        Глава 17
        Разумные изречения и слова благодарности не стираются со страниц книг и с листов рукописей, а потому, когда достойные люди уходят в мир небытия, память о них остается жить навеки.
    Мухаммед ал-Захири, Самарканд, XII в.
        Карач - мурза не мог помнить своего отца,  - ему не было и года, когда погиб князь Василий. Но по рассказам близких он представлял его себе необыкновенно живо, наделяя всеми положительными качествами мужчины, воина и князя, в размерах близких к совершенству. И это было естественно: не только мать и Никита Толбугин, но и все родственники-татары,  - включая даже сурового и надменного Урус-хана, дядю Карач-мурзы,  - всегда с таким уважением говорили об его отце, что у мальчика и не могло сложиться о нем иных представлений.
        По этим рассказам он хорошо знал все обстоятельства гибели отца и того, что за нею последовало. Будучи уже взрослым человеком и улусным князем, не раз подолгу задумывался он о минувшем и о необычности своей собственной судьбы, сидя на берегу Миаса, под той самой ивой, где предательская стрела оборвала жизнь князя Василия. Здесь думалось особенно хорошо,  - от могилы отца шли, казалось, незримые токи, умиротворяющие сердце и несущие ясность мыслям. И в такие часы с особой признательностью вспоминал он Никиту, благодаря которому сохранилась эта дорогая могила.
        Еще со времен язычества татары,  - чтобы предохранить останки умершего от возможного осквернения врагами,  - всегда хоронили своих покойников на равнине, в стороне от каких-либо естественных примет, а чтобы скрыть всякие следы погребения,  - прогоняли над могилой табун лошадей, тем больший, чем выше был, по своему положению, покойник. Так, например, когда умер Чингисхан,  - над тем местом, где останки его были преданы земле,  - на берегу реки Онон, в Монголии,  - гоняли двадцать тысяч коней до тех пор, пока вся окрестность не была ими вытоптана столь основательно, что никто не сумел бы уже определить местоположения могилы.
        Позже, под влиянием ислама, этот языческий обычай начал постепенно отмирать, и многих татар,  - в особенности знатных,  - стали хоронить в специально выстроенных мавзолеях. Но в отдаленных от очагов культуры, окраинных улусах еще долго придерживались старины, и именно так хотели похоронить князя Василия.
        Но Никита этого не допустил. По его настоянию князь был похоронен на том самом месте, где испустил свой последний вздох,  - у берега реки, в полуверсте от основанного им городка. За неимением православного священника обряд погребения совершил мулла, но над могилою был насыпан высокий курган, на вершине которого Никита,  - прочитав все, какие помнил, христианские молитвы,  - водрузил сделанный им самим огромный дубовый крест.
        Как внезапный горный обвал, обрушилась смерть Василия Пантелеевича на всех его близких. Об этой поре их жизни Фейзула-ханум почти ничего не рассказывала сыну, и он, понимая, как тяжелы для нее эти воспоминания, сам никогда ее не расспрашивал. Но от Никиты он постепенно узнал все.
        Потрясенная горем Фейзула в первые недели, казалось, помутилась в рассудке. Она была явно неспособна к принятию нужных решений, и их дальнейшей судьбой пришлось распорядиться одному Никите. Верный слуга и друг погибшего князя хорошо понимал, что им нельзя оставаться в уединенном северном улусе после того, как вся орда великого хана Мубарека откочевала далеко на юг: это было небезопасно, пока жив был убийца Василия, а кроме того, все здесь напоминало Фейзуле о страшном событии,  - ее душевная рана всегда оставалась бы открытой, постепенно лишая ее остатков воли к жизни. И потому Никита принял единственно правильное решение: увезти осиротевшую семью князя Василия в улус хана Чимтая, где она имела бы надежную защиту и где Фейзула, в привычной с детства обстановке и в кругу родных, легче могла бы пересилить свое горе.
        Но когда Никита попробовал заговорить об этом с Фейзулой, она решительно заявила, что не покинет могилы мужа.
        *Очевидно, при погребении Чингисхана были приняты и другие предосторожности, потому что советские археологи, недавно обнаружившие эту могилу, тела в ней не нашли.
        **Этот курган существовал в Оренбургской губернии до наших дней и назывался у окрестных жителей «княжьим курганом», хотя всякая память о том, кто под ним похоронен, давно исчезла.
        Потребовалось много мягкой настойчивости, ума и времени, чтобы пробудить благоразумие в отчаявшейся женщине, но все же Никите это удалось. И однажды, целое утро пролежав ничком на кургане Василия, как бы прощаясь с дорогим ей прахом, Фейзула возвратилась в шатер с воспаленными от слез глазами и сказала, что ради безопасности сына и ради его будущего она готова уехать.
        Никита не замедлил воспользоваться ее согласием, тем более что времени терять было нельзя: на пороге стояла осень, а от берегов Исети до Мангышлакского полуострова, где находилась ставка хана Чимтая, путь был не близкий. Когда прибыли они к берегам Хвалынского моря, здесь уже бушевали холодные зимние ветры, а оставленный ими Новый Карачев давно был засыпан снегом по самые крыши.
        В стойбище хана Чимтая, где уже знали о гибели князя Василия, их приняли как своих. Особенно много душевного тепла и заботы уделила осиротевшей семье ханум Кудан-Кичик,  - старая подруга Фейзулы и жена ее брата Туй-ходжи-оглана. По ее настоянию их юрты были поставлены рядом, что позволяло молодым женщинам все время быть вместе. И мало-помалу веселой и говорливой Кичик удалось победить отчаянье Фейзулы и вывести ее из состояния тупого равнодушия ко всему окружающему. Правда, ее навсегда покинула прежняя жизнерадостность, и она поклялась себе, что больше не выйдет замуж, но все же, когда наступило новое лето, глаза ее уже не были красны от слез, и, сидя рядом с Кичик, у входа в шатер, она с улыбкою примиренности часами могла наблюдать, как у ног ее ползали по горячему песку маленькие Карач и Тохтамыш. Когда одному из них, после долгих усилий, удавалось встать на ноги и сделать неуверенный, валкий шажок,  - другой ревниво старался опрокинуть его на землю. Но все же первым начал ходить Карач-мурза:
как-никак, он был на три месяца старше своего двоюродного брата.
        Минул еще год, и пришли новые перемены: умер хан Мубарек-ходжа и на собравшемся курултае великим ханом Белой Орды был провозглашен Чимтай. Ставка его перешла в город Сыгнак, а Мангышлакский улус наследовал Туй-ходжа-оглан. Фейзула, которой предстояло решить,  - ехать ли с отцом или оставаться с братом, почти без колебаний остановилась на последнем. Душевная рана ее была еще так свежа, что ее пугала жизнь в большом и шумном городе, к тому же не хотелось расставаться с Кичик. Она боялась, что отец не посчитается с ее желанием и попросту прикажет ей следовать за собой, но Чимтай, выслушав ее, лишь сказал:
        -  Пусть будет так. Пока твой сын мал, оставайся тут. Но когда тело его окрепнет и разум созреет для того, чтобы вмещать знания, ты привезешь его в Сыгнак. Я позабочусь о его воспитании и о его будущем.
        *Хвалынcким морем тогда называлось Каспийское.
        **Курултай - верховный совет татарской знати, собиравшийся иногда для решения особо важных государственных и инастических дел.
        Чимтай, как известно, был миролюбив и с соседями своими старался ладить. Это ему удавалось без особого труда, ибо его современник, золотоордынский хан Джанибек, тоже не стремился к подавлению Белой Орды. Таким образом, в отношениях между обоими татарскими царствами, на пятнадцать лет, то есть до смерти Чимтая, наступил период затишья, и как детство, так и юношество Карач-мурзы протекли в мирной обстановке. До тринадцатилетнего возраста он не покидал Мангышлакского ханства и воспитывался как всякий татарский мальчик - будущий воин. Высокое происхождение не избавляло его от прохождения этой общей суровой школы,  - наоборот, налагало обязательство пройти ее полнее и лучше других. К двенадцати годам он уже во всем был привычен к кочевой и походной жизни, отлично скакал на любом коне, метко стрелял из лука и саблей перерубал водяную струю с такой ловкостью, что не отбрызгивалась ни одна капля.
        Неизменным товарищем его детских игр и воинских упражнений был Тохтамыш. Мальчики росли вместе, были неразлучны, и с детских лет их навсегда связала крепкая дружба, несмотря на то что характеры их были совершенно различны.
        Тохтамыш обладал большими способностями, умом и волей, но по натуре своей был властен, честолюбив и скрытен. Живя в атмосфере ханских интриг и усобиц, он рано понял, что тот, кто ищет высокого положения и власти, всегда должен быть готовым к явной или тайной борьбе против любого соперника, а таковым вероятней всего мог явиться кто-нибудь из близкой родни. И потому с детства он привык не доверять никому.
        Карач-мурзу, наоборот, никакие честолюбивые планы и мечты не занимали, он был уравновешен, прям и чужд какого-либо лукавства, а к тому же, под влиянием Никиты, в эти годы он свое будущее еще связывал с Русью, считая, что в Орде находится лишь временно. И потому Тохтамыш, несмотря на свою природную подозрительность, не мог сомневаться в искренности его дружбы и сам платил ему тою же монетой.
        Но истинным пестуном и наставником Карачевского княжича, волею злого случая обреченного на жизнь в татарской Орде, был в эти годы Никита. Свято выполняя клятву, данную умирающему князю Василию, он посвятил заботам о мальчике и его воспитанию весь остаток жизни и перенес на своего питомца всю ту любовь и преданность, которую питал к его отцу.
        Будучи только воином и человеком неженатым, он раньше никогда не имел дела с детьми, но все же сумел найти правильный подход к сердцу ребенка и завоевать его любовь и доверие. Он научил смышленого малыша говорить, а позже - читать и писать по-русски и постепенно передал ему все, что сам знал о Руси и о роде его отца, неустанно внушая - каким должен быть истинно русский человек и русский князь. А так как собственные понятия Никиты были весьма возвышенны и сам он был человеком безупречной честности и благородства,  - таким же рос под его влиянием и Карач-мурза.
        Во всем этом татары Никите не мешали: они считали важным, чтобы мальчик получил правильное воинское воспитание, область же духа их интересовала мало. К тому же Никита пользовался среди них большим уважением, они знали, что ничему худому он не научит, а если и привьет ребенку кое-что русское,  - плохого в том нет, потому что то же самое привил бы ему и родной отец, если бы остался жив.
        И только однажды, когда Сулукан-беки, старшая жена хана Чимтая, позвала муллу, чтобы он совершил над мальчиком мусульманский обряд обрезания,  - произошло столкновение, ибо Никита этому решительно воспротивился. К счастью, сам Чимтай был совершенно равнодушен к вопросам веры и потому встал на сторону Никиты. Напомнив о Ясе Чингисхана, устанавливающей полную веротерпимость, и о том, что даже некоторые взрослые чингисиды еще не приняли ислама, он объявил, что Карач-мурза волен сам выбрать себе религию, когда разум его достаточно созреет для этого. Таким образом, характер и внутренний облик мальчика складывались почти исключительно под влиянием Никиты, который с ним не разлучался. Впрочем, один раз он все-таки покинул своего питомца довольно надолго.
        *Яса - уложение, составленное Чингисханом для руководства его наместникам и потомкам в определяющее основные нормы законодательства и управления государством.
        Глава 18
        Да будет благословен Аллах, определяющий судьбы и справедливо устанавливающий возмездия!
    Усами Ибн-Мункиз, XII в.
        Это случилось спустя год после смерти князя Василия, когда они уже обжились в Мангышлакском улусе и Фейзула внешне примирилась со своей утратой. Убедившись в том, что ни ей, ни ребенку не угрожает здесь никакая опасность и что о них есть кому позаботиться в его отсутствие, Никита однажды явился в шатер к Чимтаю.
        -  Отпусти меня, хан, в Золотую Орду,  - промолвил он после обмена приветствиями.  - Коли будет на то Божия воля, я невдолге и ворочусь. Ну, а ежели не ворочусь, не оставь младенца-то нашего. Чай, в нем и твоя кровь течет. Чимтай внимательно поглядел на Никиту. Он сразу понял, зачем понадобилось ему ехать в Золотую Орду.
        -  Что бы с тобой ни случилось, сейчас или в будущем,  - несколько помедлив, ответил он,  - за мальчика ты не бойся: пока я жив, внук мой не будет нуждаться ни в чем и с головы его не упадет ни один волос. Но тебе незачем ехать в Золотую Орду: собаку Хисара разыщут мои люди и я сам покараю его.
        -  Нет, хан,  - решительно сказал Никита,  - злодей от меня должен смерть принять! В том я поклялся князю моему в смертный час, на святой его крови, и коли такой клятвы не исполню, лучше и мне на свете не жить, ибо гадок я себе стану, как жаба. О тебе знают,  - сам ты николи слова своего не порушил, пойми же теперь и меня. И мести моей не препятствуй.
        -  Хорошо,  - после небольшого раздумья ответил Чимтай.  - Будь по-твоему, и да поможет тебе Аллах! Но что ты один сделаешь? Враг твой силен и хитер. Возьми с собой сколько захочешь моих воинов и скажи - в чем еще нужна тебе моя помощь?
        -  Спаси тебя Аллах, пресветлый хан! А помощи мне не надобно. Вот разве, коли сможешь добыть мне Джанибекову пайцзу,  - ты ведь с ним хорош,  - она бы мне пригодилась, ибо открывает в Орде все пути и двери. А из людей возьму с собой лишь аньду своего Кинбая, да еще двух верных татар, его родичей.
        -  Кинбай? Это не тот силач, которого поборол ты в Чамга-Туре?
        -  Он самый и есть, почтенный хан. С того случая мы и побратались, а после был он сотником в улусе нашего князя и тоже небось рад будет отомстить за его смерть.
        -  Ну, вдвоем с Кинбаем вы целой сотни стоите,  - усмехнулся Чимтай.  - А пайцзу, вот, возьми мою, мне ее Джанибек прислал, когда сел в Сарае великим ханом. С нею тебя никто не посмеет тронуть, а коли велишь - еще и помогут.
        -  Благодарствую, милостивый хан! Помощи просить ни у кого не стану, не чинили бы только помехи,  - сказал Никита, пряча за пазуху золотую пайцзу.  - Ну, оставайся с Богом и прости, ежели когда не угодил тебе в чем…
        -  Ты благородный человек, и я никогда, даже в мыслях, ни в чем не мог упрекнуть тебя. Поезжай, и да сопутствует тебе милость Аллаха!
        *Аньда - побратим, кунак.
        *Чамга - Тура - нынешняя Тюмень.
        Без всяких приключений приехав со своими спутниками в Сарай-Берке, Никита в первый же день узнал, что Хисар-мурза находится в городе и живет возле самого ханского дворца, в большом и красивом доме, подаренном ему Джанибеком. По единодушным уверениям всех завсегдатаев чайханы, где остановился Никита, Хисар был в большой милости у нового повелителя, ибо, появившись в Золотой Орде за несколько месяцев до смерти великого хана Узбека он сразу же принял деятельное участие в дворцовых интригах и успел оказать Джанибеку важные услуги в борьбе за престол. Поговаривали даже, что он собственной рукой убил в Сарае-Бату Кадырбека,  - старшего брата нынешнего хана,  - в устранении которого Джанибек был особенно заинтересован. Впрочем, столь милостивое отношение золотоордынского хана к Хисар-мурзе объяснялось не только этим, чего, разумеется, не могли знать осведомители Никиты: готовясь войне с Хулагидами, Джанибеку было необходимо обеспечить себе поддержку Мавераннахра, к династии которого принадлежал Хисар. А
потому, договорившись на этот счет с последним, Джанибек обещал помочь ему овладеть мавераннахрским престолом, вокруг которого велась в ту пору кровавая борьба нескольких претендентов.
        Узнав все, что можно было узнать из разговоров, Никита выбрал особенно людный час и, замешавшись в толпу, внимательно осмотрел снаружи жилище Хисара, которое разыскал без всякого труда. Это был большой, несколько приземистый каменный дом, с фасадом, выходившим на площадь и выложенным золотисто-желтыми изразцами. По обе стороны массивных, окованных медью дверей стояли вооруженные мечами и копьями стражи, а вокруг всего двора тянулась каменная стена, высотою в полторы сажени. Было совершенно очевидно, что особа чагатайского хана охраняется надежно и что захватить его здесь - нечего и думать.
        Ни идти на верную гибель, ни откладывать свою месть на неопределенное время Никита не хотел. Он решил оставаться в Сарае и ждать подходящего случая. Поселившись на окраине города, в его ремесленной части, он, при помощи трех своих татар, установил постоянное наблюдение за домом Хисара, сам избегая показываться в центре. Фигура его была слишком приметна, а узнай Хисар-мурза о его пребывании в городе, он, при нынешнем своем положении, легко сумел бы отделаться от врага.
        Протекали дни, не принося ничего утешительного. Хисар иногда выходил из дому, отправляясь в ханский дворец или к кому-нибудь из золотоордынских вельмож, но в этих случаях его всегда сопровождало не менее десятка нукеров. Один раз он принимал участие в устроенной Джанибеком охоте с беркутами и все время находился в свите великого хана. Было ясно, что во время подобных выездов приблизиться к нему незаметно не представляется возможным.
        Так прошло более месяца. Наконец однажды соглядатаи сообщили, что Хисара посетил сам Сары-Тимур, везир великого хана, и что в доме после этого началась заметная суета: поминутно выезжали и отправлялись куда-то нукеры, вносили и выносили вьюки, из степи пригнали десятка два свежих коней. Все указывало на то, что Хисар получил какие-то распоряжения от Джанибека и теперь спешно готовится к выезду из города.
        *Мавераннахр - древнее среднеазиатское государство, включавшее Бухару и Самаркандскую область. Во время владычества татар оно входило в улус Чагатая - второго сына Чингисхана,  - потомки которого там и царствовали.
        ** Везир в Орде - нечто вроде дворцового министра.
        Выслушав эти новости, Никита приказал своим наблюдателям удвоить бдительность, а сам сейчас же приготовился в неизвестный путь.
        На следующее утро Хисар-мурза, в сопровождении двух десятков нукеров, выехал из Сарая, держа направление на юго-восток. Следом за этим отрядом, на таком расстоянии, чтобы не терять его из виду, выехали два татарина Никиты, а за ними, в некотором отдалении,  - сам Никита с Кинбаем.
        Преследованье не было трудным, так как по этой дороге, идущей на Сарай-Бату и далее на Хорезм, в обе стороны двигалось много проезжих, часто встречались караваны, а в степи повсюду были разбросаны стойбища и отдельные юрты. Все это позволяло Никите и его спутникам двигаться за отрядом Хисара в непосредственной близости, без риска обратить на себя внимание.
        К ночи нукеры Хисара разбили ему в стороне от дороги походный шатер, а сами расположились в десяти шагах от него, прямо на траве, разведя большой костер и пустив стреноженных лошадей в степь. Никита, со своими людьми остановился в небольшой ложбинке, в какой-нибудь верст от этого лагеря, на всякий случай не разжигая огня. Глубокой ночью, когда костер в стойбище Хисара погас, он подобрался почти вплотную к шатру и больше часа пролежа на земле, присматриваясь и прислушиваясь.
        В лагере все крепко спали,  - по-видимому, Хисар был очень далек от мысли, что здесь, в самом сердце Орды, может угрожать какая-нибудь опасность, и никаких предосторожности не принимал. Пробраться к нему в шатер: прикончить его ударом кинжала было, пожалуй, не трудно, Никита хотел не этого: убийца князя Василия должен был знать и видеть - за что и от чьей руки принимает смерть.
        Утром движение возобновилось в том же порядке, и продолжалось несколько дней. Никита начинал догадывать куда едет Хисар, ибо видел, что они неуклонно следуют то же дорогой, по которой сам он приехал в Сарай, но держась обратного направления. Когда, оставив в стороне Сарай-Бту, на шестой день пути они переправились через реку Джаик и свернули на юг,  - предположение Никиты обратилось в уверенность: Хисар-мурза ехал в Хорезм,  - очевидно, Джанибек нашел, что настало время перебросить его к границам Мавераннахра. Никите это было на руку: если так,  - дальнейший их путь лежал через улус Чимтая, что в случае нужды позволяло скорее и легче уйти от преследованья.
        *Д ж а и к - татарское название реки Урал.
        На тринадцатый день, миновав накануне большое озеро Сам, отряд Хисара остановился на ночлег возле одинокого колодца, в самом центре Устюртской возвышенности, уже в пределах Мангышлакского ханства. Густые заросли саксаула и неровная местность дали возможность Никите и его людям, не опасаясь быть замеченными, расположиться совсем близко, на склоне холма, откуда весь лагерь Хисара был виден как на ладони.
        Погода все время стояла удушливо-знойная, но в этот вечер восточный край неба внезапно стал затягиваться тучами, из которых, в быстро сгущающейся тьме, все ярче сверкали зарницы, а вскоре послышались и отдаленные раскаты грома. Приближалась гроза,  - явление в этих местах редкое и к тому же крайне нелюбимое татарами, которые грозы суеверно боялись.
        Со своего наблюдательного поста Никита видел, как внизу засуетились нукеры, укрепляя шатер Хисара, отгоняя от него подальше стреноженных коней и суматошно перетаскивая свои седла и вьюки в полуразрушенную глинобитную постройку, стоявшую немного в стороне от колодца. Смысл всей этой возни был ему совершенно понятен: он знал, что, по татарским обычаям, во время грозы прежде всего следовало удалить из своего жилья посторонних людей, отогнать от него как можно дальше всех домашних животных, а затем, завернувшись в черный войлок или, за неимением его, просто обернув голову конской попоной, лежать неподвижно, ничком, творя про себя молитвы. И, припомнив все это, Никита почувствовал, что сегодня судьба посылает ему долгожданный случай.
        План, мгновенно родившийся в его уме, был смел и прост, а все его подробности он успел хорошо обдумать за те два часа, которые прошли до того, как ночь плотно окутала землю, а гроза разразилась в полную силу.
        Приказав двум своим татарам,  - у которых привычка слепо повиноваться воле начальника пересиливала даже страх перед грозой,  - подвести оседланных коней к самой опушке кустарника, окружавшего колодец, он, вместе с Кинбаем, осторожно приблизился к шатру Хисара. Дождь едва начинался, но гром грохотал вовсю, и молнии сверкали почти беспрерывно. В их свете Никита увидел то, чего ожидал: возле шатра не было ни души,  - все нукеры давно укрылись в хижине, где, вероятно, лежали вповалку на полу, бормоча молитвы. Тогда Никита, оставив на страже Кинбая, быстрым рывком отдернул кошму, закрывавшую вход в шатер.
        Теперь ему нужна была лишь одна вспышка молнии, чтобы действовать наверняка внутри. Она сверкнула почти тотчас, и в ее мгновенном свете Никита успел различить прямо напротив входа постель и лежащий на ней черный, продолговатый сверток. Этого было достаточно, и в следующую секунду Никита, навалившись всею тяжестью на этот сверток, уже увязывал его ремнем. Хисар задергался и глухо замычал, но сейчас же получил, через покрывавший его войлок, такой удар кулаком по голове, что потерял сознание или, во всяком случае, счел за лучшее не подавать больше признаков жизни.
        Через минуту, подняв тюк с Хисаром на руки, Никита вышел из шатра, а еще через две - четверо всадников уже мчались от колодца по направлению к ставке хана Чимтая.
        Крепко увязанного мурзу Никита перекинул перед собою через седло, как мешок с овсом, а когда конь его притомился под двойной тяжестью,  - передал сверток Кинбаю.
        Так, время от времени передавая друг другу этот живой груз, скакали они больше часу. Кони изрядно устали, чтобы дать им отдых, Никита приказал перейти на шаг. Гроза удалялась, сквозь сизые прорывы разбегающихся туч все смелее поглядывала на землю ущербная луна. Найдя налитую дождем лужу, всадники утолили жажду, напоили лошадей и, передохнув немного, снова пустились вскачь. К рассвету их отделяло от колодца верст сорок.
        -  Куда ты везешь его, аньда?  - приблизившись к Никите, спросил Кинбай.  - В стойбище хана Чимтая нам с ним доехать: будет погоня, а до него еще больше пятнадцати фарсахов. И кони наши совсем устали.
        -  Ну, погоня-то нам не страшна,  - ответил Никита.  - Сработали мы чисто. Его люди ничего такого и в мыслях не держат. Они, ежели даже и вылезут ночью из хибары, войти в шатер и тревожить своего хана до утра не осмелятся, и утром, когда уж увидят, что его нет,  - не вдруг сообразят куда он подевался и в какой стороне его искать: дождем наши следы начисто замыло.
        *Фарсах - принятая в Средней Азии мера длины, равная приблизительно семи верстам.
        -  Может, и так, аньда. Но человек, который не надеется на счастливые случаи, всегда живет дольше того, кто на них надеется.
        -  Это ты истину молвил. Ну, что же, коли так, остановимся. Везти его к Чимтаю я не помышлял, а ждал лишь, пока рассветет. Доставай гадину из вьюка!

* * *
        Хисар - мурза, давно очнувшийся в своем мешке, из отрывочных фраз, которыми изредка перебрасывались его похитители, понял, в чьих руках он находится, но всей безнадежности своего положения пока не сознавал. Трусом он не был, большим умом не отличался, а к тому же был настолько высокого мнения о своей особе, что просто не допускал мысли, что эти люди могут его убить. Вероятно, с него потребуют выкуп, думал он, или отвезут в ставку хана Чимтая, а там уж Джанибек сумеет его выручить.
        Не беспокоясь, таким образом, за свою жизнь, но понимая, что всякое сопротивление пока бесполезно, он покорно висел в своих путах, несмотря на мучительное неудобство такого положения.
        Когда вьюк, в котором он находился, без особых церемоний сбросили на землю и развязали, он сел, расправил затекшие конечности и налитыми кровью глазами огляделся вокруг. Было уже светло. Бескрайняя степь просыпалась, как сказочно-прекрасная девственница; розоватые лучи восходящего солнца растекались по непросохшей земле, взбирались на серебряные метелки полыни, тысячами жемчужинок рассыпались по росистым перышкам ковыля. Как красиво, и как это он прежде никогда не замечал - до чего хорош этот мир!
        Но в следующую секунду он увидел Никиту, стоявшего в трех шагах и глядевшего на него тяжелым, неподвижным взглядом, как глядят на змею, которую сейчас раздавят. И под этим взглядом Хисару впервые стало по-настоящему страшно. Он смутно почувствовал, что все его успокоительные рассуждения рассеиваются, как дымка, поднимающаяся от этой влажной земли и тут же, на глазах, тающая в воздухе. Почти не сознавая, что делает, он вскочил на ноги и закричал:
        -  Чего ты хочешь от меня, сын шакала?! И как смел ты поднять свою грязную руку на меня, царевича и друга великого хана?
        -  Ты злодей и подлый убивец,  - медленно сказал Никита, делая шаг к нему.  - А чего я хочу, ты знаешь: за князя моего, за светлую жизнь его, тобою загубленную, хочу казнить тебя смертью. Становись на колени!
        -  Я не убивал твоего князя!  - надрывно выкрикнул Хисар, побледнев как мел, но продолжая стоять на месте.
        -  Врешь, душегуб! Он успел сказать мне, кто его убил. И не спасут тебя от моего отмщения никакие цари и ханы! Становись на колени!!
        Хисар быстро повел вокруг помутившимися глазами и сделал такое движение, будто хотел бежать. Но тяжелая как жернов ладонь Никиты опустилась ему на плечо и придавила к земле. Сразу обмякнув, он медленно опустился на колени. Никита шагнул назад и взялся за рукоять сабли.
        -  Не убивай меня,  - быстро сказал Хисар.  - Я дам тебе столько золота и коней, сколько ты пожелаешь!
        -  Не надобно мне ни золота твоего, ни коней! Умри, и да будет проклята твоя память!
        Поняв, что сейчас конец, Хисар почувствовал почти непреодолимое желание упасть к ногам Никиты и, целуя его сапоги, молить о пощаде. Но последним усилием воли и гордости он взял себя в руки и решил умереть как мужчина. Лицо его внезапно приняло почти спокойное выражение, он взглянул на небо, посиневшими губами пробормотал священные имена Аллаха и Пророка, потом скрестил руки на груди и наклонил голову.
        Не сводивший с него глаз Никита потянул из ножен саблю, но на половине этого движения рука его остановилась. Застыв на секунду в неподвижности, будто прислушиваясь к чему-то внутри себя и сам себе удивляясь, он медленно дослал саблю обратно в ножны и почти виноватым голосом обратился к Кинбаю, молча наблюдавшему за происходящим.
        -  Не могу, аньда… Хотя и изверг он, а рука не подымается на безоружного. Ну пусть бы он кричал, ругался, что ли… А так не могу! Пореши его ты! Тебе ведь не впервой, сам мне когда-то сказывал.
        -  Отойди в сторону, аньда,  - только и сказал Кинбай, становясь на место Никиты. Выставив левую ногу вперед, он подался на нее всем туловищем и в то же мгновение правою ногою нанес страшный удар под сердце стоявшему на коленях Хисару. Последний, не успев даже охнуть, запрокинулся на спину, широко раскинув руки .(Один из обычных способов казни в Орде, применявшийся за поступки, позорящие честь воина)
        -  О такого человека не стоило пачкать оружия,  - спокойно сказал Кинбай, поворачиваясь к убитому спиной.  - Однако едем, аньда, сегодня будет знойно, а до ближайшего колодца отсюда полдня пути.
        Глава 19
        Стремление к знанию есть священная обязанность каждого мусульманина и каждой мусульманки.
    Надпись XIV в., вырезанная над входом в медресе города Бухары
        Когда Карач-мурзе и Тохтамышу исполнилось по тринадцать лет, по повелению великого хана Чимтая они были привезены в Сыгнак. С ними приехала Фейзула-ханум, не пожелавшая расставаться с сыном, и, конечно, верный Никита. Чимтай встретил внуков ласково и остался ими доволен. К тому времени оба они уже были рослыми, хорошо сложенными и красивыми юношами, казавшимися старше своих лет. Их поселили в ханском дворце, где им были предоставлены слуги, лошади, оружие и все иное, что подобало иметь молодым представителям высшей татарской знати и огланам, как вскоре повелел называть их Чимтай, убедившись, что они умеют держать себя с достоинством и что воинская подготовка их, для такого возраста, не оставляет желать лучшего. Для дальнейшего же совершенствованья в этой области к ним были назначены особые наставники, из старых нукеров великого хана.
        В ту пору среди ордынской знати, более столетия прожившей в тесном общении с культурными народами Средней Азии и уже совершенно отюреченной,  - грамотность и получение хотя бы основного образования считались почти обязательными. И благодаря соседству Хорезма и Мавераннахра, Белая Орда в этом отношении значительно опередила Золотую.
        *Оглан - царевич, официально признанный правомочным членом династии чингисидов, тогда как титул «мурза» стоящий после имени, указывал на принадлежность к владетельному княжескому роду вообще, а не только к роду Чингиса. Тот же титул «мурза», стоящий перед именем, означал лишь дворянское происхождение.
        В Сыгнаке существовало несколько духовных училищ - «медресе», в которых, помимо изучения Корана, обучали чтению, письму и счету, а также началам философии и астрономии. Одну из таких медресе, по желанию Чимтая, стали посещать Карач и Тохтамыш. Она предназначалась исключительно для отпрысков высшей аристократии и познаний давала больше, чем другие: тут проходились также основы истории, географии, медицины и правила стихосложения. Знание последних для образованного человека Средней Азии считалось очень важным, а это влекло за собой необходимость основательного изучения персидского языка. Фирдоуси, Сзади, Низами, Хосров и другие поэты, произведения которых в то время служили непререкаемыми образцами,  - писали по-персидски, и потому этот язык у всех среднеазиатских народов считался тогда не только классическим, но и вообще единственным пригодным для поэзии. И только лишь в конце пятнадцатого века гениальный поэт из Герата Алишер Навои,  - узбекский Пушкин,  - впервые отважился писать на своем родном языке
- тюркском.
        Тохтамыш особенного усердия к наукам не проявлял, в глубине души считая, что для воина они не нужны. Но Карач-мурза отдавался им с увлечением. Ему хотелось знать все, и вскоре того, чему учили в медресе, ему уже стало казаться недостаточно. Он был общителен и любил заводить разговоры с бывалыми людьми, особенно с чужеземцами, расспрашивая о их странах и прочно удерживая в памяти все услышанное. Особенно ценным оказалось для него знакомство с зодчим Хусейн ал-Касимом, построившим в Сыгнаке замечательную мечеть и еще несколько красивых зданий. Это был пожилой уже араб, человек широко образованный, поездивший по свету и всего навидавшийся. Ему понравился дотошный юноша, он охотно удовлетворял его любознательность, и Карач-мурза почерпнул от него многое.
        Любил он также ездить и бродить по городу, где его,  - до той поры ничего не видевшего, кроме войлочных юрт и степных кочевий,  - поначалу все поражало своей грандиозностью и великолепием. Впрочем, Сыгнак был тогда действительно большим и довольно благоустроенным городом, раскинувшимся на несколько верст вдоль реки Сейхун и насчитывавшим около ста тысяч жителей.
        Время его возникновения уходит в глубину веков, и к началу монгольских завоеваний он являлся одним из крупнейших торговых и культурных центров Средней Азии. Густая сеть оросительных каналов, на много десятков верст вокруг него, оживляла бесплодные прежде пески, обратив их в. цветущий оазис, с широко развитым садоводством и земледелием.
        Джучи - хан, старший сын Чингиса, посланный отцом на завоевание этого края, был человеком для своего времени гуманным и старался избегать излишних жестокостей и разрушений. А потому, приближаясь к Сыгнаку, он отправил туда своего посла, с предложением сдать город без боя и обещая ему в этом случае полную неприкосновенность. Но сыгнакцы, понадеявшись на силу своих укреплений, вместо ответа убили ханского посла. Тогда Джучи, после семидневной осады, взял город приступом и приказал разрушить его до основания. В развалинах Сыгнак пролежал почти сто лет, и только в начале четырнадцатого века белоордынский хан Эрзен его отстроил и сделал своей столицей.
        *Герат - город и одно время самостоятельный султанат в северной части нынешнего Афганистана.
        Теперь в нем снова было много больших и красивых зданий, из которых особенно выделялся своим великолепием ханский дворец, почти сплошь выложенный красно-желтыми изразцами и сзади, со стороны реки, переходивший в огромную крытую террасу, опирающуюся на ряд массивных, соединенных арками колонн, изукрашенных замечательной мозаикой.
        Сыгнак был местом погребения почти всех членов белоордынской династии, каждый из которых покоился в отдельном мавзолее. Эти дворцы мертвых, соперничавшие друг с другом красотой архитектурных форм и богатством отделки, составляли как бы отдельный город, в котором центральное место занимал мавзолей великого хана Эрзена, носивший название Кок-Кесене. Это было величественное здание с высокими порталами, увенчанное исключительно оригинальным по замыслу куполом: он опирался на квадратное основание, выше переходящее в восьмигранник и заканчивающееся шестнадцатигранником. Сам купол, под цвет стенам покрытый голубой глазурью с белым узором, был не полукруглой формы, как тогда было принято, а конической.
        Обширны и богаты были также сыгнакские караван-сараи и базары. Как торговый узел, Сыгнак имел первостепенное значение, ибо из всех крупных среднеазиатских городов он был самым северным. Дальше уже простирались необозримые песчаные степи, для всего кочевого населения которых Сыгнак являлся ближайшим местом сбыта и приобретения всего необходимого. Историк того времени, Рузбек-хан Исфаганский, называвший этот город «гаванью половецких степей», пишет, что на его базарах ежедневно продавалось несколько тысяч лошадей, до пятисот верблюдов и полностью раскупалось содержимое многих караванов, приходивших из Персии, Индии, Хорезма, Мавераннахра и иных стран.
        Первый год жизни в Сыгнаке, полный новых впечатлений и знакомств, промелькнул для Карач-мурзы незаметно. Но в начале следующего случилось событие, отозвавшееся на всей его дальнейшей судьбе: пришли слухи о том, что в далеком Карачевском княжестве произошли крупные перемены, и Никита,  - которого никогда не покидала надежда на восстановление законных прав его питомца,  - отправился в Сарай-Берке, чтобы разузнать все толком и в случае надобности - проехать оттуда на Русь.
        Из этой поездки он, как известно, не вернулся. Смерть его явилась для юноши жестоким ударом и резко отразилась на его мироощущении. Живя и воспитываясь среди татар, он только под неусыпным влиянием Никиты, да и то последнее время не без некоторого насилия над чувством реальности, мог считать себя русским. Теперь же эта тонкая нить, связывавшая его с родиной отцов, оборвалась, и под влиянием матери и Тохтамыша он даже усмотрел в этом событии прямое указание свыше, определяющее его жизненный путь. Когда ему исполнилось пятнадцать лет, он принял ислам и просил великого хана закрепить за ним улус на реке Исети, некогда принадлежавший его отцу. И Чимтай, успевший искренно полюбить внука, охотно исполнил его просьбу.
        За истекшие пятнадцать лет как население этого улуса, так и количество скота в нем увеличилось во много раз, потому что, используя великолепные пастбища Исетского края, Чимтай не только оставлял там значительную часть приплода, но еще и перегонял туда в засушливые годы излишек конского поголовья с юга. Все это досталось теперь Карач-мурзе, обеспечивая ему не только высокое положение в Орде но также источник постоянного и крупного дохода. Этим он не замедлил воспользоваться: к тому времени он закончу курс наук в медресе, но жажды знаний не утолил. Сыгнак в этом отношении, ничего больше дать ему не мог, и он решил отправиться в Ургенч, столичный город Хорезма, являвшийся в ту пору крупнейшим культурным центром Средней Азии.
        Чимтай это решение одобрил, и месяц спустя Карач-мурза-оглан, в сопровождении десятка нукеров и слуг, простившись с близкими, пустился в новый путь.
        Глава 20
        Я поведал вам о нашествии монголов и думаю, что о том же станут рассказывать многие другие. Но все эти повествования будут ниже действительности: бедствия, которые обрушились на наши страны, превосходят все, что звала история.
    (Киракос Гандзакеии, армянский историк XIII столетия)
        Хорезм, известный позже под названием Хивинского ханства, принадлежит к числу древнейших государств Средней Азии, со славным и богатым событиями прошлым. И если в ходе мировой истории он никогда не приобретал того исключительного значения, которого достигали Персия и Арабский халифат,  - было время, когда Хорезм возвышался над обоими этими государствами и переживал эпоху замечательного политического и культурного расцвета, не избежав в дальнейшем общей участи всех «состарившихся» народов и придя постепенно к полному упадку.
        О древней истории Хорезма можно было бы сказать очень много, но здесь мы ее коснемся лишь вкратце: историк X - XI веков, Абу Рейхан Бируни, относит возникновение этого государства к тринадцатому столетию до начала христианской эры. Во времена царя Дария Первого (VI в. до Р. X.) Хорезм входил в состав Персидской империи, но два века спустя восстановил самостоятельность, которую сохранял более тысячи лет. В период с восьмого по двенадцатый век он попеременно попадал в зависимость от арабов, турков-сельджуков, афганцев и каракитаев. Последние, в середине двенадцатого столетия, захватили Мавераннахр и наложили дань на Хорезм, который вынужден был признать себя их вассалом.
        Однако в конце того же века хорезмшах Текеш уже успешно боролся с каракитаями и даже осаждал Бухару. Затем он разбил войско сельджукского султана Тогрула Второго и отобрал у него половину Персии. Сын Текеша, шах Мухаммед, действовал еще удачней: он взял Бухару и Самарканд, изгнав оттуда каракитаев, а затем нанес решительные поражения багдадскому халифу и афганскому султану. В итоге этих побед в начале тринадцатого столетия Хорезм превратился в крупнейшее среднеазиатское государство, состав которого вошли целиком Персия и Мавераннахр, а также Восточная Аравия и значительная часть Афганистана. Его столица - Ургенч в эту пору сделалась одним из самых значительных городов Азии и общепризнанным центром культурной и умственной жизни.
        *Каракитаи - кочевой азиатский народ, иначе называвшийся Киданями и живший по соседству с Китаем, возле озера Ляо.
        **Хорезмшах - титул государя Хорезма.
        Впрочем, в этом отношении он и раньше стоял на одном из первых мест. Достаточно вспомнить, что в Ургенче родился и жил гениальный ученый - энциклопедист Абу Рейхан Бируни; тут долгие годы прожил великий мыслитель и медик Авиценна (Абу Али Ибн Сина), таджик по происхождению; здесь учились и творили знаменитый математик Абу Наср Арран, философ Абу Сахл Масихи и многие другие ученые средневековья, чьи имена сейчас на Западе забыты, но чьи замечательные труды легли в основу развития современной науки.
        Блестящего расцвета достигла к этому времени и хозяйственная жизнь Хорезма. Благодаря превосходно разработанной оросительной системе,  - до уровня которой там далеко не дошла еще современность, земледелие процветало почти на всей территории страны. Тут с успехом выращивались хлопок, виноград, славящиеся на весь мир дыни, всевозможные овощи и фрукты, рис, просо, ячмень и другие хлебные злаки. Широко было развито и ремесленное производство, в особенности кожевенное: хорезмийские седла и другие изделия из кожи славились на всю Азию.
        В Хорезме скрещивались караванные пути из Китая, Индии, Персии, Аравии и Поволжья,  - иными словами, через него непрерывно двигался поток товаров, составлявших основу торгового обмена между Азией и Европой, обогащая страну и обеспечивая пышное развитие ее собственной торговли.
        Но этот период расцвета и благоденствия Хорезма продолжался очень недолго: ему нанесло внезапный и сокрушительный удар нашествие монголов.
        Не подлежит сомнению, что завоевательным походам Чингисхана сопутствовала крайняя жестокость. Но она вовсе не была следствием особой кровожадности или глупости (какой был смысл монголам зря уничтожать то, что впредь становилось их достоянием?), а составляла часть общего стратегического плана, имея целью породить панику и показать населению покоряемых стран, что малейшее сопротивление завоевателям влечет за собой беспощадную кару.
        *До татарского нашествия город этот назывался Гургенч.
        Татары, подходя к какому-нибудь городу, обычно высылали вперед посла с предложением сдаться, и в тех редких случаях, когда это предложение принималось,  - давали пощаду жителям и никаких разрушений не производили, ограничиваясь лишь легким грабежом, что носило характер своеобразной уплаты жалованья войску. В случае же сопротивления по взятии города его предавали полному разграблению, предварительно выгнав в поле всех жителей. Затем отбирали и уводили в рабство всех искусных ремесленников, молодых женщин и некоторых физически крепких мужчин. Остальных частью убивали, частью отпускали на свободу. Если сопротивление бывало особенно упорным и долгим,  - город разрушали и избивали в нем всех мужчин, а иногда и все население поголовно.
        Факты показывают, что эта стратегия устрашения столь же мало оправдывала себя в тринадцатом веке, как и в применении современными Чингисханами: почти неизвестны случаи добровольной сдачи монголам, наоборот,  - повсюду им оказывали отчаянное сопротивление, несмотря на то, что всякий раз оно заканчивалось свирепой расправой. И если Чингисхан все-таки успешно завершил свои завоевания, то лишь в силу полной разобщенности его противников и неумения их сговориться между собой для общего организованного отпора.
        В 1218 году, в одном из хорезмийских городов был разграблен огромный караван с товарами, принадлежавший Чингисхану, а посол, прибывший из Монголии требовать за это удовлетворения, по приказанию хорезмшаха был убит.
        Это дало Чингисхану повод начать войну. Его войско, насчитывавшее 150 000 человек, вторгнулось в пределы Мавераннахра, но хорезмшах Мухаммед, располагавший значительно большими силами, не вывел их все для решительного сражения, а расставил гарнизонами по отдельным городам, рассчитывая защищать их порознь.
        Если он и не был блестящим полководцем, то, во всяком случае, обладал большим боевым опытом и для принятия этого решения, кажущегося нам таким несуразным, имел, несомненно, веские причины. Одною из них была, вероятно, боязнь возникновения местничества и неполадок среди отдельных князей - военачальников и нежелания одних подчиниться другим, если бы все войско было собрано вместе. Как будет видно из дальнейшего, именно это впоследствии и погубило Хорезм окончательно.
        Так или иначе, но принятый хорзмшахом план обороны значительно облегчил задачу Чингисхана. Все крепости Ма-вераннахра: Бухара, Самарканд, Отрар, Сыгнак, Дженд, Бе-накет, Ходжент и иные, пали одна за другой, и через год вся страна оказалась в руках монголов, которые двинулись теперь на Ургенч.
        Растерявшийся шах Мухаммед, покинув остатки своего войска на сына, отправился в Персию собирать новые ополчения. Но узнавший об этом Чингисхан послал за ним в погоню сильный отряд, под командованием своего лучшего полководца Субедея. Уходя от преследованья, Мухаммед едва успел добраться до Каспийского моря и спрятаться на одном из его островов. Там он вскоре и умер. Новым хорезмшахом был провозглашен его старший сын Джелал ад-Дин, против которого сейчас же составили заговор несколько могущественных эмиров. Едва спасшись от них, Джелал ад-Дин с трудом пробрался в Персию, где приступил к сбору нового войска, а татары тем временем взяли сильнейшую крепость Мерв и осадили Ургенч.
        Его многочисленный и сильный гарнизон геройски сопротивлялся в течение многих месяцев. Но в конце концов осаждающие разрушили плотины на Амударье, и воды реки хлынули в город. На затопленных улицах несколько дней шла жестокая резня. За исключением небольшого количества ремесленников и женщин, уведенных в рабство, все население столицы Хорезма было перебито, а сама она разрушена.
        Вся Средняя Азия оказалась теперь во власти монголов, кроме небольшой части Персии, где находился со вновь собранным войском храбрый и талантливый полководец - шах Джелал ад-Дин. В первом же сражении он наголову разбил врага, казавшегося дотоле непобедимым. Но плоды этой победы были потеряны по вине его военачальников и князей, перессорившихся из-за дележа добычи и начавших покидать войско вместе со своими людьми. Татары, у которых великолепно была поставлена разведка, сейчас же узнали об этом и снова стремительно двинулись вперед. Джелал ад-Дин с остатками своего войска отошел в Индию, где был настигнут и в новом сражении разбит.
        Однако, избежав плена, он в скором времени появился в Азербайджане и возобновил борьбу. Но успеха она не имела, потому что грузинские и армянские князья его не поддержали. В ближайшие годы татары последовательно завоевали все страны Закавказья и двинулись в половецкие степи и на Русь.
        Глава 21
        Из всех разрушенных татарами городов Азии дальнейшая судьба Ургенча сложилась наиболее благоприятно: уже через двадцать лет он был полностью отстроен и восстановил свое торговое и культурное значение. Этому помогли сами завоеватели и в частности Бату-хан, основатель Золотоордынской империи, в состав которой вошел и Хорезм. Еще при нем Ургенч был поднят из развалин и зажил нормальной жизнью, а несколько десятков лет спустя великий хан Узбек совершенно перестроил центр города, украсив его многими величественными зданиями, и столица Хорезма снова заняла почетное место в ряду крупнейших и красивейших городов Азии. Неудивительно поэтому, что на приехавшего сюда Карач-мурзу она произвела неизгладимое впечатление и сразу ему понравилась как своим внешним обликом, так и деловитой оживленностью общественной жизни.
        Город был окружен серо-желтой каменной стеной с круглыми башнями и даже по сравнению с Сыгнаком казался огромным. В его центральной части было множество красивых, ютящихся в зелени каменных и кирпичных домов, дворцов, выложенных мрамором и кафелями, и мечетей, соперничавших друг с другом богатством отделки и стройностью своих минаретов. Один из них, снизу доверху украшенный чередующимися поясами лепного и мозаичного орнамента, особенно поражал своей грандиозностью,  - его тонкая как игла вершина, казалось, вонзается в самое небо. Позже Карач-мурза узнал, что он имеет в высоту более ста тридцати аришей и является самым высоким зданием Азии.
        Внушительное впечатление производила и группа стоявших вместе мавзолеев. Среди них особенно выделялся красотою и легкостью своих архитектурных форм мазар Тюрабек-ханум,  - величественное двенадцатигранное строение с высокими стрельчатыми порталами и нишами, увенчанное на редкость изящным куполом, снаружи изукрашенным керамикой и лепным орнаментом, а внутри - исключительной по красоте мозаикой.
        *По свидетельству современников, Ургенч был больше Сарая-Берке, в котором насчитывалось около двухсот тысяч жителей.
        *Ариш - мера длины, расстояние от сгиба локтя до кончика вытянутых пальцев, примерно полметра. Отсюда наш аршин.
        *Мазар - усыпальница, мавзолей.
        Поражали также количество и величина караван-сараев, принадлежавших купеческим содружествам различных национальностей. Многие из них занимали целые кварталы и выглядели настоящими крепостями, обнесенными высокой каменной или глинобитной стеной, со сторожевыми башнями над воротами и по углам. В один из них, при проезде Карач-мурзы, как раз втягивался бесконечный караван груженных вьюками верблюдов, и юноша заглянул внутрь. Он увидел огромный, как поле, двор, со всех четырех сторон окруженный сплошной линией двухъярусной постройки из самана. Внизу находились склады товаров, наверху - комнаты, где останавливались купцы и их слуги. Посредине двора стояло несколько громадных, наполненных водою деревянных корыт, из которых пили верблюды; сбоку тянулась длинная, «рытая камышовым навесом коновязь, а за нею ряд груженных сеном и порожних арб, на высоченных неуклюжих колесах. Дюжий караван-баши, в распахнуто» желтом халате и выгоревшей на солнце тюбетейке, стоя по среди двора, распоряжался разгрузкой каравана, то
и дел«гортанно покрикивая на нерадивых верблюдовожатых. Не много поодаль несколько человек тут же, во дворе, разбивал войлочные шатры: очевидно, приезжих было много и комнат на них не хватало.
        В самом центре города, на скрещении главных улиц, был расположен обширный, крытый куполом рынок, где продавались овощи, фрукты, рыба, мясо, глиняная и деревянная посуда и все прочее, что потребно горожанину в его повседневном обиходе. Рынок был окружен бесчисленными чайхана ми и лавками купцов, торгующих всевозможными реме ленными изделиями и привозными товарами. Это была в-иболее оживленная часть города, где вечно царила толчея, где все шумело, кричало, зазывало, спорило, торговалось и веселилось. Тут улицы были посыпаны галькой или вымощены камнем, местами крыты легкими камышовыми крышами настолько широки, что свободно могли разъехаться две встречные арбы. Но дальше к окраинам они становились причудливо извилистыми и узкими, как щели. В этих кварталах, где жили мелкие ремесленники и городская беднота, зелени уже не было, глинобитные и саманные лачуги тесно лепились друг к другу, на улицах стояла невообразимая грязь и вонь от гниющих отбросов. Чума, холера и другие болезни были здесь частыми гостями.
        *Саман - необожженный кирпич, с примесью соломенной трухи.
        *Караван - баши - вожатый каравана.

* * *
        В Ургенче Карач-мурза не оказался одиноким: в ту пору там находился старый друг его отца, эмир Аслан Суфи-ходжа, при жизни князя Василия бывший тысячником, а позже и темником в Ак-Орде. Но вскоре после смерти хана Джанибека он возвратился к себе на родину, где назревали крупные события: впервые за полтора столетия могущество Золотой Орды явно заколебалось, в Сарае шли смуты и разрасталась кровавая резня ханов за обладание престолом. Это давало Хорезму надежду на скорое восстановление своей независимости, и все живые силы страны объединялись теперь вокруг эмира Хуссейна Суфи, которого единодушно называли будущим хорезмшахом. Аслан-ходжа был его младшим братом и, разумеется, готовился принять деятельное участие в приближающихся событиях.
        Приехав в Ургенч, Карач-мурза явился прямо к нему и был принят как родной. Эмир Аслан настоял на том, чтобы сын его старого друга и побратима поселился у него в доме, который по величине и богатству более заслуживал названия дворца.
        Здесь царили совершенно иные порядки, чем в Сыгнаке, у хана Чимтая: строго соблюдались правила шариата, женщины жили на своей половине, не в пример татаркам, посторонним мужчинам не показывались, и Карач-мурза редко кого-нибудь из них видел. Но один из сыновей эмира, Хайдар, оказался его сверстником, а вскоре сделался и закадычным другом. При его посредстве Карач-мурза быстро освоился в Ургенче и узнал тех людей, вокруг которых сосредоточивалась умственная жизнь города.
        *Шариат - совокупность правил и положений, которыми должен руководствоваться в жизни каждый мусульманин.
        В этой среде,  - в большинстве своем располагавшей обширным запасом знаний, но весьма скудными средствами,  - скромный, богатый и способный юноша был принят благосклонно. Почти пять лет провел он в постоянном и тесном общении с нею и к концу этого срока по праву мог считать себя широко образованным человеком. Овладев в совершенстве языками науки и поэзии - арабским и персидским,  - он прочел за это время труды лучших ученых, путешественников, историков и поэтов Востока,  - который по культуре своей значительно опережал средневековый Запад,  - и сам приобрел солидные познания в основных науках того времени: философии, медицине, математике, астрономии и естествознании.
        Все эти занятия, составляя основной круг его интересов, все же не поглощали его настолько, чтобы отрешиться от окружающей жизни и от всего того, что свойственно здоровой молодости. Наряду с увлечением науками, бывали и встречи со сверстниками, веселые пирушки и не всегда скромные похождения, скачки, охоты и даже серьезная любовь. Впрочем, последняя хотя и овладела сердцем Карач-мурзы самопроизвольно,  - как овладевает сердцами представителей всех народов мира,  - в дальнейшем вынуждена была развиваться в строгом согласии с обычаями мусульманского Востока, а потому, к немалому его огорчению, не могла отнимать у него много времени.
        Предметом этого чувства была Наир, младшая из дочерей эмира Аслана. Когда Карач-мурза приехал в Ургенч, ей было всего двенадцать лет, и он не обратил особого внимания на худенькую, нескладную девочку, хотя и встречался с ней гораздо чаще, чем с другими женщинами, живущими в доме: она еще считалась ребенком и пользовалась относительной свободой. Но прошел год, и она перестала, как прежде, открыто разгуливать по дому и по саду. Поглощенный своими занятиями, Карач-мурза если и заметил этот факт, то как-то не осознал его значения. Но в конце второго года, случайно столкнувшись с нею в одной из внутренних комнат дворца, он остановился как вкопанный. Перед ним стояла вполне сложившаяся стройная черноволосая девушка редкой красоты и глядела на него чуть улыбающимися лучистыми глазами. Он был поражен ее внешностью и, даже не осмыслив произошедшей в ней перемены, просто подумал: «Аллах акбар! Как это я раньше не видел, что она такая!» Придя в себя, он пробормотал какое-то приветствие и быстро вышел из комнаты,
но с этого дня потерял покой, и мысли его вес время, возвращались к ней.
        Если бы Наир была татаркой или, по крайности, не была дочерью эмира Суфи,  - Карач-мурза, вероятно, вскоре нашел бы способы тайно встречаться с нею: молодость повсюду умеет брать свое и мусульманский мир не составляет в этом исключения.
        *Вся не строго научная литература Востока носила тогда форму поэзии.
        Но у хорезмийцев нравы были много строже, чем у татар, а к тому же обмануть доверие эмира, оказавшего ему гостеприимство, Карач-мурза считал недопустимым. И потому он долгое время довольствовался редкими возможностями увидеть девушку издали или, как особое счастье,  - обменяться с нею приветствием и несколькими ничего не значащими словами при случайных встречах.
        Но когда вынуждены молчать уста,  - глаза говорят особенно красноречиво. И если добавить к этому, что Наир влюбилась в Карач-мурзу гораздо раньше, чем он в нее,  - успев пролить немало тайных слез за тот долгий период времени, когда он ее не замечал,  - то дальнейшее станет ясным: вскоре оба начали понимать, что их чувство взаимно.
        Когда языка глаз оказалось недостаточно,  - на помощь пришла письменность. Живя под одною крышей, обмениваться записками было не столь уж трудно, тем более что Хайдар очень скоро догадался о чувствах Карач-мурзы к его сестре и охотно бывал между ними посредником. Как требовал обычай времени, послания эти всегда составлялись в стихах,  - вначале совершенно отвлеченных по содержанию, где чувства автора облекались в строго аллегорическую форму. Но полгода спустя, в одной из своих газелей, адресованных Наир, Карач-мурза, уже отбросив всякие аллегории, писал:
        Прекрасен мир и жизнь так хороша,
        Аллаха славит ум мой и душа,
        За все, за все, что мудро создал Он,
        За то, что синь и ясен небосклон,
        За то, что солнце светит в небесах,
        За то, что звезды в них зажег Аллах,
        За то, что мир так светел и широк,
        За то, что розов по утрам восток,
        За то, что на земле растут цветы,
        За то, что в этом мире я и ты!
        За то, что наши встретились пути,
        И дальше можем вместе мы идти.
        За то, что я теперь живу любя.
        Но если 6 в мире не было тебя
        Или найти тебя я б не сумел,
        -  Ничтожен был бы мой земной удел.
        *Газель, или, как часто неправильно говорят,  - газела,  - особая форма короткого лирического стихотворения на Востоке, составленного из рифмованных двустиший, почти всегда любовного содержания.
        Наконец настал день, когда произошла их первая и не совсем случайная встреча наедине. Она не была продолжительной, но все же ее вполне хватило не только на то, чтобы каждый из двух получил право причислить себя к счастливейшим из смертных, но и на принятие нужных решений. Во всяком случае, немедленно после этого Карач-мурза приступил к постройке собственного дома в Ургенче, а несколько месяцев спустя отправился к эмиру просить руки Наир.
        Суфи - ходжа, давно заметивший несмелые ростки любви, зародившейся под кровлей его дома, тотчас дал свое согласие. Он успел искренно полюбить будущего зятя и лучшей партии для своей дочери не желал.
        С этого момента молодые люди получили право встречаться более свободно, а в 764 году мусульманской эры, когда Наир было шестнадцать лет, а Карач-мурзе девятнадцать,  - справили свадьбу, и молодые переселились в свой дом, к тому времени уже законченный.
        Он был выстроен по указаниям самого Карач-мурзы, обладавшего хорошим вкусом, и потому явился одним из красивейших зданий города. По виду это был небольшой дворец, стиля, близкого к мавританскому,  - с рядом украшенных цветным орнаментом колонн по фронту и с выложенным мозаикой круглым бассейном в художественно отделанном портике. И хотя в беспокойной жизни, выпавшей на долю Карач-мурзы, под домашним кровом ему доводилось бывать не часто и не подолгу,  - именно этот дом сделался любимым и постоянным очагом его семейной жизни на долгие годы, пока не выросли сыновья. А старший из них, Рустем, родился уже через год после свадьбы, еще через полтора к нему прибавился и второй - Юсуф.
        *Магометане ведут свое летосчисление от года переселения пророка Магомета из Мекки в Медину. Это событие произошло в 622 г. христианско эры, но так как в основу мусульманского календаря положен лунный месяи более короткий, чем солнечный,  - мусульманское летосчисление за каждые 33 года на один год обгоняет наше. Таким образом, 764 г. магометанской соответствует 1362-му нашей.
        Вообще Ургенч навсегда остался для Карач-мурзы родным городом, с которым связывались его лучшие воспоминания и где он имел больше всего друзей. Эта его привязанность к Хорезму послужила поводом к тому, что в Орде он получил полунасмешливое-полуласковое прозвище «Хорезмиец». По жене он приобрел право на титул ходжи, настолько высоко почитавшийся в Средней Азии, что его охотно присоединяли к своим именам даже царствующие ханы, а потому некоторые из упоминающих о нем персидских и тюркских историков называют его Карач-ходжой .(В некоторых персидских источниках это имя искажено в Кара-ходжу)
        За те шесть лет, которые охватывают этот период жизни Карач-мурзы, превративший его из юноши во взрослого человека и отца семейства, в мире произошло много событий и перемен.
        В 1360 году в Сыгнаке скоропостижно скончался великий хан Чимтай, передав белоордынский престол своему старшему сыну Химтею. Это был пожилой уже человек, по-видимому не обладавший качествами хорошего правителя, однако, так же как и отец его, настроенный мирно в отношении Золотой Орды. Но не прошло и года, как он умер, и на ханство вступил его брат Урус.
        Новый великий хан был полной противоположностью своему отцу и старшему брату: он с юных лет был известен как горячий сторонник решительной борьбы с Золотой Ордой и подчинения ее белоордынским ханам. Едва приняв власть, он созвал в Сыгнаке курултай, в течение двух недель устраивал пышные празднества и пиры, раздавая щедрые подарки улусным ханам, эмирам и темникам, а затем объявил поход против Золотой Орды.
        Из всех участников курултая один только Мангышлакскии хан Туй-ходжа-оглан, младший брат Уруса, высказался против этого похода и наотрез отказался в нем участвовать. За это, по повелению Уруса, он был тут же схвачен, а несколько позже,  - когда это первое выступление против Золотой Орды окончилось неудачей,  - казнен по обвинению в измене.
        Походом Урус-хана и тяжелым положением Золотой Орды не замедлили воспользоваться в Ургенче: в том же 1362 году эмир Хуссейн Суфи объявил себя независимым государем Хорезма и начал чеканить свою монету.
        Девятнадцатилетний хан Тохтамыш, находившийся в начале этих событий в Сыгнаке,  - как только Туй-ходжа-оглан был схвачен, бежал в Мангышлак, где Урус-хан его пока не трогал. Но положение его было непрочным и даже опасным: Урус понимал, что племянник не простит ему смерти своего отца, и мог счесть за лучшее отделаться от врага, покуда он не окреп.
        Пришлось серьезно призадуматься над всем этим и Карач-мурзе. Он был тесно связан с семьей казненного Мангышлак-ского хана, а потому возвращаться в Сыгнак и служить Урус-хану не мог и не хотел. Но будучи татарским улусным князем, не мог он также без конца оставаться в Хорезме, не принимая никакого участия в жизни Орды и в происходящих событиях. А потому, когда в 1364 году его близкий родственник Азиз-ходжа захватил Сарай-Берке и объявил себя великим ханом Заволжской половины Золотой Орды,  - Карач-мурза решил, что будет пока служить ему.
        Оставив семью в Ургенче, куда к этому времени приехала из Сыгнака и мать его, Фейзула-ханум,  - он отправился к себе в улус, несколько месяцев провел там, наводя порядок и знакомясь со своими людьми, а затем, во главе тумена конницы, явился в Сарай, предоставив себя и этот тумен в распоряжение хана Азиза.
        Глава 22
        О, стонати Русской земле, поминаючи прежнее время и прежних квязей! Нашего старого Володимира нельзя было пригвоздити к горам киевским! Ныне же врозь веют стяги русских квязей, несогласно их копья поют. Слово о полку Игореве
        Когда по утренней зорьке из Фроловских ворот Кремля выехал, в сопровождении двух слуг, статный молодой всадник, в ладно сидящем синем кафтане, со сверкающей самоцветами саблей на боку и в низко надвинутой собольей шапке,  - стоявшие у ворот парные стражи, опершись на копья, долг провожали его удивленными глазами.
        -  Видал, Федька, боярина?  - промолвил один из них, когда всадник, миновав пустынную еще площадь торговые рядов, скрылся в одной из боковых улиц посада.
        -  Видал… Вроде бы не наш, а обличье будто знакомое.
        -  И мне гребтится… только как же это такое?… А может, то оборотень?
        -  Где тебе оборотень! Гляди, какая сила храмов-то Божь их округ!
        -  Ну, коли не оборотень, так не кто иной, как мурза татарский, ханов посол!
        -  Ахти, батюшки! И впрямь он! Пошто ж это он русским боярином-то вырядился?
        -  Вот то-то и оно! Как бы не воровство какое умыслил?
        -  Может, схватить его было надобно?
        -  Окстись! Ханского посла схватить! Он те хватит! Только и очухаешься, как за хвостом его коня в Орду попехаешь.
        -  Оно так… А сотника все же упредить беспременно надоть.
        -  Вот и я мыслю. А ну, бяги!
        Карач - мурза, ибо это и вправду был он, в первые часы чувствовал себя довольно неуверенно в русском платье: ему все казалось, что встречные сразу узнают в нем татарина. Но в этом он ошибался. Никому из тех, кто не знал его раньше, глядя на него, и в ум бы не пришло усомниться в том, что он русский. Не отъехав от Москвы и десятка верст, Карач-мурза это понял и сам, по тем лениво-равнодушным взглядам, которыми его провожали в подмосковных селах.
        Желая убедиться в том, что его не выдает и речь, он принялся расспрашивать встречных о дороге, стараясь с наиболее словоохотливыми затянуть беседу. Вначале все шло гладко, но вот раз, по привычке помянув Аллаха, он с досадой увидел, что говоривший с ним пожилой крестьянин выкатил глаза от удивления, а потом, пробормотав что-то невразумительное, поспешно зашагал прочь. Поняв, в чем заключалась для него главная опасность, князь тут же мысленно повторил сто раз слово «Бог» и положил себе делать это всякий раз, когда в беседе со спутниками с языка его сорвется «Аллах».
        Но тут будет уместно сказать несколько слов об этих спутниках. Ильяс - нукер Карач-мурзы,  - крупный мужчина лет тридцати, светловолосый и скуластый, как мы уже знаем, был по рождению русским. Родители его были захвачены татарами при усмирении Твери, лет сорок тому назад, и вместе со множеством других пленных пригнаны в Сарай. Тут, при распределении добычи, оба они достались тысячнику Субут-ходже, который, узнав, что отец Ильяса искусный оружейник, решил оставить его у себя, а жену его, молодую, но некрасивую женщину, назначил на продажу, вместе с другими рабынями. Но, услыхав это, оружейник повалился татарину в ноги.
        -  Не губи, батюшка, пресветлый князь!  - взмолился он.  - Оставь при мне женку! Коли явишь такую милость, я тебе за нее втройне отработаю, а нет, вот те Христос, все одно сбегу!
        -  Погляжу я, как ты сбежишь из ямы глубиной в десять аришей, да еще с бревном, прикованным к ноге,  - усмехнулся тысячник, когда ему перевели слова русского.
        -  Ну, а какой тебе прок меня в яме-то держать? Чай, я тебе на кузне надобен, а не в яме! Пожалей, не продавай бабу, милостивый хан! Она тебе тожеть в хозяйстве сгодится. Ты не гляди, что она с лица рябая, у ей руки золото!
        Субут - ходжа был человек богатый и не злой. Посмеявшись и попугав еще немного своего нового раба, он велел оставить ему жену и после об этом не пожалел: оба оказались отменными работниками и людьми почтительными и покорными. Через три года хозяин отпустил их на оброк, и они поселились, среди других пленных умельцев, в ремесленном квартале города, где отец Ильяса жил и работал свободно, ежегодно выплачивая Субут-ходже условленную сумму. Оружие в Орде шло хорошо, и через десяток лет он уже был зажиточным человеком.
        Приблизительно в это время родился Ильяс. Рабское состояние родителей, по татарским законам, не распространялось на детей, и он был от рождения человеком свободным. Его окрестили в одной из местных православных церквей, но при выборе ему имени родители проявили мудрую предусмотрительность: пророк Илья столь же высоко чтится у мусульман, как у православных. Таким образом, в семье и среди русских он стал и навсегда остался Ильей, а для татар от рождения был Ильясом.
        Подобно имени, с годами раздвоилось и его мироощущение. В семье он говорил по-русски, слышал бесконечные рассказы о матушке Святой Руси, понимал и разделял тоску родителей по утраченной родине и сам ощущал себя русским. Но на улице, встречаясь со своими сверстниками татарам, будучи постоянным участником их детских забав, а позже и воинских упражнений, он попадал в мир преклонения перед памятью «великого Чингиса» и его легендарных походов, сам невольно проникаясь всей этой военной романтикой Орды! Тут уже он мыслил и чувствовал как ордынец. В нем как бы сочетались два разных человека: русский Илья и татарин Ильяс.
        *Почти все библейские пророки и патриархи признаются и Коране Так, напр., магометанские Ибрагим - это Авраам, Моса - Моисей, Гарун - Аарон, Сулейман - Соломон, Дауд - Давид, Юсуф - Иосиф, Якуб - Иаков, Нух - Ной и т. д. Великим пророком, под именем Исы, считает Иисус Христос, Богородица, под именем Мариам, почитается святой женщиной.
        К работе ремесленника он никакой склонности не имел и, едва возмужав, решительно избрал дорогу воина. Родителей его это, конечно, не обрадовало, но не слишком и огорчило: воинское звание считалось в Орде почетным. Из русских, там родившихся, многие избирали этот путь и достигали высоких постов. Все они были известны под татарскими именами, и потому наша история сохранила о них очень мало сведений. Но мы, например, знаем, что тысячник великого хана Тохты, убивший в сражении мятежного хана Ногая, был по происхождению русским.
        В тот год, когда Хорезм отложился от Орды, Ильяс служил в одном из находившихся там золотоордынских туменов. Этот тумен почти сплошь состоял из хорезмийцев и потому целиком перешел на сторону эмира Хуссейна Суфи, а те немногие татары, которые пожелали возвратиться в Орду, были с миром отпущены.
        Ильяс еще не решил, что делать, когда случай свел его с Карач-мурзой, который, выслушав его историю, предложил ему остаться у него нукером. Узнав, что Карач-мурза сын русского князя, Ильяс пошел к нему на службу с особой радостью: такой оборот дела как-то вдруг все поставил на место в его сознании, позволив примирить и слить воедино русскую половину его естества с татарской. Он привык жить волею начальника и ломать голову над сложными жизненными вопросами не любил, а потому в этом случае рассудил приблизительно так: «Мой новый князь наполовину русский, как и я, значит, что хорошо ему, то будет хорошо и мне. Он станет думать за двоих, а мое дело - следовать за ним повсюду и делать, что он прикажет». С той поры он неотлучно находился при Карач-мурзе уже шесть лет и был ему верен и предан.
        Второй спутник Карач-мурзы, послушник Чудова монастыря Макар Бугаев, был высокий жилистый мужчина лет сорока пяти. Внешний облик его был звероват и угрюм, но глаза глядели из-под косматых бровей умно и беззлобно.
        Приглядевшись к нему и понимая, что именно с ним полезно побольше разговаривать в пути, чтобы усвоить особенности русской речи, князь задал ему два-три вопроса. Макар отвечал охотно, и вскоре между ними завязалась беседа.
        -  Ты что, в Москве родился?  - спросил Карач-мурза после того, как проводник обстоятельно рассказал ему историю Чудова монастыря.
        -  Нет, боярин,  - ответил Макар, которому владыка Алексей строго наказал величать ханского посла боярином и в пути не заикаться о том, что он ордынец.  - Родом я из Брянска, а в Москву попал лишь ноне, каких два лета назад.
        -  Пошто же ты свою землю покинул? Али в Москве тебе лучше?
        -  Эх, боярин, не всякому родная сторона мать, иному и мачеха,  - не сразу ответил Макар, и взгляд его помрачнел…  - Так, вкоротке, того не обскажешь.
        -  Зачем вкоротке? Сказывай, как тебе любо. Путь перед нами долгий, времени хватит.
        -  Ну, изволь. Коли есть охота послухать, я расскажу… Случился, стало быть, у нас на Брянщине мятеж народный супротив князя нашего Глеба Святославича. Вовсе дрянный был князь, не тем будь помянут: войнами своими, поборами да лютостью довел он народ до краю и не стало нам никакого житья. Ну, значит, и порешили его согнать долой, а к себе звать другого князя…
        -  Кого же хотели вы звать?  - быстро вскинув глаза на рассказчика, перебил Карач-мурза.
        -  А соседнего князя, Карачевского, Василия Пантелеича.
        -  Что же, хорош был тот князь?  - прозвучал новый вопрос, и если бы Макар не унесся памятью в прошлое, он бы заметил, как странно изменился голос спрашивающего.
        -  Не довелось мне его увидеть, боярин, но слыхивал о нем много. Сказывали у нас, что не было в ту пору на Руси лучшего князя. Даром что был молод, а нужду народную понимал и подданным своим был что родной отец. За то и сгубили его лиходеи бессовестные, царствие ему небесное,  - перекрестился Макар.
        -  Кто же сгубил его?  - с трудом скрывая свое волнение, спросил Карач-мурза.
        -  Да кто же, как не бояре и другие князья, его родичи? Видать, оболгали его перед великим ханом, ну тот и отнял у! него княжение. А чтобы он не поехал в Орду и перед ханом не обелился,  - хотели они схватить его да убить, только не на такого напали: не дался он им в руки, еще и сам, обороняясь, смахнул голову Звенигородскому князю, своему набольшему вору. Ну и пришлось ему после того спасаться от ханского гнева. Покинул свою вотчину да и канул, как в омут…
        -  Куда же бежал он?
        -  Разное сказывали, боярин. Одни будто видели его в Вятской земле, опосля прошел слух, что жил он за Каменным Поясом, в Белой Орде, где его хан Узбек все же, видать, достал. Говорили и иное, да истину-то один Господь ведает. В одном только нет сумнения: сгиб он в те же самые годы,  - инако беспременно воротился бы к нам после смерти ворога своего, хана Узбека. Долго ждал его весь наш народ и не пущал к себе иного князя. Да так и не дождался…
        -  Ну, ладно, о себе сказывай,  - промолвил Карач-мурза после довольно долгого молчания.
        -  О себе-то? Ну, так вот, батя мой покойный, царствие ему небесное, был кабальным смердом у старого боярина Лутохи. Был тот боярин сущий аспид, человек без совести и без сердца. Людей своих обижал, и сколько на него ни работай,  - кабала лишь росла. Другой князь за такие дела ему бы роги обломал, ну, а Глеб Святославич и сам был не лучше… Ну, знамо дело, как только всколыхнулся народ, Лутохе первому пустили красного петуха. За тот случай, уж не знаю - по истине али безвинно, схватили моего родителя, и князь велел его повесить на кремлевской стене…
        -  Что же после-то было?  - спросил через минуту Карач-мурза, видя, что рассказчик умолк и задумался.
        -  Не было мне в те поры и семнадцати годов, но в семье из мужиков я был старшой, и пришлось мне впрягаться в бать-кино тягло. И ноне еще страшно вспомнить то время! Боярин и без того был собака, а тут еще вымещал мне за отца, и не было такой обиды и неправды, коих бы я от него не претерпел. А податься некуды: уйти к другому хозяину не дает кабала, бежать тоже нельзя: на руках хворая мать да четверо братьев и сестер, из коих младшенькой и пяти годов не было. С такими далече не убегишь! Ну, терпел я эдак без малого шесть лет, и Господь надо мною сжалился: умер старый боярин и вотчина перешла к его сыну, а тот был не в отца,  - добр и совестлив. Кабала моя с того дня пошла на убыль, и к двадцати осьми годам стал я слободным человеком. Родительница моя к тому времени преставилась, упокой, Господи, ее душу в селениях праведных, братья и сестры повырастали и зажили своей жизнью. Я же ударил челом той общине, где смолоду робил мой отец, и мир мое челобитье уважил: получил я земельный пай, невдолге оженился и
зажил по своей волюшке.
        -  Трудился я не покладая рук,  - помолчав немного, продолжал Макар,  - да и мир трохи подсобил, а потому не минуло и пяти годов, как я уже стоял твердо: запахивал боле двадцати четей, имел хорошую просторную избу, пару коров и трех коней. Хозяйство было что надо! Женка у меня была добрая, жили с нею в любви и в ладу, по второму году родила она мне славного мальчонку-сына. Ждали - не пошлет ли Господь и дочку… Счастье, будто ненароком, зашло к нам в избу, да и прижилось. Ан не надолго: грянула вдруг беда,  - напали на Брянщину литвины князя Ольгерда.
        *Каменным Поясом назывался тогда Уральский хребет.
        *Смердами называли крестьян.
        Как раз в этом году царь Джанибек посадил на брянский стол Василея Александровича, из Смоленских князей. Князь был неплохой, но с задором. Ольгерду покориться он не схотел, а согнал всех нас, окрестных мужиков, в Брянск, на помогу своей дружине и порешил стоять насмерть. Четыре дня и четыре ночи шла на стенах злая сеча, но Ольгерд привел с собою силу великую, и когда с каждого нашего пятка полегли четверо и пал в битве сам князь Василей, литвины ворвались в город. Ну, тожеть и мы посекли их немало, были они взъярены нашим упорством, а потому предали Брянщину лютому грабежу и угнали в Литву большой полон.
        Я остался лежать на стене порубанный,  - снова помолчав, продолжал Макар,  - не знаю, уж кто меня оттеда снял! и выходил, только пробыл я без памяти много дней. А когда одолел смерть и смог добраться до дому,  - увидал на месте своей избы лишь кучу золы. Жена и сын тоже пропали. Стал; распытывать там и сям и вызнал, что видели мою Аришу среди других полонянок, уведенных литвинами, а было ли при ей дите - того никто не приметил. В тот же час пустился я следам полону, в глубь Литвы и шел многие дни, расспрашивая встречных людей. И вот, в одном селе, недалече от Киев поведали мне, что тут литовский отряд, гнавший полоненных брянцев, повстревался с большим татарским караваном, ворочавшимся в Крым, и продал татарам на выбор всех самых молодых и пригожих полонянок. Меня будто обухом вдарили! Ариша моя была красавица, каких поискать, вестимо, думаю, басурманы такую не проглядели… Для верности все же гнал я останки того полону и узнал, что точно была продана поганым моя лапушка…
        -  Ну и что же ты сделал?  - спросил Карач-мурза, что Макар умолк и не продолжает рассказа.
        -  А что было делать?  - глухо сказал Макар.  - Тут конец всему. Идти за нею в Крым, так тебя самого по пути сто раз схватят и продадут на каторги. А ежели бы и дошел как-нибудь чудом и не была бы она еще продана в заморские земли,  - чем ее выкупишь? Э, что говорить! Тут уж прощай навек…
        *Четь - приблизительно полдесятины.
        *Каторгами на Руси назывались гребные галеры.
        -  И ты воротился домой?
        -  Нет, боярин. Чего бы я стал там делать? Ворошить старый пепел? Не было у меня силы начинать жисть сызнова. Ушел я в бродники.
        -  Кто это бродники?
        -  Бродники? Ну, это такие люди, бродяги, что ли, коим не стало жизни в родном краю, и текут они на полдень, в дикие и ничейные степи, в поисках ежели не доли, то, по крайности, хоть воли…

* * *
        Об этих предшественниках, а в известной степени и предках образовавшегося позже запорожского и донского казачества, стоит сказать здесь несколько слов. Дикие степи в низовьях Днепра и Дона спокон веков служили прибежищем и своего рода землей обетованной для всех гонимых, обездоленных и находившихся не в ладах с законом. Уже в десятом - одиннадцатом веках бродничество было заметным явлением, которое в дальнейшем все расширялось притоком новых беглецов из окраинных русских княжеств.
        В привольных низовых степях бродники собирались в ватаги и своеобразные общины, промышлявшие чем придется: рыбной ловлей, охотой, грабежом, работорговлей, а иной раз нанимаясь целыми отрядами на службу к половцам, венграм и южнорусским князьям. По дошедшим до нас свидетельствам, были они умелыми и отважными воинами, но жестокостью своей приводили в изумление даже половцев.
        Ко времени татарского нашествия бродники уже представляли собой крупную организованную силу, имеющую выборного вождя и прочно завладевшую обширной территорией, что дало основание некоторым историкам той эпохи говорить о них как об отдельном полукочевом народе, наравне с печенегами, половцами и другими .(См., напр., «Историю» византийского писателя Никиты Акомината или переписку венгерского короля Бэлы IV с папой Иннокентием IV)
        В исторической битве на реке Калке - первом столкновении русских с татарами - бродники, во главе со своим атаманом Плоскыней, заклеймили себя низким предательством: Добровольно поцеловав крест русскому князю Мстиславу Удалому и обещав ему свою помощь, они вместо того показали татарам скрытые подходы к русскому стану и сражались на их стороне.
        После этого случая в летописях мы больше не находили упоминаний о бродниках как о народе, или, точнее - как о независимой воинствующей общине. Очевидно, частью они растворились в татарской Орде, частью были ею истреблены. Но тропы, исстари протоптанные из Руси в приднепровские степи, конечно, не заросли травой: в поисках воли много веков еще тянулся по ним с севера беглый и отчаявшийся люд, которому нечего было терять на родине.

* * *
        -  И долго ты пробыл в бродниках?  - спросил Карач-мурза, не столько из любопытства, сколько из желания отвлечь беднягу от тяжких воспоминаний, которые, видимо, им всецело овладели.
        -  Без малого десять годов,  - не сразу ответил Макар и вновь погрузился в молчание.
        -  Ну и как тебе в те годы жилось?
        -  Эх, боярин, и вспоминать неохота! Ну, да уж раз начал,  - доскажу все, приму за грехи мои одною мукою больше… Как жил, спрашиваешь? Паскудно жил, одно слово. Попавши в волчью стаю, по-овечьи жить не будешь! К тому еще и горе мое лютое оледенило мне сердце,  - был я в ту пору и впрямь хуже всякого волка. Многим литовским панам в те годы отлились мои слезы кровью. Но пуще всего искал я тогда сотника, что вел из Брянска погон и продал наших баб татарам. И, на беду, сыскал.
        Помню, как ночью наша ватага окружила его хутор на Подолыцине. Враз перевязали сонную дворню, а господ прям с теплых постелей выволокли на двор… Дом ограбили и попалили с четырех концов, а сотника,  - был он, кажись, ляхов,  - посредь грядки с цветами посадили на кол, лицом к дому, и видел он оттеда, как потешались ребята над его женой, а после, раскачавши, кинули ее в огонь. А за нею и всех домочадцев… И вот, слышь, бегит до меня мальчонка годе четырех - сынок того пана - и ручонки тянет, а у самого в глазах семь смертей… И разом вспомнил я своего Мишаку,  - вот тако же, думаю, когда избу мою жгли, он к им, свои ручки тянул, а они его… Зажмурился я и пнул того хлопчика ногою в пламя…
        Голос рассказчика перехватило, Карач-мурза искоса поглядел на него: Макар был бледен, как труп, губы его тряслись, а может, читали молитву.
        -  Так вот,  - продолжал он, справившись со своим волнением,  - с той поры и нет мне покою. Веришь, руки и ноги с радостью дал бы себе отсечь, еще бы и глаза на придачу выколол, чтобы возможно было тому младенцу невинному жизнь воротить! С того дня я боле не злодействовал, а бродил по степу один, как Каин, потеряв счет дням и годам. Все слышалось мне, как закричал он тогда, ровно заяц… И всякую ночь ложился словно на плаху,  - наперед уже знал, что мне во снах привидится. В конце порешил идти в монастырь, свой великий грех замаливать. Пришел я тогда прямо в Москву и покаялся во всем самому святителю. Выслушал он меня и говорит: «Страшен твой грех, Макар, но властью, от Бога мне данной, я его тебе отпущаю, ибо вижу: не злодей ты в сердце своем, а заблудшая и замученная душа. Но пострига тебе ноне не дам,  - наложу пять годов епитимьи. Ты супротив людей грешил, вот и послужи сперва людям, а там уж и Богу послужишь. А что делать,  - я тебе стану указывать».
        -  Ну, вот, с той поры и живу я в молитвах и в послушании при Чудовой обители, исполняя все, что велит святитель, и чая удостоиться иноческого сана. И тоска меня уже не столь тяжко гнетет, как прежде,  - закончил Макар с видимым облегчением.
        -  Стало быть, со мною тебя послал митрополит тоже в наказание?  - спросил через некоторое время Карач-мурза, которому не вполне понятно было - что такое епитимья.
        -  Что ты, боярин!  - воскликнул Макар.  - Какое же тут наказание? В службу послал, и тому я поистине рад, ибо вижу, что верит мне владыка и знает, что скорее смерть приму, нежели волю его порушу. А наказал он мне служить тебе верно, яко бы ему самому служил, и оставаться с тобою, доколе ты сам тоже схочешь.
        Впрочем, тут Макар сказал не все. Отправляя его с Карач-мурзой и дав общие наставления, митрополит Алексей добавил:
        -  Тебе верю, Макарий, и говорю: ханский посол, коего надлежит тебе звать боярином либо Иваном Васильевичем, на деле не татарин и не боярин. Кто он,  - знать тебе покуда незачем, но помни одно: Руси он надобен. К тому же претерпел и он безвинно от людской неправды,  - служа ему, скорее свой грех искупишь, а коли случится за него смерть принять,  - чистым войдешь в царство Божье. Вот, возьми эту грамотку, спрячь на себе и береги ее крепко. Путь ваш будет отсюда в Карачев, а после в Звенигород,  - есть там у Ивана Васильевича вороги, и они сильны. Всякое может случиться. Так вот, ежели его узнают и схватят,  - тотчас отдашь эту грамотку князю Карачевскому либо Звенигородскому. Исполни все в точности, и на том даю тебе свое благословение.
        Глава 23
        За разговорами время текло незаметно, и путники быстро продвигались вперед. По мере удаления от Москвы сел и деревень им встречалось все меньше; лес, вначале далеко оттесненный возделанными полями и нивами солнечно-янтарной ржи, все ближе подступал к дороге и наконец стиснул ее двумя мощными стенами, ощерившимися темно-зеленой хвоей.
        Идущие и едущие навстречу люди стали теперь редки; ниоткуда не долетали уже ни стук топора, ни звон церковного колокола, ни лай собак; природа, как бы осознав свою непобедимую силу, спокойно дремала в первобытной тишине, нарушаемой лишь веселым посвистываньем белок, радующихся солнцу и в блаженном озорстве переметывающихся с дерева на дерево. А вот впереди, прядая обвисшими от летнего зноя ушами и морща горбатый нос, ленивой трусцой перебежала дорогу лосиха, и, видимо почуяв людей, сейчас же метнулся за нею замешкавшийся лосенок.
        Карач-мурза был непривычен к лесу. С безотчетно нарастающим в груди чувством приятной, волнующей приподнятости он пытливо озирался по сторонам, примечая все и стараясь проникнуть разумом в тайны лесной жизни. Ему с трудом верилось, что всего лишь несколько часов назад он покинул Москву.
        К полудню зеленые стены, окаймлявшие дорогу, снова раздвинулись, и всадники спустились в неглубокую долину реки Пахры. Проехав еще несколько верст вдоль крутого, глинистого берега и миновав два-три невысоких кургана, они увидели перед собою большое село Подол, где решено было подкрепиться и дать роздых коням.
        Это село, не теснясь раскинувшееся на просторе, немного в стороне от реки, насчитывало дворов тридцать, что было в ту пору редкостью. В обе стороны от него, по долине, земля была возделана и пестрела золотистыми полосами овса и ржи, кое-где перемежающимися темно-зелеными полями конопли и белесоватыми - гречихи. Внизу, на свежезеленой пойме, паслось стадо коров; у самой реки горел костер, с подвешенным на треноге черным от копоти казанком, а на отмели два подростка-пастуха, сбросив порты и узлами завязав на животах полы длинных рубашек, заводили бредень.
        *Нынешний Подольск, районный город Московской области.
        ** Обычные села того времени насчитывали 10-15 дворов.
        И добротные избы, и густо колосящиеся нивы, и красивая бревенчатая церковь, стоящая на площади, посреди села, указывали на то, что народ сел здесь крепко и живет спокойно, в достатке.
        Отыскав постоялый двор, по обычаю времени отмеченный конским черепом, вздетым на шест,  - путники поручили лошадей заботам хозяина, а малое время спустя уже и сами сидели в тени густой черемухи, за выскобленным добела липовым столом, на котором, среди толсто нарезанных ломтей ржаного хлеба, стояли объемистая крынка молока и миска с печеными яйцами; несколько сырых луковиц да берестяной коробок с солью дополняли это убранство. Окинув эти скромные яства неодобрительным взглядом, Ильяс развязал принесенную с собою торбу и, вытащив оттуда жареный бараний окорок, завернутый в лист лопуха, тоже водрузил его на стол.
        -  Эка велико ваше село,  - заметил Макар, обращаясь к хозяину двора, подошедшему в этот миг со жбаном холодного квасу.  - С чего бы это оно столь разрослось?
        -  Дело известное,  - ответил хозяин, кряжистый рыжебородый мужик лет сорока.  - Али не знаешь, что все эти угодья князем покойным Иваном Даниловичем отписаны московскому Данилову монастырю, выстроенному его праведным родителем? Допрежь того на Подоле нашем было, кажись, дворов семь. Ну, а с той поры народ сюды, знамо дело, и потек.
        -  Почто так?  - удивился Карач-мурза.
        -  Да ведь, не в обиду тебе будет сказано, боярин, на церковных-то землях смерду жить не в пример вольготнее, нежели на боярских, а иному и на общинных. Ему оброк платить куды сподручнее, чем робить на барщину, которая рано ли, поздно ли доводит его до кабалы. Ну, а боярину как раз барщина-то и нужна. Что же до вольных смердов,  - на тех барщины хотя и нет, но надобно платить подати и число да отбывать князю повинности, а их ноне немало. Глянь, как города-то скрозь ставятся! На них изводят прорву леса и камня, и от всякой общины князь требует людей, лошадей и телеги, чтобы тот камень да лес добывать и свозить куды надобно. Хоша каждый идет в повинность не так чтобы надолго, да иной раз мужику от того чистый зарез: тут подошло, к примеру, самое горячее в хозяйстве время, надобно свое робить, а ты поезжай по наряду либо дай своего коня, а себе хоть свинью запрягай!
        *Этот монастырь, просуществовавший до наших дней, был основан в XIII в. первым Московским князем Даниилом Александровичем, причисленным Церковью к лику святых.
        **Оброк - уплата за пользование помещичьей землей, продуктами своего труда или деньгами.
        ***Барщина - уплата за то же самое своим трудом.
        ****Числом называлась дань, собираемая для татарского хана.
        -  Ну, а на монастырских землях ничего такого нету. По цареву указу ни числа, ни податей церковные людишки не платят, також и князь их в работу не берет. А барщиной нас святые отцы не донимают,  - в кои-то веки стребуется подновить в обители тын, загатить реку либо еще что справить,  - так ведь это выйдет какая седмица, много две в году, а на боярина надо робить три дня в седмицу! Платим мы монастырю оброк в натуре, глядя по урожаю, да к праздникам великим посылаем братии кто пару курей, кто гуся, овечку либо свинью, а кто победнее - тот рыбки, а то и лукошко ягод. Ну, а так - робим сами на себя и живем как бы по своей воле. И потому всякий смерд, кому в ином месте затужило, норовит перейти на церковную землю, покуда не влетел в кабалу, ибо знает - опосля будет поздно: беглых братия до себя не принимает.

* * *
        К этому следует добавить, что земельные владения многих русских монастырей того времени были весьма обширны, что дает некоторым историкам основание не совсем справедливо обвинять древнерусское духовенство в чрезмерном любостяжании. Нет сомнения в том, что монастырская братия и многие отцы Церкви нашей не отказывались от земельных приобретений, далеко превышавших нужды того или иного монастыря, и умели извлекать из этого огромного хозяйства немалую пользу. Но, во-первых, история почти не дает нам примеров того, чтобы кто-либо из русских иерархов использовал эти источники для личного обогащения, окружения себя роскошью или ведения расточительной и праздной жизни,  - каковыми примерами изобилует история западной хрстианской Церкви. Во-вторых, для увеличения своих угодий монастырям едва ли нужно было прибегать к захватническим действиям, которые если и имели место, то лишь как редкое исключение. Земельные богатства Церкви росли у нас почти исключительно за счет так называемых «вкладов по душе»: у русских
князей и бояр существовал обычай завещать особо чтимым или просто ближайшим монастырям некоторую часть своих владений, на вечное поминовение души. И эти вклады зачастую бывали весьма обширны.
        *Царем на Руси называли тогда золотоордынского хана.
        В таких случаях обычно завещались леса и пустоши, которые монастырь быстро заселял пришлыми крестьянами, охотно селившимися на церковных землях в силу причин, указанных выше. Но нередко жертвовалась и «устроенная земля»,  - уже обрабатываемая и населенная. Из подобных фактов те исследователи, которые любят отыскивать в нашем прошлом одно лишь плохое, снова делают ошибочное заключение, что это крестьянское население отдавалось монастырю в рабство или в собственность, вместе с землей. Подобные случаи имели место значительно позже,  - когда крестьянство на Руси было уже повсеместно и прочно закрепощено. Но в описываемое время, если крестьянин не был связан с владельцем земли кабальным договором, то есть, попросту говоря, долговыми обязательствами,  - он был волен уйти с подаренной монастырю земли и устроиться в другом месте. Это было нетрудно: свободных земель было еще много, а людей всюду не хватало. Если же крестьянин был кабальным и кабальная запись на него передавалась монастырю,  - он должен был
отработать долг, как отрабатывал бы его прежнему хозяину. И при тех льготах, которыми пользовались все «церковные люди», выйти из монастырской кабалы бывало несравненно легче, чем из боярской.
        Насколько можно судить по сохранившимся древним Документам, жертвователь, передававший монастырю «устроенную землю», вовсе не смотрел на сидящих на ней крестьян как на бесправный рабочий скот, до участи которого ему нет дела. В этом отношении чрезвычайно показательна дошедшая до нас дарственная грамота великого князя Ивана Калиты, выданная в 1337 году Юрьевскому новгородскому монастырю на земли по Волоку. Ниже она приводится дословно, некоторыми несущественными сокращениями: «Се аз, князь велики Иван Данилович всея Руси, пожаловал есм, Бога для и святаго Юрия для, архимарита Есифа и братию землями на Волоце. И кто сидит на земли той святаго Юрия, дал есм им волю, не надобе им потягнути к городу ни в какую дань, ни в подводы, ни в кормы, ни в стан, ни в какой протор. А волостелям волоцким тех людей не судити, опричь татьбы и разбоя и душегубства, а то судит их человек от святаго Юрия. А по воле князя великого волостелям волоцким тех людей блюсти и не обижать. А архимариту беглых людей волоцких не
примати, также из вотчины князя великаго, из Москвы, не примати.А кто из детей моих и из братьи данье мое порушит, того судить будет Бог и святый Геворгий в страшное свое пиршествие, а князю великому даст сто рубли. А дал есм сю грамоту навеки».
        Как видим, жертвователь тут не только не рассматривает население подаренной им земли как рабское или бесправное, но, наоборот,  - проявляет заботливую предусмотрительность и старается оградить его от возможного произвола.
        Обязанности церковных крестьян по отношению к монастырю также определялись издавна установившимися положениями, которые каждый знал. И если тот или иной игумен начинал требовать с них больше положенного «по старине»,  - обиженные жаловались митрополиту, и он их защищал, о чем красноречиво свидетельствует тоже доныне сохранившаяся грамота митрополита Киприана, датированная 1392 годом и вызванная одною из таких крестьянских жалоб.

* * *
        Хорошо отдохнув в Подоле, путники тронулись дальше, часа через два миновали небольшой городок Лопасню, изрядно разрушенный рязанцами, и, когда солнце близилось к закату, въехали в Серпухов.
        Этот город, стоящий на реке Наре, у впадения ее в Оку, возник всего за восемьдесят лет до описываемых здееь событий, в качестве сторожевого поста на границе только что образовавшегося Московского княжества. Иван Калита за вещал его своему третьему сыну Андрею, за родом которог с той поры и закрепился Серпуховский удел, позже расширенный присоединением к нему Боровского княжества и некоторыми землями, отобранными у Литвы.
        *Одно время Серпуховские князья владели даже городом Козельском, который великий князь Василий Первый отобрал в 1409 г. у Литвы и обменял его Серпуховскому князю на город Ржев. Но в 1445 г. литовцы вновь овладели Козельском.
        Нынешний князь, Владимир Андреевич Храбрый, к концу своей жизни значительно расширил и благоустроил Серпухов, обнеся его новыми, очень прочными стенами, но сейчас город был невзрачен и невелик, насчитывая немногим больше двухсот дворов да две деревянных церкви. Центральную часть его окружал невысокий земляной вал, с идущим поверху дубовым тыном. К городской стене, с северной стороны, вплотную примыкала рыночная площадь, окруженная незатейливыми избами посада, да в версте от города высились среди густой зелени бревенчатые, еще не успевшие потемнеть стены Введенского Владычина монастыря, лет пять тому назад поставленного святителем Алексеем.
        Въехав в город через единственные его ворота, с примыкавшей к ним сторожевой башней, путники тут же увидели корчму, во двор которой и направили своих усталых коней. Здесь, вопреки ожиданию, Карач-мурза получил хороший ужин и довольно удобный ночлег, а спутники его неплохо выспались и на сеновале.
        Едва в небе наметился рассвет, они уже ехали дальше по безлюдной лесной дороге и к восходу солнца, переправившись через реку Протву и оставив справа от себя город Оболенск, а слева Тарусу, взяли путь прямиком на Калугу.
        Как и накануне, их со всех сторон обступил густой и высокий лес, но здесь он казался приветливее, светлее: темные ели заметно уступали тут первенство нарядным белоствольным березам, среди сосен повсюду виднелись могучие стволы вековых дубов. Но дорога была значительно труднее, чем вчера: она перебегала с уклона на уклон, то и дело пересекая глубокие овраги с крутыми берегами.
        Изрядно заморив лошадей и не встретив по пути ни одного селения, к вечеру путники прибыли к тугой излучине Оки, на высоком берегу которой стоял небольшой укрепленный город Калуга. Возник он совсем недавно: тут спокон веков существовало затерянное в лесах село, о котором шла худая молва, и только лишь четверть века назад великий князь Московский Симеон Иванович его привел в порядок, расширил и укрепил надежными стенами, для защиты своих южных рубежей от всегда возможного вторжения литовцев.
        *В 1806 г. этот монастырь был обращен в женский и досуществовал до наших дней.
        Переночевав в Калуге и утром переправившись в пятнадцати верстах от нее через широкую реку Угру, путники очутились уже на земле Литовско-русского великого княжества. Проехав еще немного и миновав город Воротынск, они снова свернули к Оке и, придерживаясь ее берега, ехали до вечера. Местность тут была довольно густо населена, часто попадались села, всюду виднелись возделанные поля и нивы. Но о владычестве Литвы ничто не напоминало: край как был, так и оставался русским. Кроме Воротынска, проехав в этот день города Перемышль, Лихвин и большое село Барятино, не считая десятка других, поменьше,  - Карач-мурза нигде не увидел ни одного литовца и не услышал литовской речи. Проведя третью ночь в городке Белеве, уже на Карачев-ской земле, снова выехали с рассветом и, лишь на короткое время остановившись на отдых в Волхове, тотчас пустились дальше, чтобы засветло добраться до Карачева. Однако неожиданное происшествие их задержало: при переправе через небольшую речку с крутыми и скользкими глинистыми берегами
конь Ильяса споткнулся и сильно захромал. Дорога тут шла густым лесом, ни одного села, где можно было бы раздобыть хоть какую-нибудь лошадь, им не встретилось, и последние двадцать верст пришлось ехать шагом, с частыми остановками.
        Когда, по расчетам Макара, до Карачева оставалось не меньше пяти верст, было уже совершенно темно. Поэтому, проехав еще минут десять и завидя в стороне от дороги два-три слабо мерцающих огонька, выдававших присутствие небольшой деревеньки, Макар придержал коня и сказал:
        -  Пожалуй, надо бы тут заночевать, боярин. Гляди, ночь-то какая! Как бы лошадь Ильи вовсе не скувырднулась: нам где-то тут снова речку переезжать, а в такой темени что увидишь? Да и в городе ночью куды мы ткнемся?
        -  Ну, что ж, коли так - сворачивай к деревне,  - ответил Карач-мурза, выведенный словами проводника из состояния глубокой задумчивости. Сознание того, что он едет по земле своих отцов, по праву принадлежащей только ему, навевало множество разнообразных и беспорядочных мыслей. Весь этот день он был угрюм и неразговорчив.
        Глава 24
        Свернув с дороги, всадники почти сразу потеряли из виду замеченные ими огоньки, теперь скрывшиеся, очевидно, за деревьями. К счастью, почуяв приближение незнакомых людей, впереди залаяли собаки, и это помогло держать нужное направление. Минут через пять огни показались снова, на этот раз совсем близко, и вскоре путники различили перед собою темные очертанья нескольких изб, разбросавшихся по косогору, у опушки леса. Подъехав к ближайшей из них, Макар слез с коня и, нащупав ворота, застучал в них рукоятью плети.
        Прошло немало времени, прежде чем в глубине двора скрипнула дверь, послышались неторопливые, шаркающие шаги и старческий голос за воротами произнес:
        -  Кто здеся стукотит? Коли добрый человек, назовись, а коли нечистая сила - сгинь: наше место свято!
        -  Во имя Отца и Сына и Святого Духа!  - ответил Макар.  - Отвори, дедушка, не опасайся: мы люди смирные и худа никому не сделаем.
        -  А кто такие и отколе?
        -  Путники мы, едем с далека, с Москвы. Да, вишь, конь у нас охромел, до города едва ли дойдет. Пусти заночевать, сделай божескую милость, а внакладе ужо не останешься!
        -  А сколько вас?
        -  Трое. Боярин да двое слуг.
        -  Боярин?! Где же боярину у нас ночевать-то? Изба тесна, живем бедно. Он нашего духу нипочем не выдюжит!
        -  А нет ли тут избы получше?
        -  Все наши хоромины одинаковы: какую хошь нищий сумой прикроет. А вам бы лучше попроситься в господскую усадьбу.
        -  В усадьбу, говоришь? А где она, та усадьба?
        Тут недалече, и полверсты не будет. Вон, гляди вправо: видишь, огонь горит?  - Энто она самая и есть.
        -  Ага, вижу! Это что же - поместье либо чья вотчина'?
        -  Была тут завсегда вотчина господ Кашаевых, тако и деревня наша, по старым хозяевам, досе зовется Кашаевкой. Но только Кашаевы все перевелись, и ноне правит нами сын боярский Софонов, Михаила Андреич. Господин добрый и гостей любит. Прямо до его и ступайте, там места на всех достанет.
        -  Ну, спаси тя Христос, старик! Оставайся с Богом.
        -  Бог для всех. Счастливо и вам!
        Во дворе усадьбы, перед одним из боковых строений, где, видимо, помещались дворовые люди, веселым полымем вихрился костер, вокруг которого сидели на корточках несколько ребятишек, молча наблюдая, как бородатый мужик, в рубахе-распояске, пристраивал над огнем вертел со вздетой на него крупной птицей. При свете пламени, которое освещало двор до самых дальних закоулков, путники, без всякой помехи въехавшие в отворенные настежь ворота, увидели справа и слева от себя несколько низких хозяйственных построек и навесов, и в глубине двора - старый бревенчатый дом в три сруба, с широким, крытым тесовой крышей крыльцом, с которого сбегали на землю пять-шесть покривившихся ступеней.
        *Вотчинами в то время назывались родовые имения, нормально наследуемые, тогда как поместье давалось в виде вознаграждения за службу и обычно, по окончании этой службы или по смерти владельца, снова отходило в казну.
        Чуть поодаль, в тени огромного дерева, виднелся второй дом, поменьше и без крыльца. Если бы не толстые, хорошо подогнанные бревна его сруба и не резные наличники на двух довольно широких окнах,  - его можно было бы принять за избу зажиточного крестьянина. По всему было заметно, что усадьба эта принадлежит дворянину средней руки, имеющему средства жить удобно и не теснясь, но недостаточно богатому, чтобы позволить себе какие-нибудь лишние затеи.
        Лай собаки, почуявшей наконец посторонних, заставил сидевших у костра обернуться. Прикрыв глаза ладонью и вглядываясь в трех незнакомых всадников, находившихся уже на середине двора, бородатый мужик крикнул:
        -  Фомка! Опять ты, паскуда, пригнавши коров, ворс не зачинил? А ну, бяги, не то я тебя!…
        -  Будь здрав, человече,  - сказал Макар, подъезжая ближе.  - Вижу, у вас тут добрый обычай: когда гости во двор тогда и ворота на запор!
        -  А что же?  - бойко ответил мужик, смекнувший, что бояться нечего.  - Добрым людям мы завсегда рады, злы и бешены ноне, сказывают, все перевешаны! А вы кто же такие будете?
        -  Приезжие мы, из самой Москвы. Господин ваш дома?
        -  Михаила Андреевич-то? Вестимо, дома!
        -  А ну, доведи ему, пусть выйдет на миг!
        Через несколько минут на крыльце появился высоки! и крепкий мужчина, с красиво вьющимися седыми волосам! и короткой полукруглой бородкой. В левой руке он держал высоко поднятую горящую лучину, правой на ходу застегивал изрядно поношенный синий кафтан. Лица его, наполовину скрытого движущимися пятнами теней, нельзя было как следует разглядеть, но в голосе прозвучало неподдельно радушие, когда он, увидев перед собою трех незнакомцев сказал:
        -  Никак, Господь послал мне гостей? Добро пожаловать! Что честные люди, то вижу и сам, а как звать-величать, чаю от вас узнать.
        -  За привет и за ласку тебе спасибо, почтенный хозяин,  - выезжая вперед, ответил Карач-мурза.  - Я боярин Снежин, Иван Васильевич, и еду со своими слугами из Москвы в Карачев и далее. Да вот, в пути нас настигла ночь и конь, на беду, захромал. Ежели найдется у тебя где переспать да лошадям по охапке сена,  - ничего более нам и не надобно, а тебе навеки будем благодарны.
        -  Все найдется, боярин, милости прошу! Живем не богато, но голодным либо непривеченным отселе, благодарение Господу, еще никто не уходил. Сделай милость, заходи в дом, а о слугах твоих и о конях мои люди позаботятся. Эй, Игнат, слышишь?  - обратился он к бородатому мужику, стоявшему у крыльца.  - Чтобы все было как подобает, да перво-наперво поднеси людям с дороги по чарке,  - скажи Арине Михайловне, что я велел.
        -  Будь надежен, Михаила Андреич, я, чай, обычай знаю.
        -  Ну, вот. А ты, Иван Васильевич, может, в баньку с дороги-то? Как раз натоплена, я и сам только что парился. Тем временем и ужин поспеет.
        -  Благодарствую, боярин,  - ответил Карач-мурза, не знавший, как величать собеседника,  - от бани не откажусь: четыре дня почти не слезал с седла.
        -  Ну, вот и добро! Идем, я тебя проведу. А до боярина мне далеко,  - зови меня без чинов, Михайлой Андреевичем.

* * *
        Любит русский человек помыться-попариться, и в прежние времена пригласить званого или нечаянного гостя в баню было столь же в обычае, как предложить ему потрапезовать.
        На Руси, с самой глубокой древности, баня была неотъемлемой принадлежностью каждого домашнего очага, и мылись в ней по возможности ежедневно, что некоторые западные историки отмечают с иронией, как своего рода блажь или чудачество, тем лишний раз подтверждая достоверность факта, о котором сохранилось немало и других исторических свидетельств.
        Древнейшее из них,  - записанное одним из греческих авторов третьего века и переведенное на славянский язык нашими первыми летописцами,  - принадлежит апостолу Андрею Первозванному, как известно, проповедовавшему христианство в восточнославянских и скифских землях. Вот что он рассказывал, возвратившись оттуда: «Дивно видех аз само, словеньскою землею идучи, бани древенны зело натоплены. И людие тамо совлокут с ся одежды и остануться нази, и облеюти ся квасом, и взяв прутие младое биют ся сами, и тако ся добьют, едва вылезут живы, и облеют ся водою студеною и тогды оживут. И то творят по все дни,  - мовение себе, а не мучение».
        Некоторые историки склонны считать автором этого свидетельства не Андрея Первозванного, а другого христианского проповедника Андрея, побывавшего на Руси в седьмое или восьмом веке, но даже и в этом случае оно относится седой древности, и уже первый киевский летописец Нестор приводит его в своей «Повести временных лет».
        Другое документальное доказательство того, что баня в жизни древних русов имела первостепенное значение, мынаходим в мирном договоре, заключенном киевским князем Олегом с Византией, после победы, одержанной над нею в 907 году. Несмотря на краткость этого договора, текст которого сохранился до наших дней, в нем точно оговаривается, что русским послам и купцам, приезжающим в Царьград, в числе прочих видов жизненного и бытового обеспечения, должны быть предоставлены бани, в которых они могут «мытися елико хотят».
        Из того факта, что подобное требованье включается в столь важный государственный документ, логически вытекают два вывода: что в десятом столетии частое мытье в бане русы считали одной из важнейших человеческих потребностей и что в блистательной Византии эту потребность нелегко было удовлетворить.
        Можно было бы привести еще много подобных свидетельств. Баня часто упоминается в наших летописях, в целом ряде старинных русских былин и народных сказок, ей посвящены десятки, если не сотни, пословиц и поговорок, среди которых есть и такие: «Мой в церкви душу, а в бане тело», «Без бани нам не живать,  - баня вторая мать», «Без бани мы бы все пропали» и т. д.
        Эту любовь к чистоте тела русский человек в неприкосновенности пронес через века своей истории, и потому особенного удивления заслуживают попытки некоторых западных историков изобразить наших предков как дикий и грязный народ, тогда как именно они могли служить образцом чистоплотности для других народов.
        *По преданьям, апостол Андрей Первозванный водрузил крест на месте нынешнего Киева, а после дошел до Новгорода, где оставил свой жезл. Таким образом, его свидетельство относится именно к тем народам, которые позже приняли имя Руси.
        * Для сравнения стоит отметить, что «гигиена» средневекового Запада развивалась в ином направлении и заботилась не столько о чистоте тела, сколько о том, чтобы сделать менее заметной его нечистоту. Сохранились описания всевозможных ухищрений, применявшихся с этой целью в высших слоях западноевропейского общества: натирание различными благовониями, обливание духами, окуриванье комнат сильно пахнущими смолами, ношение под одеждой особых подушечек с ароматическими веществами и даже специальных ловушек для насекомых. Но о банях или о чем-либо подобном мы в западноевропейских хрониках никаких упоминаний не встречаем и легко можем представить себе, на каком уровне находилась, напр., гигиена женщин, закованных в «пояса целомудрия», ключи от которых любящие мужья увозили с собою в годами длящиеся походы.

* * *
        Час спустя радушный хозяин уже усаживал помывшегося гостя за стол, в низкой, но довольно просторной трапезной, которую Карач-мурза при входе окинул внимательным и любопытным взглядом: ему впервые в жизни довелось переступить порог русского помещичьего дома.
        Горница была убрана Скромно, но опрятно. На ее стенах, облицованных побуревшими от времени березовыми досками, были развешаны оленьи и лосиные рога, оружие и резные деревянные блюда; в красном углу, возле небольшой божницы, оправленной вышитым полотенцем, перед ликом Архангела Михаила - покровителя Карачевской земли,  - теплилась лампада; вдоль одной из стен тянулся высокий дубовый ларь, с резною наклонной крышкой, а над ним - несколько полок с посудой и домашней утварью. У других стен стояли крытые домоткаными коврами лавки, а в центре - широкий стол, уставленный закусками. В медном свечнике, стоявшем посредине, горело несколько восковых свечей, мягкий свет которых придавал помещению особую уютность.
        Во всей обстановке этой горницы,  - подобных которой на Руси имелись, вероятно, тысячи,  - не было ничего особенно примечательного, но при взгляде на нее Карач-мурзой внезапно овладело странное, не поддающееся объяснению чувство: ему показалось, что он уже бывал здесь когда-то и видел все это не раз. Воображение как будто даже подсказывало ему те предметы убранства комнаты, которых он еще не успел заметить. Вот, над входной дверью, за его спиной, должна висеть зачучеленная кабанья голова… Он быстро обернулся, и с губ его едва не сорвалось: «Бисмаллах!» - Голова, действительно, висела над дверью и щерилась на него кривыми желтыми клыками.
        Карач-мурзе на мгновение сделалось жутко, но он сейч же отогнал наваждение. «Не может быть,  - подумал он. Наверное, я, когда входил в дверь, посмотрел наверх и увидел эту голову или ее тень на стене и не осознал этого, ибо был занят другими мыслями. Ведь я никогда здесь не бывал и не мог того знать… А может быть, это было во сне?  - Нет, и во сне не видел такого, а все-таки…»
        -  Садись, сделай милость, Иван Васильевич,  - возратил его к действительности голое хозяина,  - да вот, прошу любить и жаловать, сынок мой Павел,  - указал он рукою вошедшего в этот миг молодца лет двадцати. «Сынок» был стом в добрую сажень, и заметно было, что по силе он мог потягаться с любым медведем, хотя лицом, на котором начинала пробиваться белокурая бородка, он и впрямь походил еще на мальчика.
        -  Это мой меньшой,  - продолжал Михаила Андреевич,  - а старшой мать сопровождает. В отъезде моя жена,  - пояснил он.  - На минувшей седмице получила весть, что занедужил родитель ее, а ему уже за восемьдесят,  - видно, призывает Господь. Ну и поехала к нему в Звенигород, проститься и проводить в последний путь. Так что за хозяйку ноне будет у нас дочка моя Ирина,  - сейчас выйдет, должно, на поварне захлопоталась. А пока суд да дело, выпьем по чарочке рябиновой за приятную встречу и во укрепление знакомства! Налей-ка, Павлуша!
        Глава 25
        Когда Ирина вошла и хозяин представил ее Карач-мурза на последнего снова нахлынуло чувство, испытанное им входе сюда: ему показалось, что он уже где-то видел эту женщину. Но это ощущение было столь мимолетным, что он почти не успел его осознать и сейчас же подумал другое: она ему кого-то напоминает. Но кого,  - он не мог вспомнить.
        Ирина между тем, поздоровавшись с гостем приветлив но без жеманства, освободила на столе место для блюда с горячими оладьями, которое внесла за нею дворовая девушка поправила фитили на свечах, а затем села рядом с братом, почти напротив Карач-мурзы. Движения ее были неторопливы, пожалуй, даже несколько вялы,  - может быть, потому, что под этой нарочитой небрежностью она хотела скрыть свое смущение, чувствуя, что невольно привлекает к себе внимание приезжего боярина.
        Карач-мурза действительно поглядывал на нее всякий раз, когда это можно было сделать не рискуя показаться нескромным. По своей натуре и по воспитанию он не был застенчив и робок с женщинами, ибо в мусульманской среде эти чувства были просто несовместимы с достоинством мужчины. Но с русской женщиной он сидел за одним столом впервые и потому с интересом присматривался к ней и к ее положению в семье, чтобы уяснить - как следует себя с нею держать. Ирина была хороша собой, но Карач-мурзе она показалась подлинной красавицей, ибо на Востоке такой тип женщины являлся редкостью и ценился особенно высоко.
        На вид ей можно было дать года двадцать три - двадцать четыре. Она была немного полна, но эта полнота скрадывалась хорошим для женщины ростом, который казался еще выше, благодаря высоким каблукам на желтых сафьяновых полусапожках и длинному сиреневому летнику с кружевными зарукавьями, расшитому позументом спереди и по подолу. Голова ее, поверх шитого бисером волосника, была повязана парчовым повойником. По обычаю замужних женщин того времени совершенно скрывавшим волосы, но, судя по большим серым глазам и нежной белой коже,  - они были светло-русы. Темные, круто изогнутые брови, прямой, чуть вздернутый нос и небольшой, твердо очерченный рот с едва заметно выступающей вперед нижней губой налагали на это красивое лицо несколько холодное, даже слегка надменное выражение, но лишь до тех пор, пока она оставалась серьезной. Улыбка мгновенно рассеивала это впечатление, совершенно ее преображая и придавая всему ее облику чарующую прелесть.
        *Летник - старинная женская одежда, род платья с длинными Рукавами, застегивающегося до горла. Для парадных случаев делался из шелка и расшивался золотом и жемчугом, а также пополнялся пристегивающимися обшлагами - зарукавьями и воротником, или ожерельем.
        Пока Карач-мурза накапливал все эти наблюдения и про себя дивился тому, что такая женщина,  - способная украсить собою гарем и двор любого из земных владык,  - живет безвестно в этой глухой деревушке, трапеза шла своим чередом. Михаила Андреевич оказался словоохотливым, а может просто обрадовавшись редкому гостю, говорил без умолку, все подливая ему и себе крепких настоек.
        Карач - мурза, наоборот, был вначале молчалив и так коротко отвечал на вопросы хозяина, что последний наконец обратил на это внимание. Что-то ты будто не весел, боярин?  - спросил он.  - Либо какая забота у тебя на сердце?
        -  Не обессудь, Михаила Андреевич. Заботы нет никакой, а притомился в пути изрядно.
        -  Ну, это пройдет! Испей вот чарочку зверобойной, она всякую истому как рукой сымет! Да поведай нам - что нового у вас в Москве?
        -  Не знаю, что для тебя будет ново, Михаила Андреевич. Вот каменный кремль поставили, заместо старого, деревянного. Да это, почитай, тебе уже известно.
        -  Об этом слыхал. Сказывают, стены да вежи такие вывели, каких еще не бывало на Руси. Ну, что ж, поболе бы нам таких городов,  - тогда бы не лезли на нас вороги со всех сторон! А истина ли то, что князь великий Дмитрей Иванович собирает рать супротив Орды?
        -  Отколе ты взял такое, Михаила Андреевич?
        Да так, поговаривают у нас… Пора бы уж, не век же Руси дань платить басурманам и плясать под дуду татарского хана!
        -  Да вам-то здесь чего? Ведь ныне Карачевская земля дани Орде не платит и худа от татар не видит.
        -  Ну, это как сказать… Нового худа не видим, а старое нам и доселе боком выходит. Да и за другие русские земли душа болит.
        -  А какое же это у вас старое худо?
        -  Нешто не знаешь ты, Иван Васильевич, что тут было годов эдак тридцать назад?
        -  Коли напомнишь, скажу,  - может, и слыхал от людей. А самого меня в ту пору еще и на свете не было.
        -  Были мы тогда еще не под Литвой, а под ханом Узбеком. Ну и согнал он ни за что князя нашего законного, а ярлык дал другому.
        -  Что-то я о том слышал,  - промолвил Карач-мурза, стараясь казаться равнодушным.  - Одначе как было дело - не знаю и с охотою тебя послушаю, коли о том поведаешь.
        -  Изволь, расскажу. Княжил у нас в те годы всеми любимый князь Василей Пантелеевич. Хоть и молод летами, но был он земле своей и народу истинно отец. Усобиц ни с кем не заводил, корысти был чужд, разумом светел и сердце имелдля всех открытое. Словом, другого такого князя не было на целой Руси. И вот поганая собака хан Узбек, по воровскому наговору, не призвав даже князя Василея в Орду, на суд, согнал его с княжения и дал ярлык на Карачев дяде его, Титу Мстиславичу. И с того самого дня по сею пору княжит у нас его паскудный род. Ты вот глядишь на меня и, может, думаешь: не пристало, мол, дворянину говорить такое о своих князьях. Да какие они мне князья? Я смолоду служил в дружине у князя Василея Пантелеича, ему крест целовал и светлой памяти его останусь верен до последнего дыхания. А эти для меня не князья, а воры. Старый Тит был еще чуток получше: его хоть совесть мучила. Ну, а нонешний князь наш Святослав,  - аспид и выжига, каких поискать,  - этому хоть бы что! А он-то в том подлом деле много более
родителя своего повинен.
        -  Почто так?  - спросил Карач-мурза, от рассеянности которого не осталось теперь и следа.
        -  Да ведь никто как он ездил тогда в Орду, обносить перед ханом Узбеком князя Василея и добывать ярлык своему отцу! Они, вдвоем с князем Андреем Звенигородским, все то цело и обмозговали и сладили. Ну, Андрей-то, по крайности, хоть понес за то должную кару: ты, поди, слыхал, что тогда же казнил его Василей Пантелеич своею рукой. А Святослав вот доселе живет и княжит,  - как только Господь его терпит! И хитрющая же это, скажу тебе, тварь: то он перед татарским ханом на брюхе елозил, а едва лишь Ольгерд Гедиминович захватил в Литве великое княжение и почал подбирать под себя русские земли,  - тотчас взялся его обхаживать. И что бы ты думал?  - Влез-таки ему в душу! Не минуло и года, как оженился на любимой Ольгердовой дочке Феодоре. И через то, как только пришла сюда Литва, наш пройдоха сделался тут первым человеком и стал Карачевским князем еще при жизни родителя своего, Тита Мстиславича, коего без лишних баек сопхнули они обратно в Козельск. И теперь к Святославу не подступись никто: он за спиною тестя
своего ровно бы за каменной стеной!
        Карач-мурза выслушал этот рассказ с величайшим вниманием: до сего времени он ничего не знал о той гнусной роли, которую Святослав Титович играл в заговоре против его отца, ибо не знал о том и Никита.
        -  Дивны, однако, творятся у вас дела,  - промолвил он, когда Софонов замолк.  - Сына сделали великим князем, а отца посадили на удел!
        Не вовсе так, Иван Васильевич. Не забудь,  - великого княжения у нас не стало с той самой поры, как попали мы под Литву. Ныне над всею подлитовской Русью князь великий лишь один - Ольгерд Гедиминович, а все удельные перед ним и промеж собою будто равны. Но Карачевский удел, вестимо, поважнее Козельского, и народ, по старине, чтит здешнего князя вроде бы за старшого.
        -  И Тит Мстиславич добром перешел в Козельск?
        -  А что он супротив воли князя Ольгерда мог сделать, ежели бы и похотел? Только он, пожалуй, и сам был рад такому повороту: сказываю тебе, совесть его грызла за содеянное. И тут, в Карачеве, каждый камешек вопиял ему о его злодействе. А воротившись в свою старую вотчину, он хоть тем себя облегчил, что отошел от ворованного и не стал им пользоваться.
        -  От совести да от людского проклятия все одно ему некуда было уйти, как волку от своего хвоста,  - суровым голосом промолвила Ирина, до сих пор не принимавшая участия в разговоре.
        Карач-мурза с любопытством взглянул на нее: брови ее были сдвинуты, лицо излучало презрение. Видимо, не жаловала она Козельских князей.
        -  А ты, Ирина Михайловна,  - сказал он,  - хотя и не знала князя Василия, видать, тоже его жалеешь?
        -  Вестимо, жалею!  - ответила она с легким вызовом в голосе, глядя прямо на него.  - Память его в нашей земле чтит и малый и старый.
        -  Ариша родилась, кажись, лета три спустя после отъезда Василея Пантелеича,  - пояснил Софонов.  - В ту пору едва ли и жив-то он был.
        -  Как же покинул он свое княжение и что с ним после сталось?
        -  А ведомо ли тебе, боярин, что приключилось тогда в Козельске?
        -  Расскажи, Михаила Андреевич, будь ласков.
        -  Ну, вот, когда у тех воров было уже все готово, вызвали они Василея Пантелеича в город Козельск, вроде бы на семейный совет. Он, знамо дело, ничего худого не опасался и приехал туда налегке, взявши с собою лишь три десятка дружинников да четырех верных дворян. Был средь тех четырех и я. Во дворе у князя Тита узрели мы сотни три воев, обвешанных оружием, и сразу я смекнул, что быть беде. Так оно и вышло. Попотчевали они нас чарочкой, а потом принесли Узбеков ярлык. Князь Василей, хотя и был норовом горяч, прочтя тот ярлык, головы не потерял, а потому повели они дерзкие речи и почали ярить его и так и эдак, дабы завязать ссору и его в заварухе прикончить, а после на него же сложить всю вину. То им было надобно, ибо знали, что все одно поедет он к Узбеку и выведет их на чистую воду. Ну, своего они добились,  - возгорелась ссора, только не так она обернулась, как они ждали: хотя было нас в горнице всего четверо, а их душ пятнадцать,  - едва князь Андрей крикнул нас вязать.  - Василей Пантелеевич в тот же
миг положил его саблей на месте; стремянный его, Никита Толбугин,  - истинный был богатырь,  - так дал кулаком по рылу самому здоровенному из них - княжичу Федору Звенигородскому, что у того и досе нос глядит на сторону; я ухватил со стола ханский ярлык, и выскочили мы во двор, а там на коней да и ускакали, хотя за нами и гнались.
        Вот и получилось, что князю Василек» пришлось бежать и скрываться,  - помолчав, продолжал Софонов.  - Хан бы его за такое, вестимо, не помиловал,  - русских князей казнил он смертью за любую малость. Куда уехал Василей Пантелеич, осталось в тайне,  - еще и посейчас ходят о том в народе разные слухи. Только лишь немногие верные люди знали истину. Теперь-то уж все едино, давно его нету на свете, и я тебе скажу: ушел он тогда за Каменный Пояс, в Белую Орду, враждовавшую с Узбеком, и нет сумнения, что невдолге там сгиб, инако беспременно воротился бы к нам после смерти того проклятого хана, а умер тот года три спустя.
        -  А Тит Мстиславич давно ли помер?
        -  Какое давно, всего в запрошлом году. Был живуч как ворон, далеко за восемьдесят ему перевалило. Видать, не хотелось за грехи-то свои в пекло идти! Не знаю, правда ли это, но сказывают, что однова явился ему с того света родитель его покойный, благоверный князь Мстислав Михайлович, и проклял его навеки.
        -  Кто же ныне княжит в Козельске?
        -  Третий сын его, Федор. Второй-то, Иван, что был женат на рязанской княжне, преставился много раньше своего отца. Невдолге отошел и вотчич того Ивана, княжич Роман,  - так что из семени его остался лишь сын молодший, Федор, который ныне княжит в Ельце.
        -  А у Святослава Титовича есть ли потомство?
        -  Есть двое сынов, Мстислав да Юрий. Первому ноне лет за двадцать перешло, а Юрий двумя годами молодше. Оба покуда при отце. Мстислав, знамо дело, наследует Карачев, а Юрию прочат Мосальск. Этот будто ничего - тихий. Мстислав же уродился в отца: лукав и спесив. И, видать, не дождемся мы от этого племени хорошего князя.
        *Вотчич - старший сын, наследник.
        На минуту за столом воцарилось молчание. Поглядев в сторону Ирины, Карач-мурза заметил, что она пристально его разглядывала, но сейчас же отвела глаза в сторону, едва взгляды их встретились. И снова в лице ее почудилось ему что-то томительно знакомое.
        -  Что же ты, Иван Васильевич, за разговорами и о трапезе позабыл?  - долетел до его сознания голос хозяина.  - Отведай вот гусятинки. Хоть свое хвалить и негоже, а, ей-Бо-гу, хороша, не лгу!
        -  Благодарствую, Михаила Андреич, невмоготу, сыт уже.
        -  С чего тебе сытым быть, коли мы только что за стол сели? Вот я тебе налью чарочку, а ты, Аринушка, потчуй дорогого гостя! Да не гляди, что он станет отнекиваться: сказывают, один поп нехотя отказываясь цельного барана съел.
        -  Откушай, боярин, будь ласков!  - подавая ему блюдо, промолвила Ирина и улыбнулась своею завораживающей улыбкой.
        -  Ежели ты, Ирина Михайловна, потчуя, всякий раз будешь так улыбаться, пожалуй, и я целого барана съем,  - ответил Карач-мурза, беря себе кусок.
        -  Вот и ладно,  - обрадовался Софонов.  - Не жалей, дочка, улыбок, коли боярин инако есть не соглашается!
        Беседа на некоторое время приняла шутливый характер. Михаила Андреевич, слегка захмелевший, рассказал несколько забавных историй, и в том числе одну про карачевского княжича Мстислава Святославича, в потемках принявшего польского попа за девку. После этого разговор снова возвратился к прежнему.
        -  Стало быть, Ольгерд Гедиминович во всех Черниговских землях оставил прежних князей?  - спросил Карач-мурза.
        -  Почитай что так. Только лишь Брянщину, где русский княжеский род пресекся, поделил он промеж двумя своими сынами: Корибуту дал Чернигов и Новгород-Северский, а Дмитрею - Брянск и Трубчевск.
        Ну и как те князья с русским народом ладят?
        -  Ладят, ништо. Корибут еще чуток мирволит Литве, а Дмитрей Ольгердович вовсе обрусел. Была бы его воля, он бы с большею охотой крест поцеловал Москве, нежели родному отцу. Хороший князь, ничего не скажешь, и народ его любит. Брянщина под ним живет спокойно. Вот Ариша его добре знает и может тебе обсказать, коли есть охота послухать. Ее муж покойный служил у Дмитрея Ольгердовича дружине, доколе не умер запрошлым годом от моровой язвы. И уж после того воротилась она в отчий дом, а то жила в Брянске.
        *Князь Дмитрий Ольгердович является родоначальником князей Трубецких, которые прежде писались Трубчевскими.
        Карач-мурза сочувственно поглядел на молодую вдову, ожидая увидеть на ее лице выражение скорби, вызванной запоминанием об этом печальном событии. Но, к его удивлею, вид ее был совершенно спокоен.
        -  А у тебя, боярин, есть ли семья?  - спросил Софонов.
        -  Есть жена и двое сынов.
        -  Что же, они в Москве остались?
        -  Нет, покуда я в отъезде, проживают они у родителей жены,  - ответил Карач-мурза. Ему было неприятно обманывать этих добрых людей, притворяясь не тем, кто он есть в действительности, и он уже раскаивался в том, что затеял это переодевание. Но до сих пор совесть его в какой-то мере оправдывала: называя себя русским, особенно здесь, на земле своих предков, где по закону ему сейчас надлежало княжить,  - он все-таки был ближе к истине, чем если бы назвал себя татарином. Однако теперь, когда разговор явно принял такой оборот, который мог потребовать от него уже подлинной лжи, он поспешил его закончить и поднялся из-за стола.
        -  Ну, Михаила Андреевич, сколь ни приятна беседа с тобой, а час уже поздний, мне же с рассветом надобно выезжать. Спаси тебя Бог за гостеприимство твое, а тебя, хозяюшка, за отменное угощение,  - поклонился он Ирине.  - И коли укажете место, где можно мне поспать, иного мне ничего и не нужно.
        -  Тебе уже приготовлена горница и постеля в малом доме, боярин, там тебя никто не потревожит,  - ответил Софонов.  - Только никуда мы тебя с рассветом не отпустим! Как это можно натощак выезжать?! И пошто тебе не погостить у нас денек-другой? Нешто такое уж спешное у тебя дело?
        -  Надобно мне завтра повидать князя вашего Святослава н еще кой-кого в Карачеве, а после ехать в Звенигород.
        -  Повидать князя Святослава? Да его ведь нету в Карачеве! Он уже с месяц как уехал к тестю своему, в Вильну, и досе не воротился. Что же, ты его на постоялом дворе дожидаться будешь? За что хочешь нанести нам такую обиду? Али тебе тут плохо?
        -  Что ты, Михаила Андреич! Ласкою вашей и приветом в премного доволен, и на добром слове тебе спасибо. Но все одно надобно мне быть в Карачеве: есть у меня там и иные дела.
        -  Ну и что с того? Ведь Святослава ты так или эдак ожидать должен, а до города тут четыре версты. Хоть трижды на дню туда езди, а живи у нас!
        -  Боюсь, не будет ли оно вам в тягость, Михаила Андреич…
        -  Не обижай, Иван Васильевич, и слышать такого не хочу! Стало быть, решено дело, и тут тебе весь сказ. Павел, возьми свечу да проводи боярина в его горницу!
        Глава 26
        На следующий день, проснувшись с рассветом и выйдя во двор, Карач-мурза прежде всего увидел Павла Софонова в коротком кафтане, высоких сапогах и с луком за плечами. Воткнув в землю охотничью рогатину, он, что-то бормоча, подтягивал подпругу у оседланного коня; рядом с ним, держа в поводу другую лошадь, стоял коренастый крестьянский парень, тоже в охотничьем облачении. Заметив боярина, оба сняли шапки и поклонились.
        -  День добрый, Павел Михайлович,  - приветливо кивнув, промолвил Карач-мурза.  - Никак, на охоту собрался?
        Точно, боярин,  - ответил молодой богатырь, покраснев как девушка: его впервые в жизни величали по отчеству
        -  На какого же зверя ты идешь?
        -  Мыслим, коли будет удача, взять сохатого. А зверя тут всякого много.
        -  Сохатого?  - переспросил Карач-мурза. Он сам был страстным охотником, но на лося ему охотиться не случалось.  - Как же ты думаешь его взять?
        -  А обыкновенно: на него надо идти тихо, без собак. И, подобравшись поближе, пустить в шею стрелу либо две. А опосля добивать рогатиной.
        -  Нешто он станет ожидать тебя с рогатиной?
        -  Коли то старый бык, он, раненный, еще и сам норовит на стрелка наскочить,  - только не оплошай! Ну, окромя того, там, где мы думаем его брать, ему уйти некуда, ежели бы и схотел: поляна со всех сторон обкружена водой. Выход только один,  - там мы и будем стоять.
        -  Стало быть, он на вас кинется?
        -  Беспременно кинется. А нам того и надо!
        -  Эка занятно! Не доводилось мне хаживать на сохатого.
        -  Так за чем дело, боярин? Езжай с нами! Зараз я тебе всю справу достану.
        -  Ныне не могу, надобно мне в город съездить. А в другой раз, коли вскорости опять соберешься, с превеликого охотой с тобой поеду.
        -  Когда пожелаешь, боярин,  - скажи только слово! А я ребятам нашим велю поглядывать и упредить меня, когда сохатый забредет на ту поляну.
        Охотники выехали из ворот, а Карач-мурза едва успел обойти усадьбу, как его позвали к раннему завтраку.
        Ирина была свежа и улыбчива, как то летнее утро. Она, видимо, уже попривыкла к новому человеку и сегодня держала себя гораздо проще и свободнее, чем накануне, а потому показалась Карач-мурзе еще прекрасней. Не прошло и четверти часа, как он почувствовал, что ее красота и женственность мутят его мысли, как крепкое вино, и должен был призвать на помощь все свое благоразумие, чтобы пореже глядеть в ее сторону.
        Ирина тотчас заметила, какое впечатление производит на гостя, и, как всякой женщине, это открытие доставило ей тайное удовольствие. По натуре она была чужда жеманства и себе цену знала, но - странное дело: в этом случае ей неудержимо захотелось еще больше нравиться заезжему боярину, хотя рассудок и подсказывал, что эта игра опасна и ни к чему хорошему привести не может.
        К счастью, Михаила Андреевич почти сразу оседлал своего любимого конька и, ударившись в воспоминания о князе Василии и связанных с ним событиях, вскоре всецело овладел вниманием Карач-мурзы.
        -  А вот, Михаила Андреевич,  - спросил последний, когда трапеза подходила к концу,  - ныне не раз помянул ты воеводу Алтухова. Жив ли он еще?
        -  Семен Никитич-то? Жив. Господь его милует, хотя изрядно он уже стар и года три как вовсе ослеп.
        -  Надобно бы мне повидать его. Есть до него одно дело.
        -  Так чего проще! Его вотчина тут недалече: из
        Карачева бери по брянскому шляху, там и трех верст не будет. Спроси любого встречного,  - тебе всякий укажет.
        -  Добро, коли так, сейчас и поеду.
        -  Ну, что же, с Богом, боярин! Знамо дело, от полдника Семен Никитич не отпустит, а уж к вечере будем ожидать, без тебя за стол не сядем.
        -  Благодарствую, Михаила Андреич, вернусь беспремен-.  - ответил Карач-мурза, покосившись на Ирину. Она глядела на него с легкой улыбкой, в которой он прочел немое, но выразительное подтверждение словам отца.

* * *
        Карач-мурза въехал в столицу своих предков с таким чувством, с каким пламенно верующий мусульманин въезжает в Мекку. Пусть этот город мал и убог в сравнении с другими, которые он видел, пусть его древние бревенчатые стены местами прогнили и едва ли способны теперь выдержать серьезную осаду, но ведь по ним ходили ноги его отца! Пусть эти деревянные дома от времени почернели и вросли в землю, но ведь в каждом из них и теперь живет кто-то, чье сердце дрогнуло бы от радости, если бы знал он, что мимо проезжает сын князя Василия; пусть княжеские хоромы,  - возле которых Карач-мурза особенно долго задержался,  - не похожи на блистательные дворцы Хорезма, но ведь если бы на свете было больше правды и справедливости, чем зла,  - сейчас в них жил бы не подлый и коварный враг, а он сам! Это его хоромы, его город, его земля! И всего этого лишил его татарский хан, такой же, как и тот, которому он сейчас служит. При этой мысли Карач-мурза ощутил почти ненависть к Орде и остро почувствовал свою кровную связь с родной
землей. Нет, он не татарин и никого не обманывает, разъезжая по Руси в этом платье,  - он и вправду русский. Даже больше того,  - он русский князь, отец этого народа, насильственно оторванный от своей большой семьи! И ему почти неудержимо захотелось остановить на площади коня и крикнуть людям, что он сын князя Василия Пантелеевича. Крикнуть и посмотреть - что будет?
        Чтобы избежать искушения, он быстро выехал из города, и сопровождавший его Макар очень скоро разыскал усадьбу старого воеводы Алтухова. На крыльце большого, но изрядно обветшалого бревенчатого дома их встретил дворецкий и, почтительно поклонившись незнакомому, но богато одетому гостю, осведомился - зачем он пожаловал?
        -  Надобно мне видеть боярина Семена Никитича,  - коротко ответил Карач-мурза.
        -  Семена Никитича?  - переспросил дворецкий.  - Что же, это можно. А как, батюшка, велишь сказать ему о тебе?
        -  Скажи, что приехал гость из дальних краев, которому он будет рад.
        -  А как звать-то твою милость, боярин?
        -  О том я ему сам скажу.
        Через несколько минут Карач-мурза был введен в небольшую горницу, по-видимому служившую опочивальней. У одной из стен, на широкой и низкой лавке виднелась закрытая меховой полостью постель, упиравшаяся изголовьем в резной деревянный ларь; в углу, у трехстворчатой божницы, теплилась лампада; несколько потемневших от времени икон висели на стенах отдельно от божницы, придавая горнице вид монашеской кельи, ибо иных украшений в ней не было. У открытого окна сидел в кресле благообразный седой старик, на вид еще довольно крепкий. При звуке отворившейся двери он повернул голову к вошедшим и промолвил:
        -  Добро пожаловать, батюшка! Не обессудь, не могу тебя признать - темен.
        -  Да хранит тебя великий Господь, боярин! Вели своему человеку выйти, ибо то, что я стану говорить, не должны слышать ничьи уши, кроме твоих.
        -  Выдь, Ивашка,  - коротко приказал старик вошедшему вместе с гостем дворецкому.
        -  Семен Никитич!  - сказал Карач-мурза, когда дверь за дворецким затворилась и по ту сторону послышались удаляющиеся шаги.  - Помнишь ли ты князя Василея Пантелеевича?
        -  Помню ли я его!  - воскликнул старый воевода, весь подавшись вперед и не скрывая овладевшего им волнения.  - Вот уже, почитай, тридцать годов нету дня, чтобы я его не вспоминал! И теперь слышу его голос! Ужели же?! Быть того не может! Знаю, погиб он давно… Кто же ты, молви для Бога?
        -  Я сын его.
        -  Сын Василея Пантелеича! Да как же так? Вот радость-то послал Господь! Ну, дай обниму тебя,  - говорил старик, довольно легко поднявшись с кресла и делая шаг к Карач-мурзе. Они обнялись и троекратно расцеловались.  - Как же звать-то тебя, мой княжич?
        -  Зови Иваном.
        -  Иван Васильевич! Ну, садись, родной, и сказывай все, с самых начал! Ничего не упусти! Ведь вот радость-то какая! Ровно бы снова с князем моим беседую, как бывало. У тебя голос в точности как у его. Ты, верно, и лицом с ним схож?
        -  Люди сказывают, что так,  - улыбнулся Карач-мурза.  - Только глаза у меня синие и бороды не ношу, а то, пожалуй, меня бы тут многие признали.
        Больше двух часов длилась их беседа. Карач-мурза расска л старому боярину о смерти князя Василия и Никиты, а также все о себе, ничего не утаив. Алтухов, в свою очередь, ведал ему многое из того, что произошло за минувшие годы в Карачевском княжестве, и о нынешнем положении здешних дел.
        -  А ты, Иван Васильевич,  - спросил он в конце,  - так ли просто сюда заехал либо есть у тебя что особое на уме?
        -  Приехал я поглядеть на землю отцов, благо случилось быть поблизости,  - ответил Карач-мурза,  - а иного на уме не держу. Доколе Карачевской землей Литва володеет, тут все одно ничего не сделаешь. Пусть бы даже весь народ похотел меня своим князем,  - нешто Ольгерд попустит, чтобы согнали со стола его зятя?
        -  Вестимо, нет. Покуда он тут государствует, и Святослав на своем княжении крепок. Но близится война с Москвой. И ежели князь великий Дмитрей Иванович одолеет Ольгерда. будет иное.
        -  Это истина. Но едва ли то скоро сбудется: у князя Дмитрея Ивановича, опричь Ольгерда, и иных ворогов много. Доколе не приведет он в покорность Тверь, Рязань и прочих,  - ему только бы самому от Литвы отбиться, а не то что у нее земли отымать.
        -  Уповай на Господа, княже. И коли хочешь послушать моего совета,  - покинул бы ты Орду и шел бы в службу к Московскому князю.
        -  Он и сам меня звал… Может, тем я и кончу, а другом ему поклялся быть навеки. Но порвать с Ордою мне не просто, я в ней родился и всю свою жизнь прожил.
        -  Да в сердце-то своем ты кто - русский или татарин?
        -  В том и горе мое, Семен Никитич, что сердце-то надвое раскалывается! Вот здесь, на земле своих предков, русский я, да и только, и Орда мне почти ненавистна. А в то самое время у меня и мать, и жена, и дети татары, и вяжет меня с Ордою моя воинская честь.
        -  Коли так, надобно ждать, Иван Васильевич. Придет день, и сердце твое само за тебя решит. Только я уже наперед знаю, каково будет его решение… Ты что же, надолго сюда?
        -  Дня два либо три пробуду, да и в обрат. Больше мне тут делать нечего.
        -  Опричь меня, не думаешь ли еще кого повидать?
        -  Думал попервах, сказавшись боярином Снежиным. побеседовать с князем Святославом Титовичем, дабы уразуметь, что он за человек, и кой-что от него вызнать. Но теперь не хочу: от тебя да от Софонова уже знаю, каков он есть, и боюсь, в разговоре, коли скажет он что худое об отце моем,  - не сдержу себя, и будет беда.
        -  Упаси тебя Господь встреваться с ним, княже! Он тебя враз признает и живым отселе не выпустит, хоть ты ему никакого худа и не сделаешь. Это хитрая лиса и глядит далече. Вот он и Ольгердов зять, а перед Дмитреем Ивановичем тоже хвостом метет, дабы на своем столе и тогда остаться, ежели наши земли к Москве отойдут.
        -  Ну, в том он, может, и просчитается. А скажи, боярин,  - спросил Карач-мурза после небольшого молчания,  - жив ли еще Лаврушка, дружинник родителя моего, о котором много слыхивал я от Никиты?
        -  Жив. Только он Святославу служить не схотел и давно перешел отсюда к Брянскому князю Дмитрею Ольгердовичу.
        -  Ну и как он там?
        -  Живет неплохо. Двое сынов его старших, Василей да Никита, тоже уже служат в дружине у Брянского князя. Пишут его ныне боярским сыном Клинковым, по его родному селу, и он того заслужил: человек добрый, отважный воин и честь свою блюдет крепко. Раза три в году меня навещает, и мы с ним всякий раз подолгу вспоминаем минувшее и родителя твоего покойного, царство ему небесное.
        -  Сделай такую милость, Семен Никитич,  - промолвил Карач-мурза, вытаскивая из кармана стянутый шнуром кожаный мешочек,  - когда придет он сюда, дай ему вот это и скажи от кого. Здесь сотня золотых динаров.
        -  Сотня золотых динаров! Ты щедр в родителя, Иван Васильевич.
        -  Он честно служил моему отцу и не жалел для него жизни. Не деньгами бы платить за такую верность, но что иное могу я для него сделать?
        -  Ништо, Иван Васильевич, ему и золото сгодится. Ведь это целое богатство! А еще дороже будет ему ласковое слово твое, которое я перескажу, и весть о том, что не угас род князя Василея. Коли есть правда на свете, будешь ты еще у нас княжить!
        Уже далеко за полдень, простившись со стариком, Карач-мурза тронулся в обратный путь. Вначале он ехал шагом, потом перешел на рысь и, наконец, безотчетно для себя, погнал коня вскачь, к великому удивлению Макара, ибо день выдался жаркий, а спешить было некуда. Вскоре Карач-мурза сам это заметил и, поймав себя на том, что думает об Ирине и ему не терпится ее увидеть,  - с досадою перевел коня на шаг.
        Странные мысли и чувства возбуждала в нем эта женщина. Он отдавал себе отчет в том, что с каждым часом она становится для него все более желанной, и в этом чувстве не видел ничего дурного или нечестного по отношению к своей жене, даже если бы оно завершилось тем, что у христиан называется изменой.
        В мусульманской среде мужчина в этой области был совершенно свободен, и ни закон, ни обычай не обязывали его хранить верность своей жене или женам,  - ибо в большинстве случаев их бывало несколько. На него налагалось только одно ограничение: не прелюбодействовать с чужою женой. Это рассматривалось в Орде как тягчайшее преступление и каралось смертной казнью, ибо такой проступок приравнивался к воровству: в данном случае женщина являлась чужой собственностью.
        Но ведь Ирина была свободной! И если бы она захотела его полюбить, разве не могла бы она тоже стать его женой? Но нет, ведь она христианка и идти за мусульманина, за «поганого», да еще второй женой, разумеется, не захочет… Впрочем, кто знает? Любовь очень сильна. И, может быть, русская женщина умеет так любить, что…
        Он не успел додумать, ибо лошадь его, плевшаяся теперь шажком, вдруг вовсе остановилась, и в тот же миг где-то рядом послышался сдержанный смех. Карач-мурза быстро поднял голову и с удивлением увидел, что находится в воротах софоновской усадьбы, а коня его держит под уздцы смеющаяся Ирина.
        Глава 27
        Прошло еще пять дней. Карач-мурзе уже не нужен был князь Святослав, но все же он откладывал свой отъезд, сам перед собой оправдывая эту задержку тем, что ему хочется принять участие в охоте на лося, а разведчики Павла Софонова все еще не выследили подходящего зверя. Но на самом деле причина была, конечно, другая: его удерживало растущее с каждым днем влечение к Ирине.
        Он виделся с нею по нескольку раз в день, вернее, она была у него на виду с утра до ночи. Обычно тут же присутствовал старик Софонов, Павел или кто-нибудь из челяди, но нетрудно было встретиться с нею и с глазу на глаз и разговаривать совершенно свободно. Если бы Карач-мурза заметил, что она избегает этих встреч или что они ей неприятны, он бы сразу уехал. Но ничто не давало повода это думать, наоборот,  - временами ему казалось, что она сама их ищет.
        В первый раз он застал ее одну случайно. С каким-то рукоделием она сидела на скамье, за домом, в тени старой липы, тихонько напевая. Не зная, допускают ли это русские обычаи, он не решился подойти и сесть рядом, а лишь задал, проходя мимо, какой-то шутливый вопрос. Она ответила в том же духе, и у них завязалась беседа. Чтобы затянуть ее подольше, он попросил рассказать о Брянске и о князе Дмитрии Ольгердовиче, что она исполнила охотно и отнюдь не стремясь быть краткой. Рассказывала она хорошо, обнаруживая наблюдательный и острый, слегка насмешливый ум.
        На следующий день, после обеда, не замечая нигде Ирины, он заглянул за дом и увидел ее на том же месте. Снова они разговорились и беседовали о всяких малозначащих вещах около часа, пока ее не позвали по хозяйству. Было очевидно, что эти встречи и разговоры доставляют ей удовольствие, чего, впрочем, Карач-мурза отнюдь не приписывал какому-либо сердечному влечению с ее стороны: он понимал, что молодая женщина просто скучает без людей в этом глухом углу и теперь рада возможности поболтать с редким гостем. О каких-либо чувствах речь у них пока не заходила.
        В этот день, когда большинство обитателей усадьбы погрузилось в послеобеденный сон, он снова направился к старой липе, где, как и надеялся, увидел Ирину. Было жарко; в траве, навевая ленивую одурь, стрекотали кузнечики, и беседа вначале не клеилась. Вскоре, после нескольких сказанных фраз, она и вовсе оборвалась, ибо мысли Карач-мурзы были далеки от тех пустяков, о которых они заговорили. Минуты три он просидел молча, опустив голову и глядя в землю, пока наконец смешок Ирины не возвратил его к действительности. Он поднял голову и взглянул на нее.
        -  Чтой-то на тебя иной раз будто морок находит, боярин?  - со смехом спросила Ирина.
        -  Какой морок?  - не понимая этого слова, отозвался Карач-мурза.
        -  Да такой. Али забыл, как намедни конь твой прямо ко мне в руки пришел, а ты, на нем сидя, где-то душою витал и ничего округ не видел? Хотела бы я знать, о чем либо о ком ты тогда думал?
        -  О тебе думал,  - почти неожиданно для самого себя сказал Карач-мурза. Ирина, смущенная такой прямолинейностью, в первый миг слегка растерялась и примолкла. Молчал и он.
        *Морок - греза, мечта, наваждение.
        -  Вроде бы женатому человеку не к лицу так крепко о молодых вдовушках задумываться,  - промолвила наконец Ирина. Она хотела сказать это насмешливо, но в голосе ее прозвучала скорее грусть.
        -  Иному женатому, может, и к лицу, Ирина Михайловна…
        -  Что-то не пойму я тебя, Иван Васильевич,  - удивленно вскинула на него глаза Ирина.
        -  То-то и есть, что не поймешь,  - сокрушенно промолвил Карач-мурза.
        -  А все же хотела бы я знать, какому это мужу к лицу о сторонних женщинах думать? Научи, авось когда-либо сгодится.
        -  Что бы ты, к примеру, сказала, ежели бы узнала, что жена моя татарка?
        -  Татарка?!
        -  Да. И что сам я тоже татарской веры?
        -  Ты? Татарской веры?!  - Ирина звонко расхохоталась.  - Сказала бы, что ты отменный шутник, Иван Васильевич!  - В жену-татарку она еще готова была поверить, это на Руси бывало. Но русский боярин быть мусульманином, конечно, не мог.
        -  Ну, а все же, коли бы то была правда, а не шутка?
        -  Чтобы наш боярин был татарской веры?
        -  Ну, да. Вот, скажем, не я, а кто-либо иной, кто был бы тебе люб и желанен. Пришел бы и сказал: я, мол, татарской веры и закон дозволяет мне взять вторую жену. Пошла бы ты за него, ежели бы любила того человека?
        -  Второю женой?
        -  Вестимо, второй. А куда же ему первую-то девать?
        -  Не пошла бы за поганого, ни второй, ни первой!  - решительно заявила Ирина.
        -  А чем он поганый? Я же говорю тебе: русский он, только лишь веры мусульманской.
        -  Коли бы такое могло быть, то он вдвое поганый! Да и как это возможно двух женок зараз любить?
        -  Ан возможно. Любят же татары.
        -  На то они и татары, а у нас такого паскудства, благодарение Господу, нет. И женщин татарских я никак не пойму: как это можно мужа своего с другою делить? По мне, уж либо все, либо ничего!
        -  Значит, не можешь ты крепко полюбить человека? Так крепко, чтобы все прочее стало тебе неважным, только бы его не потерять?
        -  Ох, не знаю, боярин, можно ли так полюбить-то?  - чуть помолчав, ответила Ирина.  - Я вот и мужа своего покойного вовсе не любила,  - тихо добавила она.
        -  Как так?  - удивился Карач-мурза.  - Почто же ты за него пошла? Ведь это, почитай, не лучше, чем пойти второю женой за любимого. Али тебя принудили?
        -  Жизнь принудила, боярин.
        -  Не уразумею я что-то. Вижу, родители твои - люди добрые и тебя из дому, наверное, не гнали. Да и достатку у них, видать, хватает.
        -  То истина. Тут иное было…
        -  Ты меня прости, Ирина Михайловна: я твою боль бередить не хотел. Коли тяжко тебе о том вспоминать, давай об ином говорить.
        -  Ништо, Иван Васильевич, я расскажу, а то ты еще что худое помыслишь… Вишь, как случилось-то: было мне в ту пору семнадцать годов и люди сказывали, была я собою очень хороша…
        -  Клянусь Аллахом, они не лгали!  - вырвалось у Карач-мурзы.
        -  Аллахом клянешься?  - изумилась Ирина.
        -  Ну, да,  - нашелся Карач-мурза.  - Чем же мне еще клясться, ежели хочу убедить тебя, что я татарской веры?
        -  Все одно не поверю,  - улыбнулась Ирина и продолжала: - Так вот, увидел меня однажды князь Святослав Титович, да с той поры и начал вязаться. Был он, поганец, давно женат, седина в бороде, а туда же! Только не стал он мне, как иные, разводить турусы, что хорошо бы, мол, обратиться в татарина да на второй жениться, а захотел взять меня в полюбовницы. Когда он о том речь завел, я сперва ушам не поверила, а потом ответила ему такое, что другой враз бы отстал, но он не таков: не привык к тому, чтобы ему что-либо не давалось. Чем он только меня не блазнил и не улещал! Родителю тоже сулил и вотчины, и боярство, а когда уразумел, что нас тем не купишь,  - перешел на угрозы. Потом будто поотстал, и я уже думала, что он ту дурь из головы выкинул, ан вдруг однова схватили меня княжьи люди у самых ворот усадьбы нашей, на голову накинули мешок да и повезли. Окромя матери да дворовых баб, дома в то время никого не было: отец, братья и еще душ пять приехавших гостей с утра выехали облавой на кабанов. На счастье, в
тот самый час ворочались из лесу и меня от тех разбойников отбили…
        *Блазнить - соблазнять.
        Ну, с того дня,  - помолчав, продолжала Ирина,  - жили мы под вечным страхом, что снова меня схватят либо еще что похуже удумают. Незадолго же до того случая сватался ко мне из Брянска сын боярский Родион Зыбин. Из себя он был видный и хорошего роду, только не был мне нисколечко люб, и я ему отказала. А тут как раз снова прислал он сватов. И подумала я,  - чем эдак-то жить, боясь из дому выйти и с часу на час ожидаючи какой-либо беды,  - уж лучше пойти за нелюбимого и уехать отсюда в другое княжество. Ну, вот и согласилась…
        -  И собака Святослав, да поразит его Ал… Господь позорной смертью, после того от тебя отстал?
        -  В Брянске он меня, вестимо, достать не мог - руки коротки! Но на батюшке вздумал вымещать. Однова прислал к нему своего дьяка, и тот сказал, что незаконно мы будто бы володеем нашей вотчиной и что князь-де велит отселева съезжать. Вестимо, отец его изругал и велел гнать со двора, но три дня спустя его схватили и бросили в Карачеве в яму. Мать сразу же прислала весть о том в Брянск, и я, не теряя часу, поведала все без утайки нашему князю. Дмитрей Ольгердович человек добрый и Святослава к тому же не жалует. Он меня обнадежил, а сам тотчас поехал в Карачев. Что он говорил Святославу,  - не ведаю, но только тот родителя сразу же ослобонил и с той поры нас больше не тревожил.
        -  А ныне он знает, что ты снова здесь?
        -  Я отсель никуда не кажусь, но, должно быть, знает: совесть у него кругом нечиста, а потому соглядатаев да доводчиков он завел повсюду. Только минуло с того времени боле восьми годов, и, видать, позабыл он обо мне. Да и стар уж стал, ему ноне под шестьдесят.
        -  А с мужем своим ты так и не слюбилась?
        -  Так и не слюбилась, Иван Васильевич. Попервах жили мы ладно, и я было начала привыкать к нему, но крепко он пил и во хмелю бывал мерзок. Однажды, эдак напившись, он меня ударил и с того часу стал мне ненавистен. Хотя он после в ногах у меня валялся и николи больше пальцем не тронул, даже грубого слова не сказал, а забыть того ему не могла до самой его смерти.
        Карач-мурзу глубоко взволновал рассказ Ирины, побуждая и его к откровенности. Но в этот самый миг подошел Михаила Андреевич, и разговор их на том прервался.
        *Дьяк - чиновник, писец.
        **Доводчик - доносчик.
        Глава 28
        На рассвете следующего дня радостно возбужденный Павел Софонов, разбудив Карач-мурзу, сообщил, что крупный лось находится на той самой, удобной для охоты поляне, о которой он в прошлый раз говорил, и что ежели боярин не хочет упустить случай,  - надо выезжать немедля, пока зверь не ушел. Сам Павел и его неизменный товарищ по охоте, молодой крестьянин Евсей, были уже в полной готовности. Карач-мурзу уговаривать не пришлось, а узнав о их сборах, решил ехать и старик Софонов. Через полчаса все четверо, вооруженные рогатинами, с луками и колчанами стрел за плечами, уже выехали из ворот усадьбы и, придерживаясь берега протекавшей поблизости реки Снежети, углубились в лес.
        Солнце лишь недавно взошло, и его неяркие, пологие лучи, разбегаясь по верхним ветвям деревьев, оставляли в густой тени вьющуюся сквозь заросли дорогу; справа, между темными стволами и молодой порослью, то и дело проглядывала плотная, белесая стена стоявшего над рекой тумана, а придорожная трава от росы казалась заиндевелой. Утро было свежо и величаво, природа встречала его почтительным безмолвием, которого не нарушали и охотники. Верст пять они проехали гуськом, нахохлившись от утренней прохлады и почти не глядя по сторонам. Наконец ехавший впереди Павел остановился.
        -  Уже недалече,  - сказал он вполголоса.  - Тут надобно оставить коней и дальше идти пешки, да потише.
        Привязав лошадей к деревьям и соблюдая полную тишину, все четверо двинулись вперед, приближаясь к реке. Пройдя шагов триста, они вышли на опушку, и перед ними открылась широкая речная излучина, как бы петлей охватывающая поросшую кустарником поляну, соединенную с береговым склоном узким, сажен в пятнадцать, перешейком, на котором кое-где стояли одиночные нетолстые березы. Противоположный берег реки был высок и крут,  - таким образом, место это было для охоты действительно бесподобным, ибо любому зверю, забредшему на поляну,  - даже, как лось, умеющему хорошо плавать,  - уйти с нее можно было только через перешеек, на котором ждали его охотники.
        Здесь все остановились, и только лишь Павел, пригибаясь к кустам и стараясь ступать бесшумно, двинулся дальше, в глубь поляны. Возвратился он минут через десять, но уже идя во весь рост и не соблюдая особой тишины.
        Тут сохатый,  - поведал он.  - Только нас он уже слышал. Это такая тварь,  - пояснил он Карач-мурзе,  - что носом и за десять сажен ничего не чует, видит и того хуже, зато ухи у него - будь здоров: за версту услышит, как ты дыхнешь!
        -  Ну и что он там?  - спросил Михаила Андреевич.  - Залез, аспид, аж у того края в самую гущину кустов и стоит. Одни роги торчат.
        -  А стрелой его достать не можно?
        -  Где там! Я же говорю: только кончики рог видать.
        -  Что же делать станем?
        -  Надобно выгонять его оттеля.  - А может, там его и возьмем?
        -  Не выйдет: пока полезем скрозь кусты, он, не будь дурак, махнет сюды, да и поминай как звали!
        После короткого совещания решили, что Михаила Андреевич и Карач-мурза останутся стоять на перешейке, а Павел и Евсей отправятся в глубь поляны, выгонять сохатого. Но так как при таком обороте дела не могло быть уверенности в том, что кому-нибудь удастся серьезно подранить его стрелой, а на полном бегу бить рогатиной невредимого зверя, весящего не меньше тридцати пудов, конечно, немыслимо,  - через перешеек, на высоте полуаршина от земли, протянули скрытый в траве ремень, концы которого крепко привязали к деревьям. Бегущий лось неминуемо должен был споткнуться об него и упасть, а все знали, что упавший или даже просто лежащий лось с трудом поднимается на ноги и тратит на это довольно много усилий и времени, чем и надлежало воспользоваться охотникам, чтобы его прикончить.
        Согласно выработанному плану, Карач-мурза и старик Софонов, с рогатинами в руках, стали в нескольких шагах друг от друга, позади натянутого ремня, а Павел и Евсей, с луками наизготовку и соблюдая тишину, двинулись вперед.
        Все дальнейшее произошло с почти непостижимой быстротой: загонщики, обойдя зверя справа, внезапно громко заулюлюкали, и сохатый, ломя прямиком через кусты, стремглав кинулся к выходу. На короткое мгновение Павел увидел в просвете, между кустами, грязно-бурую спину и тотчас пустил стрелу, которая вонзилась животному в холку, доведя его до предела ярости: был конец августа - время спариванья лосей, когда самцы бывают особенно возбуждены и свирепы. Откуда прилетела стрела, сохатый не видел, но как раз в этот миг прямо перед ним показались две стоящие на открытом месте человеческие фигуры. Пригнув к земле голову, вооруженную огромными, колючими лопатами рогов, он ринулся на них.
        Это был матерой бык, высотою в загривке не менее сажени и аршин пяти в длину. Он мчался прямо на Софонова, и когда уже готов был поддеть его на рога,  - наскочил на ремень и тяжело скувырнулся с ног. Едва он начал падать, Михаила Андреевич,  - с ловкостью, которой мог бы позавидовать любой юноша,  - подскочил к нему и, приставив к груди острие рогатины, другой ее конец упер в землю. Продолжая падение, лось вогнал в себя рогатину на добрых пол-аршина, но своею тяжестью переломил ее пополам и покатился по траве. Вопреки всем ожиданиям, он почти мгновенно поднялся на ноги и с торчащим в груди обломком бросился на подбегавшего Карач-мурзу.
        Увидя в двух шагах от себя стремительно надвигающиеся рога, совершенно закрывшие грудь зверя, и не имея возможности нанести верный удар, Карач-мурза молниеносно отпрыгнул в сторону, чтобы дать лосю проскочить мимо и бить его сбоку. Но в пылу охоты он совсем позабыл о протянутом здесь ремне и, споткнувшись об него, упал навзничь. В ту же секунду страшные рога пригвоздили его к земле,  - на том самом месте, где когда-то кабан едва не убил князя Василия.
        Сохатый поднял голову и попятился, намереваясь доконать свою жертву вторым ударом, но в это мгновение в грудь его вонзились рогатины подбежавших Павла и Евсея. Рана, нанесенная Софоновым, уже сильно ослабила зверя, и он, задрожав всей своей огромной тушей, в последней попытке опрокинуть двух новых противников,  - внезапно обмяк и, истекая хлынувшей изо рта кровью, повалился на землю.
        Все это еще успел увидеть Карач-мурза, прежде чем потерял сознание. Но как его подняли и, наскоро перевязав раны, отвезли в Кашаевку, он уже не помнил.
        Глава 29
        Долго длилось беспамятство Карач-мурзы. Когда его доставили в усадьбу, он уже истекал кровью и если не умер сразу, то лишь потому, что Михаила Андреевич прямо с места охоты погнал Павла в Карачев, наказав ему сейчас же везти в Кашаевку лучшего городского знахаря. И когда сам, с помощью Евсея, довез Карач-мурзу до дому, знахарь был уже там.
        Он немедленно остановил кровотечение и осмотрел раненого. Были сломаны два ребра, и острые отростки лосиных рогов в нескольких местах глубоко вошли в грудь и в правый бок. Ни одна из ран, сама по себе, не была смертельной, но все они были чрезвычайно болезненны и загрязнены, что вызвало нагноение и сильную лихорадку, с которой ослабленный потерей крови организм едва мог бороться.
        К счастью, в ту пору беспрерывных вражеских нападений и войн необходимость выработала в народе умение искусно врачевать самые страшные раны. По существу, «нестрашных» тогда и не было, ибо все они наносились столь жестоко разящими орудиями, как копье, меч, топор или стрела с зазубренным наконечником. Древние знахари - ведуны хорошо знали обеззараживающие и целебные свойства многих растений, что позволяло им составлять лекарства такой целительной и заживляющей силы, что и сейчас за некоторые их секреты дорого заплатил бы любой дипломированный медик. Всякие же заклинания и нашептыванья, которыми в древности сопровождалось врачевание ран и болезней,  - будучи плодами общего суеверия, все же, несомненно, способствовали успеху лечения: больной был убежден, что это стократ повышает действие целебных снадобий, и вера в силу подобного «колдовства» помогала ему справиться с болезнью.
        Знахарь, лечивший Карач-мурзу, был мастером своего дела. Вытащив из котомки несколько пучков сухих трав и кореньев, он одни из них истолок в деревянной ступке, смешал с медвежьим жиром и, бормоча заклинания, наложил на раны; другие заварил в воде и велел поить этим отваром больного, которого беспрерывно мучила жажда. Затем, оставив запас трав Ирине и объяснив, что нужно с ними делать, он добавил, что «боярин естеством крепок и кровь у него не квелая, а потому, Бог даст, выживет». И с тем уехал, обещав наведаться на следующий день.
        Ирина не отходила от постели раненого. Она была больше всех потрясена случившимся и сама не могла понять,  - почему страдания этого чужого человека причиняют ей такую мучительную боль? Ей положительно казалось, что если он умрет, то и ее жизни конец, а потому в уход за ним она вкладывала всю заботу и нежность, на какие только способна любящая женская душа.
        Текли полные тревоги дни, а состояние больного не улучшалось. Хотя раны его вскоре перестали гноиться, он ни на минуту не приходил в себя и почти все время лежал неподвижно, хрипло и натужно дыша. Иногда быстро бормотал что-то непонятное, но несколько раз отчетливо произнес имя Ирины, и тогда она,  - думая, что он пришел в сознание и зовет ее,  - с надеждой наклонялась к нему, но встречала все гот же воспаленный болью и бредом невидящий взгляд, и сердце ее сжималось отчаяньем.
        На восьмой день ему стало особенно худо. С утра он метался и бредил, часто поминая Аллаха и Бога, то и дело просил пить, а напившись, приказывал седлать коня, что всякий раз повергало Ирину в суеверный трепет: ей казалось, что он чувствует приближение смерти и готовится в последний путь.
        После полудня он замолк и лежал не шевелясь; прерывистое дыхание становилось все медленнее и тише,  - казалось, жизнь его быстро догорает в огне лихорадки. Ирина не отрывала от него налитых слезами глаз. Что он - заснул или отходит? «Господи,  - в тоске подумала она,  - как бы ни называли Тебя люди - Богом или Аллахом,  - ведь Ты един, велик я милостив! Ты все можешь,  - спаси его!» Опустившись на колени у постели и припав к ней лицом, она всею силою души ушла в горячую молитву.
        Прошел час, а может, два или три,  - Ирина потеряла нить времени. Очнулась она от легкого прикосновения к своему плечу и, боясь верить, подняла голову: синие глаза больного были широко открыты и глядели на нее тепло и осмысленно.
        В грудь Ирины светлым потоком хлынула радость: Бог услышал ее молитву, Он даровал ему жизнь! Скорее понимая, чем чувствуя, что лежащая на ее плече беспомощная рука слабо влечет ее к себе, она покорно подалась вперед и прильнула лицом к его лицу. Оно уже не пылало таким пугающим жаром, как прежде.
        -  Желанная моя,  - услышала она тихий голос,  - небесный цветок из садов Гюллистана! Значит, любишь?
        Она не ответила, только крепче прижалась к нему щекой. На несколько минут они застыли в радостно-щемящей неподвижности.
        -  Но как же мы будем?  - вдруг заволновался он.  - Ведь я не лгал тебе: я и вправду татарин…
        Ирина с беспокойством подняла голову: она подумала, что он снова впал в беспамятство, и лишь дивным ей показать, что глаза его глядели на нее умно и пытливо, ожидая ответа.
        -  Мне все одно, кем бы ни был ты, соколик мой, только бы жив остался и скорее поправился,  - промолвила она, в промежутках между словами целуя его лицо и глаза.  - Все образуется, а теперь отдохни, не тревожь души понапрасну…
        -  Нет, прежде я хочу тебе все сказать… Я сын князя вашего, Василея Пантелеича…
        Теперь Ирина совсем испугалась: так и есть, у больного вновь начался горячечный бред! Ведь ему и говорить-то еще нельзя, а она…
        -  Хорошо, хорошо, родненький,  - отстраняясь от него, быстро заговорила она.  - Месяц ты мой ясный, вестимо, ты князь наш и татарин, так я о тебе всегда и понимала!… Ты только сейчас поспи, наберись сил, а завтра обо всем потолкуем! Спи, солнышко, Господь с тобою, а я пойду…
        Проводив ее счастливой улыбкой, Карач-мурза закрыл глаза и почти тотчас заснул глубоким и здоровым сном, который продолжался более суток. Это был перелом в его болезни, и с того часа здоровье его и силы начали быстро восстанавливаться.
        *Гюллистан - легендарная страна цветов, не раз воспетая древними среднеазиатскими поэтами.
        Глава 30
        Четвертый день уже тройка неказистых лошадок тащит лесными дорогами старый возок, с сидящей в нем одинокой женщиной. Ссутулился, дремлет на облучке холоп-возница, забаюкала его летняя марь,  - невмочь даже прикрикнуть на лошадей…
        Набегает, стелется знакомый путь. Все одно и то же: ползут мимо лохматые зеленые стены, то щедро обрызганные солнцем, то темные и смурые, как осенние тучи; нависают над дорогой цепкие лапы елей, будто хотят выхватить путника из возка и навсегда укрыть его от людей и от солнца в черной своей гущине; пролепечет что-то вдогонку печальная осина,  - хотя ветра и нет, а всегда, будто в предсмертном страхе, тихо трепещет ее листва; темными громадами толпятся по обочинам неохватные стволы сосен, да кое-где, словно напуганная девушка, выбежит из чащи березка и встанет у самой дороги, будто молит проезжего защитить ее от злых лесных великанов…
        Все одно и то же, родное и грустное… Заросла лесами святая Русь, нет им ни конца, ни краю! Но вот расступилась слева древесная рать, потеснилась,  - дала место гречишному полю; за ним - золотое жниво убранной ржи, а там снова лес и под ним деревенька. Это Байково. Еще верст десять и дома! Сын уже давно ускакал вперед,  - скучно ему плестись рядом с возком,  - теперь уж, поди, в Кашаевке. Зашевелился и возница, обругал нерадивую пристяжную, вытянул ее кнутом. Тоскливо на сердце у Анны Матвеевны. Вот похоронила отца, мать тоже совсем плоха, а там, глядишь, и ее черед… Да не больно и жалко: жизнь прожита и не так она сложи лась, как душа ждала. Истинного-то счастья был короткий миг, а слез сколько!
        Откинувшись на спинку повозки и закрыв глаза, она унеслась мыслями в далекое прошлое, стараясь воскресить его в памяти год за годом. Семнадцати лет выдали родители синеглазую певунью Аннушку за боярского сына Данилу Катаева, годившегося ей в отцы. Не любила его Аннушка,  - до венца всего раз-то и видела. Но добр и ласков оказался Данила,  - только было начала привыкать к нему, как сникла навеки его удалая головушка под татарскими саблями… А потом пришел он, ее светлый княжич, и словно бы солнце немеркнущее зажег над серою равниной ее вдовьей жизни. Счастье пришло такое, что, казалось, его не вместить, но и тогда уже чуяло Аннушкино сердце, что недолгим будет оно. Не бывать серой утице женою гордого лебедя…
        Минул год, княжич стал государем-князем, подыскали ему невесту-княжну. Но не спешил он со сватовством,  - крепко любил свою Аннушку! И кто знает, как бы дальше-то все сложилось, ежели бы не грянул внезапно гром: все потерял князь Василей злою волею татарского хана, только и успел прискакать проститься, прежде чем бежать в чужие края… В тот день догорело Аннушкино счастье в пламени его последних ласк.
        Уехал любимый и как в воду канул, так и не узнал никогда, что оставил здесь дочь… Если бы не это, едва ли она, Аннушка, долго бы прожила,  - одолела бы ее злая тоска. Но, понявши, что скоро станет матерью, вновь обрела она волю к жизни, и когда девять месяцев спустя родилась Ирина,  - в и как бы воскрес для нее навеки потерянный образ князя Василия.
        Потекли дни, полные тихой грустью и радостями материнства. Аннушка никуда не показывалась, и о рождении дочки за пределами уединенной лесной усадьбы не знал никто. О том, что будет дальше, она боялась думать, но втайне надеялась, что возвратится либо подаст о себе весть Василий Пантелеевич,  - тогда все и решится, а пока лишь надобно, чтобы случившееся не стало достоянием людской молвы. Но минуло еще два года, а желанных вестей все не было. Стали уже кругом поговаривать, что сгиб, должно быть, князь
        Василий на чужбине, только не верила Аннушка этим слухам. И не ошиблась: услыхав однажды за воротами конский топот, выглянула она в оконце и света невзвидела: у крыльца слезал с коня княжий стремянный Никита Толбугин, вместе с ним уехавший. Хотела Аннушка выбежать навстречу, да ноги сделались такие, ровно бы кто из них кости вынул… Что-то сейчас она услышит?
        Никита вошел, помолился на образа и, едва глянул вниз, сразу увидел игравшую на полу двухлетнюю Аришу. Хоть и была девочка светленькой, но лицом походила на отца, и Никита без слов все понял. Да от него и скрываться-то не было нужды,  - все равно что брат!
        Обсказав Аннушке вкоротке, что жив-здоров князь Василий и что ныне гостюет он за Каменным Поясом у белоордынского хана, который их принял ласково,  - примолк Никита. Все поглядывал на Аришу и, видать, думал - как лучше сказать то, что еще не было сказано. Наконец решился:
        -  Вот что, Анна Матвеевна… Знаю, причиню тебе боль, но правду ты знать должна, особливо теперь,  - сказал он, кивнув головой в сторону девочки.  - Оженился Василей Пантелеевич.
        -  На ком же?  - не сразу пролепетала Аннушка, едва удерживая слезы. Всегда знала она, что этим и должно кончиться, но все же удар был жесток. Никита это понял и, чтобы смягчить его, почел возможным даже слегка покривить душой, чего в ином случае никогда бы себе не позволил.
        -  На ордынской царевне, на братаничне великого хана Мубарека, государя Белой Орды. Тут, видишь, не столько любовь, сколько надобность. Сама разумеешь, сколь важно ему было породниться с татарскими ханами, дабы воротить свое княжение. И сейчас он на это крепко надеется. Вестимо, коли знал бы он про нее,  - снова кивнул Никита на Аришу,  - может, и по-иному бы поступил. Но кто мог знать-то? А теперь уже дело сделано и в обрат не повернешь, ежели и захотел бы. И дивное дело: Аннушке сразу стало легче. Хоть и потерян был для нее князь Василий, а мысль, что женился он на другой не по влечению сердца, а по горькой нужде, примиряла ее со случившимся. Она нашла в себе силы довольно спокойно расспросить Никиту обо всем, что было с ними после отъезда из Карачева, и они беседовали более часу. Наконец гость сказал, что ему пора, но, прежде чем уехать, он спросил:
        *Братанична - племянница, дочь брата. Но так же называли и дочь племянника.
        -  Ну, а ты, Анна Матвеевна, что мыслишь дальше-то делать?
        -  Не знаю, Никита Гаврилович,  - с тоской ответила Аннушка.  - Что же делать-то остается? Буду доживать свой вдовий век…
        -  Это ты зря. Теперь ты не о себе, а вот о ней должна думать,  - промолвил Никита, целуя девочку, давно уже сидевшую у него на коленях.  - Нешто возможно обречь ее на людское злословие? Да и ей самой, коли уж так все сложилось, лучше бы не знать, кто ее настоящий отец… Надобно тебе выйти замуж.
        -  Что ты, Никита Гаврилович, нешто я теперь смогу…
        -  Коли любишь ее, так сможешь,  - строго сказал Никита.  - Перемоги себя, для нее это сделай! Ужели попустишь, чтобы дочь князя Василея люди называли байстрючкой?
        -  Ой, Господи!  - со стоном вырвалось у Аннушки.
        -  Вот о том я и говорю. И помыслить такого нельзя. А выйдешь замуж, и дело крыто.
        -  Да кто меня возьмет-то теперь?
        -  Возьмут, только захоти. Ты еще вон какая красавица! И знаю я хорошего человека, который издавна по тебе томился, только, вестимо, не казал виду, ибо не хотел встревать промеж тобою и князем. Теперь я ему шепну, будто ненароком, что оженился Василей Пантелеевич на другой, и голову готов положить на плаху, коли он к тебе вскорости не посватается. И ты согласись. Еще раз говорю,  - человек он достойный и тебя ничем не попрекнет, а ей будет добрым отцом, ибо любит князя Василея, как и мы с тобой его любим.
        -  А Василей Пантелеич…  - начала было Аннушка, но слезы помешали ей говорить.
        -  Василею Пантелеичу, я покуда ни о чем не скажу, окромя того, что жива ты и здорова.  - поняв ее, промолвил Никита,  - Зачем понапрасну душу ему бередить,  - ему и так несладко… Ну, прощай, Анна Матвеевна, да хранит тебя и дочь твою Господь, и ежели будет на то Его святая воля,  - еще свидимся.
        С тем Никита уехал, а вскорости и впрямь наведался к Аннушке сын боярский Михаила Софонов, которого она и прежде знала, ибо водил он приятельство с ее покойным мужем, хотя и был лет на десять его моложе. Не прошло и трех месяцев, как они поженились, и Ирина выросла в полной уверенности, как и все вокруг, что она родная дочь Михаилы Андреевича.
        *Байстрючка - незаконнорожденная.
        Глава 31
        Спустя час после приезда домой, сидя за трапезой в кругу семьи, Аннушка выслушивала здешние новости и делилась своими. Любящий взгляд ее то и дело останавливался на лице Ирины,  - сразу заметил в нем перемену: расцвело оно какой-то новой красой и будто все изнутри светилось. Рада возвращению матери? И рада, вестимо, да это не то… Ужели приезжий боярин?
        -  Что же, значит, ныне пошел на поправку наш нечаянный гость?  - спросила она, ибо разговор шел как раз о Карач-мурзе.
        -  Слава Христу и Пресвятой Богородице, теперь поправится,  - радостно откликнулась Ирина.  - Вчерась впервые меня признал и с той самой поры все спит, а горячки ровно бы и не бывало!
        -  А что, молод боярин-то?
        -  Годов, должно, двадцать пять - двадцать шесть, маменька.
        -  Не только молод боярин,  - сказал Павел, дурашливо покосившись на сестру,  - но и так собою пригож, что, будь я девкой либо молодой вдовой, присох бы к нему навеки!
        -  Уймись, непутевый!  - огрызнулась Ирина, густо покраснев.
        «Так и есть,  - подумала Аннушка, не спускавшая с дочери глаз в продолжение этого разговора.  - Эх, лихая беда в такие-то годы вдовою остаться. И душа, и плоть своего небось просят!…»
        -  Вот оно как,  - промолвила она вслух.  - Ну, что ж, Аришенька, пойдем поглядим на хворого. Теперь и я пособлю тебе за ним ходить.
        Встав из - за стола и помолившись, они в обнимку дошли до горницы раненого и, тихонько отворив дверь, приблизились к постели.
        Карач-мурза спокойно спал, глаза его были закрыты, лицо за время болезни обросло темной бородкой. Едва взглянув на него, Аннушка почувствовала, что тугая, горячая волна хлестнула ее по сердцу и валит с ног: перед нею лежал князь Василий, точно такой, каким видела она его в последний раз, двадцать девять лет тому назад!
        «Господи, что это? Чудо или наваждение?» - успела подумать она, теряя сознание и падая на руки смертельно перепуганной Ирины.
        Маменька, светик, ну и напугала же ты меня, говорила Ирина, когда Аннушка, уложенная на лавку в соседней горнице, ее стараниями пришла наконец в себя.  - И чего это тебе вдруг примерещилось?
        -  Примерещилось? Нет, ништо…  - слабым голосом ответила Аннушка, начиная припоминать случившееся.  - Сама не знаю… Сердце зашлось, должно, растрясло меня в дороге…
        -  Пошто же ты сомлела в тот самый миг, когда на Ивана Васильевича глянула? Ровно бы его испугалась!
        -  На Ивана Васильевича? Ах, да… боярин-то наш. Так он, говоришь, Васильевич?
        -  Ну, да, нешто я тебе прежде не сказала? Иван Васильевич. Али ты его уже где встречала?
        -  Погоди, доченька, ничего покуда не спрашивай… Муторно у меня в голове. Дай в разум-то войти.
        -  Испей вот еще водицы, родная,  - протянула ей ковшик Ирина.
        -  Теплая вода,  - промолвила Аннушка, отхлебнув глоток.  - Ты бы мне кваску холодного принесла из погреба.
        -  Сейчас, маменька! А ты покуда закрой глазки и полежи тихо, ни о чем не думай!
        Едва затихли шаги Ирины, Аннушка была уже у двери в смежную горницу. Может, и впрямь померещилось? Надо было непременно взглянуть на приезжего боярина еще раз.
        С трепетом в душе, тихонько отворив дверь, она сделала два бесшумных шага вперед и снова едва не лишилась чувств: на постели лежал человек, похожий на князя Василия, как капля воды бывает похожа на другую каплю. Если бы с той поры не минуло почти три десятилетия, она поклялась бы, что это он! Но этот совсем молод… Васильевич? Господи, ужели такое возможно? А почему бы нет? Ведь он был женат!…
        Не в силах отогнать нахлынувших видений прошлого, Аннушка стояла как зачарованная, не отрывая взгляда от дорогого лица. Только раздавшиеся за спиной шаги и тихое восклицание Ирины возвратили ее мысли к действительности. Выйдя из комнаты больного и плотно притворив за собою дверь, она опустилась на лавку и с минуту сидела в задумчивости. Потом подняла глаза на дочь и промолвила:
        -  Ну, Ирина, теперь сказывай все, как на духу, ничего не тая.
        -  Да о чем сказывать-то, маменька?  - спросила Ирина, стоявшая посреди горницы, с удивлением глядя на мать.
        -  Расскажи все, с самых начал: как заявился сюда боярин, что о себе поведал и далее, день за днем, слово за словом, все, что было у вас говорено.
        -  Да ведь мы же тебе даве все обсказали! Ну, коли желаешь, повторю: приехал, значит, боярин ввечеру, попросился ночевать,  - конь у него охромел в дороге… Сказал, что едет из Москвы в Карачев, а звать его Иваном Васильевичем Снежиным. Потом стали вечерять, и батюшка уговорил его пожить у нас, доколе не завершит делов своих в городе…
        -  А не сказал он, какие у него тут дела?
        -  Говорил, что надобно ему повидать князя Святослава Титовича, да еще кой-кого в Карачеве, а после ехать в Звенигород.
        -  А за трапезой у вас о чем был разговор?
        -  О разном… Родитель много ему рассказывал о князе нашем покойном, Василее Пантелеевиче, и о всех тех делах.
        -  И что же, боярин с охотою о том слушал?
        -  Вестимо, с охотой, матушка! Еще и сам его все выспрашивал.
        -  Добро… А наутро что он стал делать?
        -  Наутро? За раннею трапезой спросил он, жив ли Семен Никитич Алтухов, и, узнавши, что жив, тотчас поехал к нему. Воротился к вечеру.
        -  Али он и прежде знавал Алтухова?
        -  Того не ведаю, маменька, он ничего не говорил.
        -  Сколько же дней он тут прожил, до того как его сохатый боднул?
        -  Дней семь либо восемь, уж, не помню точно.
        -  И что делал во все те дни?
        -  Да ничего, маменька! Раза два-три выезжал в город, а то с нами время коротал.
        -  И тебе с ним часто доводилось беседовать?
        -  Да, почитай, каждый день.
        -  Наедине?
        -  Бывало и наедине,  - помедлив, ответила Ирина и порозовела, что не укрылось от пытливого взора матери.
        -  И он о себе либо о своей жизни ничего тебе особо не говорил?
        -  Ничего, матушка!
        -  Припомни добро. Может, не прямо, а каким обиняком обмолвился он о родителях своих либо о себе самом?
        -  Нет, вроде и обиняком не говорил… Уже после, в горячке, плел он, правда, всякую диковину… Ну, да ведь в беспамятстве человек чего только не скажет!
        -  А что он говорил в беспамятстве?
        -  Да всякую гиль… То возомнил себя татарином, а то вдруг сыном князя Василея Пантелеича. Аллаха тоже поминал… Все ехать куда-то рвался… Я уж всего и не упомню!
        -  Так… Ну, теперь слушай, Ирина,  - помолчав, продолжала Аннушка, и голос ее стал суров: - Сказывай, как перед Богом: что промеж им и тобою было?
        -  Христос с тобой, матушка! Что же быть-то могло?
        -  О чем вы с ним наедине беседовали?
        -  Да о всяком… Нешто теперь все припомнишь!
        -  Был у вас о любви разговор?
        -  Да что ты, матушка, ровно на дыбе меня пытаешь?  - рассердилась наконец Ирина.  - Что я, девка на выданье либо черница? Уже и говорить с человеком нельзя!
        -  Ирина! Ты его полюбила!
        -  А хотя бы и полюбила! Кому от того худо?
        -  Безумная! Ты понимаешь ли, что говоришь?! Ведь ежели промеж вас что было,  - тебе теперь только одна дорога: в монастырь! Да и то не знаю, простит ли Господь!
        -  Царица небесная!  - испугалась Ирина, думая, что мать теряет рассудок.  - Это за то, что женат-то Иван Васильевич? Почитай, в монастырях и местов бы таким не хватило! Да и не было у нас с ним ничегошеньки, Богом тебе клянусь!
        Но Аннушку это не удовлетворило. Расстегнув ворот летника, она сняла с себя золотой нательный крестик и протянула его Ирине:
        -  Целуй на том крест! На кресте поклянись, что ничего, опричь разговоров, промеж вами не было!
        Ирина медлила, но видя, что глаза матери наполняются ужасом, а лицо постепенно белеет, она решилась:
        -  Целовала я его однажды… в тот миг, когда увидела, что Господь от него смерть отвел. Да едва ли он это и помнит… А больше ничего не было, в том спасением души моей клянусь и святой крест целую!
        -  Слава Христу и Пресвятой Деве,  - с облегчением выдалось у Аннушки.  - Не попустил, значит, Господь… Ну, теперь собирайся: поедешь погостить к сестре, в Елец. Сей же час велю закладывать возок. А невдолге, когда можно будет, сама за тобой приеду…
        -  Маменька, ужели же у тебя сердца нет?  - с отчаяньем воскликнула Ирина.  - За что ты меня отсюда гонишь?
        *Гиль - чепуха, чушь.
        **Черница - монашка.
        -  Не гоню, ласточка моя, а так надобно, нежно промолвила Аннушка, обнимая плачущую дочь.  - Когда воротишься, я тебе все расскажу, а пока уезжай и верь, я лишь доброго тебе желаю.
        -  А за ним кто же ходить-то будет? Ведь он еще как дитя беспомощный,  - сквозь рыдания вымолвила Ирина.
        -  О том не кручинься, донюшка! Я от него шагу не отойду, как мать ему буду, доколе он вовсе не поправится!
        -  И я его больше не увижу?
        -  Увидишь, коли сама захочешь, когда узнаешь всю правду. Поклянусь тебе,  - никакой помехи в том чинить не стану! И сама скажу: люби его! Только сейчас ни о чем не спрашивай, золотко, а поцелуй меня крепко-крепко… вот так! И собирайся в путь.
        Час спустя, полная недоумения, но несколько успокоенная последними словами матери, Ирина уже катила, в сопровождении Павла, по дороге в Елец.
        Глава 32
        Карач-мурза проснулся, когда уже смеркалось. Прежде всего он почувствовал, что лихорадка его оставила и что мысль работает ясно. Затем к этому присоединились сознание того, что раны почти не болят, и чувство здорового, давно не испытанного голода.
        Несколько минут он пролежал неподвижно, наслаждаясь ощущениями возвратившейся жизни, потом повернул голову и увидел сидевшую на обычном месте, неясную в сумерках, женскую фигуру. Он разом припомнил все, что произошло накануне между ним и Ириной, но ему казалось, что спал он совсем недолго, может быть, только забылся на миг, и что разговор их ждет своего продолжения.
        -  Не уходи, радость души моей, прекраснейшее из творений Божьих,  - с чувством произнес он.  - Зачем ты мне не веришь? Не думай, что моими устами говорит болезнь: я вправду сын князя Василея Пантелеевича, клянусь тебе!
        -  Я верю тебе, Иван Васильевич, и знаю, что ты говоришь правду,  - ответила женщина, наклоняясь к нему, и Карач-мурзе показалось, что он снова бредит: этот голос был ему незнаком и склонившееся над ним лицо не принадлежало Ирине, хотя и имело с нею много сходства. Может быть, это и была Ирина, но внезапно постаревшая на двадцать лет.
        -  Кто ты?  - почти с ужасом спросил он.
        -  Я мать Ирины.
        -  Прости меня… ханум. Я не знал…
        -  Зови меня Анной Матвеевной. Я сегодня приехала и уже знаю все о тебе.
        -  Теперь, когда ты услышала то, что я сказал, думая, что рядом со мной сидит другая женщина, ты и в самом деле знаешь все,  - не сразу ответил Карач-мурза.
        -  Я знала и прежде, нежели ты сказал.
        -  Когда могла ты узнать?
        -  Я помню, каким был князь Василей Пантелеевич тридцать годов тому назад. И, едва на тебя глянув, догадалась, что ты его сын. А остальное мне сказала Ирина.
        -  А где… Ирина?
        -  Она уехала.
        -  Как уехала?  - заволновался Карач-мурза.  - Куда уехала?
        -  К сестре своей, в город Елец.
        -  И она уехала сама, со мною даже не простившись?
        -  Нет, не сама… Я отослала ее.
        -  А, понимаю… Для тебя я поганый татарин!  - возбужденно заговорил Карач-мурза.  - Но зачем я буду молчать перед тобой о том, что ты уже знаешь? Я люблю Ирину, и она меня любит! Я приму веру своих отцов, вашу веру, и женюсь на ней, если только ты не думаешь, что сын князя Карачев-ского и внук великого хана Белой Орды плох для твоей дочери!
        -  Вестимо, я такого не думаю. Но ты не можешь жениться на ней, хотя бы и принял православную веру.
        -  Почто так?
        -  Иван Васильевич! Светик ты мой ясный! Верь мне, я, как сына родного, тебя люблю, и скоро ты узнаешь почему. И лишь доброго хочу и тебе, и Ирине,  - у меня у самой сердце кровью исходит! Но давай завтра о том побеседуем. Ныне ты слаб еще, а то, что услышишь, тебя растревожит…
        -  Сегодня говори! Ведь это стократ хуже,  - ожидать До завтра!
        -  Ну, хорошо, будь по-твоему… Ты не можешь жениться Ирине потому… что она сестра твоя.
        -  Бисмаллах! Что говоришь ты, женщина? Ты смеешься надо мной!
        -  Не смеюсь… Она дочь родного отца твоего, князя Василия. А как это случилось, слушай…
        И Аннушка без утайки рассказала ему всю свою историю. Карач-мурза выслушал ее с величайшим вниманием, не прерывая и не обнаруживая особого удивления. Будучи по воспитанию ордынцем,  - вопросы семейных отношений он, естественно, рассматривал с точки зрения мусульманина, а потому все услышанное,  - хотя и было для него неожиданным,  - легко укладывалось в рамки привычных представлений. И он не понимал - что, собственно, так волнует Аннушку и почему она даже как будто стыдится перед ним за свою былую близость с его отцом?
        По обычаям Орды, любая женщина, даже рабыня, сделавшись матерью, тем самым обращалась в законную жену отца своего ребенка, кем бы он ни был и совершенно независимо от того - есть ли у него другие жены. Таким образом, узаконивалось и положение новорожденного. И потому, в глазах Карач-мурзы, Аннушка являлась такою же женой князя Василия, какою была его собственная мать, а Ирина - таким же законным его ребенком, каким был и он сам. Да, она оказалась его сестрой, но сестрой по отцу, а в Орде это было далеко не то же самое, что сестра со стороны матери.
        Татарские законы разрешали браки между людьми всех степеней родства, за исключением трех: нельзя было жениться на своей матери, на своей дочери и на сестре от общей матери. Но взять в жены мачеху, тетку, племянницу или сестру - дочь своего отца от другой женщины, можно было совершенно свободно. Такие браки даже поощрялись, ибо они сохраняли от разделения семью и ее имущество.
        И в силу такого положения то, что в глазах Аннушки и всего христианского мира являлось непреодолимым препятствием к его женитьбе на Ирине, самому Карач-мурзе казалось только лишним к тому основанием. Но увидев, в какой ужас пришла Аннушка при его попытке все это ей разъяснить,  - он сокрушенно умолк, поняв, что Ирина, как женщина, для него безнадежно потеряна, и прежде всего потому, что она сама, конечно, смотрит на это так же, как и ее мать.
        Когда Аннушка ушла, Карач-мурза долго лежал неподвижно и думал. Ему было нестерпимо тяжело и досадно, что не все люди живут по одним и тем же законам, что они, созданные одним и тем же Богом, толкуют Его волю по-разному, воздвигая между собой множество ненужных, мешающих жить перегородок и окружая себя условностями, которые делают их друг для друга чужими и «погаными»…
        Но сквозь боль и горечь утраты, из глубины его души, уже созревающей для восприятия христианства, постепенно рождалось и крепло сознание того, что в области семьи и род ственных отношений русские обычаи возвышенней и правильней татарских, а потому следует отнестись к ним с уважением и покориться судьбе.
        И он покорился. Это оказалось не столь трудным, как сам он думал вначале, ибо любовь его к Ирине не успела достаточно созреть и оформиться, и теперь, особенно в ее отсутствие, она легко переплавлялась в братское чувство.
        На следующее утро он коротко сказал Аннушке, что все ею говоренное и сделанное накануне он считает правильным и что с этого дня будет думать об Ирине только как о любимой сестре. И после этого каких-либо разговоров о ней старательно избегал.
        С Аннушкой, несмотря на то что она ухаживала за ним с заботливостью родной матери, у него не сложилось простых и задушевных отношений, хотя оба этого искренне хотели. Но необычность положения, заставившего их при первой же встрече обнажить друг перед другом самые сокровенные тайники души, создавала неловкость и натянутость, которую трудно было преодолеть! И Карач-мурзу явно тяготили последние дни, проведенные им в усадьбе Софоновых.
        После отъезда Ирины он пробыл в Кашаевке еще дней десять и едва почувствовал, что в состоянии сесть на коня,  - уехал, сердечно простившись с хозяевами.
        Несколько месяцев спустя они имели случай убедиться, что он их не забыл: однажды, под вечер, в открытые ворота усадьбы два татарина вогнали десяток превосходных коней. Заслышав во дворе топот и крики, все семейство Софоновых в полном изумлении высыпало на крыльцо, как раз в тот момент, когда возле него спешивался Илья, стремянный боярина Снежина.
        Поклонившись в пояс, он поведал, что господин его шлет сыну боярскому Михаиле Андреевичу Софонову и всем домочадцам его низкий поклон, спрашивает о здоровье и в память дружбы и оказанного ему здесь гостеприимства просит принять этих коней.
        -  Благодари боярина за память и ласку,  - ответил растерявшийся Софонов,  - но такого дара я принять не могу ведь этим коням цены нет! Воля твоя,  - одного возьму, чтобы было обиды, а прочих гони в обрат!
        -  Мой господин человек богатый,  - промолвил посланный,  - у него таких лошадей целые табуны. Он тебя от чистого сердца почтить хочет, и ты его крепко обидишь своим отказом.
        -  Не могу принять! Что я - разбойник али совести у меня нет?
        -  Жаль, что не можешь,  - невозмутимо сказал Илья.  - Коли так, пропадут ни за что хорошие кони.
        -  Пошто им пропадать?
        -  Боярин мне велел, ежели ты их взять не схочешь, в обрат не гнать, а пустить на волю, тут же, близ твоего жилья.
        -  И ты такое исполнишь?!
        -  Вестимо, исполню! Мне что господином моим приказано, то свято, и гневить его я нипочем не стану.
        -  Вот задача! Ну, что тут станешь делать? Не пропадать же и впрямь таким лошадям! Ладно, да простит мне Господь,  - беру их, но только я теперь Ивану Васильевичу на всю жизнь должник. Кланяйся ему земно, и да будет к нему вовеки милостив Христос! Здоров ли он и где ныне находится?
        -  Благодарение Богу, боярин здоров и ныне в Орде покупает лошадей. Оттеля он и этих тебе прислал.
        -  И жена, и детки его здоровы?
        -  Господь их хранит, боярин.
        -  А на словах что еще велел он передать?
        -  Велел сказать, что всех вас вспоминает часто и имеет надежду еще когда-нибудь свидеться.
        -  А еще что?
        -  Еще наказывал он тебе довести, госпожа,  - ответил Илья, обращаясь к Ирине,  - что николи не забудет, как ты его, раненного, выходила, и просит тебя принять вот это, как приняла бы ты от родного брата.  - С этими словами он протянул радостно взволнованной Ирине небольшую сафьяновую коробочку, в которой оказался золотой перстень с крупным голубым бриллиантом.
        Целый вечер ломал Михаила Андреевич голову, думая, чем бы отблагодарить боярина Снежина за его царские дары, и наконец решил послать ему в подарок единственную свою драгоценность,  - оправленную золотом саблю, унаследованную от отца. Но когда, начистив ее как следует, утром он отправился искать боярского стремянного, оказалось, что того уже и след простыл.
        Ирина была предусмотрительней. Еще с вечера, отыскав Илью у коновязи, она ему сказала:
        -  Передай князю своему низкий от меня поклон и скажи ему, что с перстнем, им присланным, доколе жива буду, не расстанусь. А ему дай вот это,  - добавила она, снимая с себя золотой нательный крестик,  - скажи, что то от сестры и что молитва ее с ним повсюду.
        Глава 33
        Не отъехав от Кашаевки и десяти верст, Карач-мурза понял, что пустился в путь слишком рано: он был еще очень слаб.
        Вначале он этого почти не ощущал и даже довольно долго вел коня рысью; но уже к полудню острые боли в груди и внезапные приступы головокружения едва позволяли ему удерживаться в седле.
        Дорога шла безлюдной местностью, и полуденный привал сделали прямо в лесу, на берегу небольшого ручья. Видя, в каком состоянии находится боярин, встревоженный Макар предложил съездить на поиски какого-нибудь села, где можно было бы раздобыть повозку и на ней отвезти его обратно в Ка-шаевку. Но Карач-мурза о возвращении не хотел и слышать. Отлежавшись на прохладной траве и подкрепившись едой, часа через два он почувствовал себя гораздо лучше и снова смог сесть на коня.
        Превозмогая слабость и жестокую боль в едва зарубцевавшихся ранах, он продержался в седле до захода солнца, но без посторонней помощи уже не смог сойти на землю, когда, заметив в стороне от дороги одинокую избушку, приютившуюся в гуще деревьев, путники подъехали к ней и попросили ночлега.
        Хозяин избы,  - высокий старик с белою бородой по пояс,  - несмотря на глубокую старость, еще был крепок и подвижен. Молча поглядев на то, как слуги снимали с седла боярина, а потом, уложив его в избе на лавку, расстегнули кафтан, намереваясь перевязывать раны, он выступил вперед:
        -  А ну, ребята, дайте-кось мне поглядеть. В таких делах я, пожалуй, поболе вашего смыслю.
        Внимательно осмотрев больного и не задав ему ни одного вопроса, он присел сбоку на лавку и промолвил: Да… Сохатый добре над тобою поработал, боярин, ехать тебе далее нипочем нельзя: вишь, раны-то снова понабрякли, а одна и вовсе открылась! Лежать бы тебе с этим седмицы две, ну да счастье твое, что сюда заехал. Я тебя в три дня на ноги поставлю. А уж тогда смело скачи в Звенигород.
        -  Отколе ты знаешь, что еду я в Звенигород?  - удивился Карач-мурза.
        -  Я много чего знаю, боярин,  - уклончиво ответил старик.  - Проживешь с мое, может, и ты столько знать будешь.
        -  А сколько же ты прожил?
        -  Годы мои у Отца небесного записаны. А только князя Мстислава Михайловича я хорошо помню.
        -  Мстислава Михайловича! Так тебе уже годов девяносто!
        -  Нет, боярин, как бы за сто не перевалило. Когда преставился князь Мстислав, я уже отцом семейства был.
        -  А как звать тебя, дедушка?
        -  Люди зовут Ипатом.
        За этими разговорами старик уже приступил к лечению. Достав с полки березовый туесок с темно-зеленой мазью, он толстым слоем наложил ее на раны, что-то пришептывая, перевязал их, а затем, заварив в воде какие-то травы, напоил больного этим отваром. Питье было невероятно горьким, но оказало почти мгновенное действие: боль в ранах исчезла, слабость уступила место бездумно-блаженной легкости. И несколько минут спустя Карач-мурза уже крепко спал.
        Проснулся он на следующий день лишь к полудню и, чувствуя себя значительно окрепшим, хотел было встать, но старик Ипат этому решительно воспротивился.
        -  Э, нет, боярин,  - сказал он,  - коли хочешь вовсе оздороветь и доехать, куды тебе надобно, лежи три дня, как было говорено. Инако я за твою жизнь не ответчик: не отъедешь отселева и пяти верст, как все раны полопаются. Мое лечение таково, что ежели не довести его до конца,  - от него только пуще расхвораешься.
        Подождав, пока раненый пополдничает зажаренным на вертеле тетеревом, которого застрелил из лука Илья,  - старик дал ему выпить вчерашнего отвара, после чего Карач-мурза, как и накануне, тотчас заснул и спал до вечера, когда все это повторилось снова. И так продолжалось еще два дня: больной просыпался только для того, чтобы поесть, а потом, выпив ковшик горького зелья, вновь погружался в сон. С каждым новым пробуждением он чувствовал себя все лучше, и наконец, на третий день, после ужина Ипат больше не дал ему своего снотворного питья, а, осмотрев его раны, удовлетворенно промолвил:
        *Мстислав Михайлович - первый князь Карачевский и Козельский,  - сын св. Михаила Всеволодовича, великого князя Черниговского, прадед Карач-мурзы. Он умер в конце восьмидесятых или в начале девяностых годов тринадцатого столетия.
        -  Ну, вот, княже, теперь ты здоров, ровно бы тебя сохатый и вовсе не бодал. И завтра можешь смело пускаться в путь: доедешь без помехи не то что до Звенигорода, а хоть до самой Орды.
        Карач-мурза посмотрел на старика с нескрываемым удивлением. В избе они находились одни,  - Илья и Макар предпочитали спать на свежем воздухе, благо время стояло сухое и теплое.
        -  Почто ты назвал меня князем?  - спросил он.
        -  Зову, как тебя по рождению твоему и по сану звать положено.
        -  Отколе ты это знаешь?
        -  Да ведь не за зря же меня все окрест колдуном почитают,  - усмехнулся Ипат.  - Хотя для этого случая колдовства и не надобно: я тебя враз признал,  - больно уж похож ты на родителя своего покойного, на князя Василея Пантелеевича.
        -  А ты его так близко знавал, что доселе помнишь?
        -  Я кого раз увидел, того вовек не забуду, княже. А родителя твоего и весь род ваш знаю я добре. Еще деда твоего, князя великого Пантелея Мстиславича, врачевал я от хвори, вот как ноне тебя.
        -  А отколе знаешь, что путь мой отсюда в Звенигород, а после в Орду?  - помолчав, спросил Карач-мурза.
        -  Иному бы сказал, что мне духи открыли, ну, а тебя морочить не стану: ведь раны-то твои леча, видел я, что креста у тебя на шее нету,  - стало быть, ты не русской веры. Да так оно и быть должно: князь Василей-то отселе утек в Белую Орду и в обрат не воротился. Значит, коли есть у него сын,  - там ему было и родиться.
        -  Ну, а Звенигород?
        -  И тут колдуном быть не нужно, а только лишь иметь разум: не зря же ты из Орды в наши края приехал. Ну, а теперь, к примеру, был бы я на твоем месте,  - с чего бы тут начал? Вестимо, допрежь всего, стал бы искать грамоту, украденную у твоего родителя, в коей сказано о твоем праве на княжение в Карачеве. А где же ей быть, той грамоте, коли не Звенигороде?
        -  Да отколе ты знаешь о той грамоте и о том, что она Звенигороде?!  - воскликнул Карач-мурза, пораженный стройностью рассуждений и прозорливостью старца.
        -  Вот этого я тебе не открою, хотя и тут колдовства никакого нету.
        -  Коли ты все знаешь, скажи: сыщу ли я ту грамоту и будет ли мне от того какая польза?
        -  Могу и это сказать… Только здесь уже не обойтись без того, что люди зовут колдовством,  - промолвил Ипат.  - Ох не люблю я этого,  - не легко оно мне дается,  - ну, да для тебя сделаю, ибо пред тобою в долгу: согрешил против родителя твоего… Знал я тогда, что вороги супротив него затевают, да, побоявшись их мести, о том не упредил. А он был со мною ласков и щедр… Ну, что же, коли хочешь знать, иди за мною.
        С этими словами старик взял с полки свернутый кусок белого полотна, а из угла - стоявший там заступ и вышел из избы. Карач-мурза, с легкой жутью в душе, последовал за ним.
        Молча пройдя шагов триста по узкой лесной тропинке, они вышли на небольшую круглую поляну, залитую лунным светом. Здесь старик, передав своему спутнику заступ, опустился на колени, скрестил руки на груди и наклонил голову так, что борода его почти касалась земли. Так он простоял недвижно несколько минут, что-то тихо бормоча. Потом внезапно, весь содрогнувшись, пал на землю, распростершись ниц и раскинув крестом руки. И в этот миг не сводившему с него глаз Карач-мурзе показалось, что вокруг неподвижно лежащего перед ним тела из почвы струится мягкое голубоватое сияние. В суеверном трепете он закрыл глаза, шепча про себя молитву, а когда минуту спустя снова их открыл - странного света уже не увидел. «Наверное, то ветерок пошевелил вокруг старика траву, посеребренную лунными лучами, а мне невесть что померещилось»,  - подумал он, не без усилия овладев собой.
        Ипат между тем снова встал на колени и, расстелив перед собою принесенный полотняный платок, тихо сказал, не оборачиваясь:
        -  Теперь копни вот здесь, сбоку и кинь землю на плат! Да крепко думай о том, что желаешь узнать.
        Карач-мурза повиновался: нажав ногою на заступ, он вы вернул порядочный ком рыхлой земли и бросил его на разостланный белый холст. Старик тотчас склонился лицом к беспорядочно рассыпавшейся груде, пытливо вглядываясь в ее причудливые очертания.
        -  Вижу тую грамоту, через минуту глухо и отрывочно заговорил он.  - Цела она. Хоть ноне ты ее в Звенигороде и не сыщешь, а будет она в твоих руках… Только не скоро пойдет она тебе впрок… Труден и долог твой путь… И не так судьба твоя сложится, как ноне тебе гребтится. Вижу много битв и много крови… Вот делишь ты ложе и власть с прекрасной царицей, а вот в почете и славе стоишь у самого престола могучего и грозного царя… но сокрушит того царя и царство его другой, гораздо великий и грозный. И ты все потеряешь. Вижу,  - скачешь ты один по степи, и волосы твои и борода белы… Сюды скачешь… Здесь доживешь свои годы и ляжешь в землю отцов. Тому верь, ибо так будет!
        «А может, и не так,  - недоверчиво подумал Карач-мурза.  - Где эти великие цари теперь, когда все, что завоевал и соединил Чингис, разваливается, как эта кучка земли? И коли впрямь знает старик грядущее,  - было бы ему открыто и минувшее, а он небось и словом о нем не обмолвился!» И в памяти Карач-мурзы в этот миг встала Ирина.
        Ипат как будто подслушал его мысли. Взяв платок за углы, он сильно встряхнул его и вновь склонился лицом к таинственной земляной россыпи, принявшей теперь совершенно иные очертания.
        -  А чтобы не было у тебя сумнений,  - промолвил он,  - теперь скажу тебе, что невдавне было… Вот лежишь ты, почти без жизни, на постеле, и женщина младая целует твое лицо… вот подняла она голову… сероглаза и собой хороша, как заря утренняя… пожди… сейчас скажу тебе, кто она…
        -  Не надо, старик, довольно!  - почти в ужасе вскрикнул Карач-мурза.  - Верю тебе во всем! Открой мне только - кто дал тебе умение видеть минувшее и грядущее? Ты ни разу не осенил себя крестом, не помянул имени Бога либо Аллаха! В избе твоей я не видел ни икон, ни языческих кумиров… Ужели сила твоя от дьявола?
        -  От дьявола у человека не сила, а слабость,  - ответил Ипат.  - Источник же силы и мудрости есть Отец небесный, единый для всего живущего. Истинного имени его не дано знать никому из смертных,  - ибо не может человеческий разум вместить высшей мудрости,  - а потому в разные времена и у разных народов называют его по-разному. И не нужны тому Отцу нашему ни храмы, ни попы, ни иконы, ни выдуманные людьми обряды. Помолись ему, глядя на небо, как апостолы изливались; не по-книжному помолись, а теми простыми словами, что сами просятся у тебя из сердца, и он услышит! А благодать его в Матери-земле,  - от нее идет к человеку сила, ибо она породила все живущее, в ней же упокоится всякое дыхание. Коли ты чист душою и телом, не оскверняешь собою Мать свою, а с любовью и верою у нее просишь,  - она даст тебе по любви и по вере твоей: чем крепче любовь и вера, больше даст, и нет пределов ее щедрости! Ей же, ко груди припав, исповедуйся во грехах своих, а не попам, кои и сами живут в грехе. Вот теперь и разумей,
отколе идет моя сила. Ну, пойдем, одначе,  - усталым голосом добавил он, стряхивая с платка землю и поднимаясь на ноги.  - Место это свято, и тут тебе долго оставаться негоже.
        * Здесь устами Ипата высказаны основные положения секты так называемых стригольников, возникшей на Руси в четырнадцатом столетии и положившей начало многим позднейшим сектам.
        И Карач-мурза, не переставая дивиться тому, что он в этот вечер увидел и услышал, молча последовал за старцем в избу, а наутро, совершенно окрепший и бодрый, пустился в дальнейший путь.
        Глава 34
        Весь следующий день Карач-мурза находился под впечатлением событий минувшей ночи, и в особенности - последних слов колдуна. А в том, что Ипат колдун, у него не оставалось никаких сомнений.
        «Отец небесный,  - это, вестимо, так и есть,  - размышлял он в пути, бросив поводья на шею лошади и предоставляя ей плестись шажком.  - Почти все люди верят, что Бог един и что Он живет на небе. Но Мать-земля? Он говорит, что она дает человеку силу и мудрость… В это хорошо верить тому, кто обрабатывает землю и живет ее дарами… Вот как он: сто лет любил ее и лелеял и теперь она открывает ему тайны прошедшего и будущего. Открывает, или он только так думает? В Ургенче я знал одного китайского мудреца, который, глядя в стеклянный шарик, мог увидеть то же, что этот колдун видит в кучке земли. Но он не молился стеклу и не думал, что от стекла зависит его умение проникать в тайны времени. Может быть, Ипат только считает землю источником той силы, которую за долгую жизнь приобрел его собственный разум? Но если земля и вправду таит в себе такую силу,  - чего можем ожидать от нее мы, князья и воины, постоянно заливающие ее кровью? Нам лучше не верить в это, иначе страшно будет даже ходить по земле! Наверное, она
нас еще терпит потому, что мы тоже ее любим и часто поливаем не только чужой, но и своею кровью…»
        Карач-мурза все же был почти уверен в том, что старик действительно видел его будущее и что все случится именно так, как он предсказал, а потому вначале хотел даже отказаться от поездки в Звенигород: зачем терять время и вступать в неприятный разговор со звенигородским князем, если грамоты Мстислава Михаиловича он все равно теперь не получит. Не лучше ли подождать, лучше ли подождать, пока эта грамота сама попадет к нему в руки, как сказал колдун? Но, подумав немного, он все-таки решил ехать: если князь Федор Андреевич отдаст ему грамоту, будет ясно, что старик его попросту морочил; если не отдаст,  - меньше сомнений останется в том, что и другим его предсказаниям надо верить.
        Он пытался обдумать заранее, что и как скажет князю Федору, но в конце концов решил, что это будет видно, когда они встретятся, в зависимости от того приема, который будет ему оказан. О Федоре Андреевиче все отзывались с уважением, так же был склонен отнестись к нему и сам Карач-мурза, а потому все, что хоть отдаленно походило на обман, казалось ему тут недопустимым. На последнем ночлеге боярин Снежин перестал существовать, и во двор Звенигородского князя Карач-мурза въехал в своем обычном татарском одеянии, сопровождаемый нукером, везшим его бунчук.
        Когда дворецкий доложил, что приехал неизвестный татарский князь и просит свидания с ним,  - Федор Андреевич недовольно поморщился. Как почти все русские люди, он терпеть не мог татар, а князь, от Орды теперь независимый,  - мог позволить себе роскошь не скрывать этого. Однако треххвостый бунчук говорил о столь высоком положении посетителя, что он все же счел нужным самолично выйти на крыльцо, встретить гостя.
        Князь Федор был богатырского роста и сложения мужчина, лет пятидесяти. Но в его белокурых волосах седина не была приметна, а бороду он брил и потому казался много моложе своих лет. Лицо его было приятно и было бы даже красиво, если бы не переломанный нос, слегка покривившийся вправо. Заметив эту особенность, Карач-мурза тотчас вспомнил рассказ Софонова, и ему стало смешно: работа Никиты!
        На Федора Андреевича гость произвел благоприятное впечатление. Он вовсе был непохож на татарина, и князю показалось, что они где-то уже встречались. А потому неприветливое выражение почти полностью сбежало с его лица, когда он промолвил:
        -  Будь здрав и благополучен, царевич! И не обессудь: с Ордою мы ныне, благодарение Господу, делов имеем мало, потому не знаю я по-татарски. Но ежели ты нашей речи не разумеешь, велю кликнуть толмача.
        -  В том нет нужды, князь. Я разумею и говорю по-русски.
        -  И как еще говоришь! Ровно бы на Руси всю жизнь прожил. И вот, ей-Богу, и голос твой, и лицо будто бы мне знакомы. Как звать-величать твою-то милость?
        -  В Орде зовут меня Карач-мурзой-огланом. Но есть у меня и другое имя, которое скажу тебе с глазу на глаз, ежели найдется у тебя время и охота меня выслушать. Надолго я тебя не задержу.
        -  Хотя бы и надолго, милости прошу! Доброму гостю я всегда рад, отколе бы он ни приехал,  - промолвил Федор Андреевич, с легким поклоном пропуская посетителя в хоромы.
        -  Федор Андреевич,  - сказал Карач-мурза, когда в приемной горнице Звенигородского князя они уселись на скамьи, по бокам стола, крытого расшитой малиновой скатертью,  - не в моем обычае лукавить и ходить окольными путями, да и о тебе слыхал я от людей то же. А потому скажу сразу и напрямик: я сын родича твоего, покойного князя Карачевского, Василея Пантелеевича.
        -  Сын Василея Пантелеича, убивца моего отца!  - вскричал пораженный князь Федор.  - Так вот отколе мне твое обличье знакомо! И ты не побоялся сюда приехать?
        -  Видишь, не побоялся, ибо совесть моя чиста. И мыслю я так: отцы наши давно мертвы и их уже Бог рассудил. Мы же им не судьи и за них друг перед другом не ответчики. А коли ты мыслишь инако,  - я в твоей власти: приехал один и неоружный.
        -  Что же, в том твоя правда,  - не сразу ответил Федор Андреевич,  - за грехи отцов негоже вымещать на детях. Я зла против тебя не имею и доверия твоего не обману: с миром приехал, с миром и уедешь. Но тоже скажу напрямик: и радости особой от встречи нашей во мне нет.
        -  Я тебя понимаю, князь,  - промолвил Карач-мурза, поднимаясь с места,  - а потому…
        -  Да нет, ты погоди… Скажи хоть о себе,  - все же ты мне племянник… Ты что же - русский или татарин?
        -  Я на то ответить и себе еще не сумел. Родитель мой женился на ордынской царевне и погиб от воровской стрелы, когда мне и году не было. Мой дед - татарин, великий хан Чимтай, меня воспитал и дал улус. Но был у меня и иной наставник,  - друг моего отца покойного, Никита Толбугин, который не дал мне забыть, что я сын русского князя,  - продолжал Карач-мурза, едва удержавшись от улыбки, когда князь Федор засопел, как медведь, услышав имя Никиты,  - ныне зовет меня на службу князь великий Дмитрей Иванович, и, быть может, уже недалек тот день, когда перееду я в Москву. Орда вскормила, но Русь моему сердцу ближе.
        -  Так… Ну, а ко мне ты почто пожаловал?
        -  Ты, должно быть, слыхал, Федор Андреевич, о духовной грамоте прадеда моего, а твоего деда, князя Мстислава Михайловича?
        -  Вестимо, слыхал. Ну и что?
        -  Я приехал спросить: не у тебя ли эта грамота?
        -  А зачем она тебе снадобилась?
        -  Ты знаешь: хранилась она в моем роду, как в старшем, и ныне по праву принадлежит мне, потому и ищу ее. Что в ней написано, тебе, чай, ведомо. У тебя она ничего не отымает и ничего тебе не дает: твой род как володел Звенигородом, так и остается им володеть.
        -  Нет у меня той грамоты,  - после довольно долгого молчания сказал князь Федор.  - А и была бы, все одно я бы тебе ее не отдал… Святослава Титовича я сам не люблю: пакостный и подлый он человек. Но не хочу и того, чтобы сызнова начались тут усобицы. С тою грамотой наведешь ты сюда своих татар либо Москву и зальешь наши земли кровью. Я такому не пособник.
        -  Я и в мыслях того не имею!
        -  Хотя и так. Сказано тебе: нет у меня той грамоты.
        -  Коли нет, говорить не о чем. Оставайся здоров, княже!
        -  Будь здоров и ты,  - холодно ответил Федор Андреевич, вставая, чтобы проводить гостя.  - Да ежели ты вправду собрался служить князю великому Дмитрею Ивановичу,  - поспешай, ныне самое время: утресь прискакал гонец с вестью, что московская рать пошла на Тверь.
        Часть 3
        Глава 35
        Весь долгий путь от Звенигорода до Сарая-Берке Карач-мурза провел в глубоких размышлениях. Из памяти его не выходили слова старика Алтухова, обращенные к нему: «Да в сердце-то своем ты кто - русский или татарин?» И он чувствовал, что правильный и честный ответ на этот вопрос нужен прежде всего ему самому. Но нелегко было найти этот ответ!
        В мыслях его беспорядочно вихрилось множество впечатлений, полученных от поездки на Русь, проплывали картины виденного, возникали образы людей, с которыми столкнула его судьба. Вспоминались полные удивительных откровений беседы с митрополитом Алексеем, разговоры с князем Дмитрием и с его соперником, князем Тверским, рассказы старика Софонова о далеком прошлом и все то новое и неожиданное, что он узнал и услышал.
        Закрывая глаза, он как наяву видел перед собой бревенчатые стены Карачева, бывшие когда-то оплотом власти и силы его отца, а ныне вынужденные охранять покой и безопасность подлого врага и от времени ставшие черными, как душа их нового хозяина… Но еще чаще память уносила его в Кашаевку, а сердце, тайком от разума, бережно хранило каждое слово, каждую улыбку Ирины… Разве не оказалась она его родной сестрой? Разве ее мать и отчим, тридцать лет живущие воспоминаниями об его отце, или слепой воевода Алтухов,  - заплакавший от радости, когда узнал, что перед ним стоит сын князя Василия,  - могут быть для него чужими людьми, гяурами?! Тысячу раз нет! А если так,  - ответ найден: он русский! Он не Карач-мурза, как его почему-то назвали, а князь Иван Васильевич Карачевский. И под действием таких доводов он не раз бывал близок к тому, чтобы повернуть своего коня в сторону Москвы.
        Но сейчас же в мыслях вставали новые видения и лица: мать, жена, сыновья… «Должно быть, дети уже подросли,  - c нежностью думал он.  - Когда я уезжал из Ургенча, Рустем только начинал ходить, а теперь, поди, на коне скачет… Надо бы повидать их, давно дома не был». И эти образы не исчезали, настойчиво защищая свое законное право на место в его сердце и как бы спрашивая г упреком: «А мы как же? А мы для тебя кто: чужие? Поганые?!» И, понурившись под тяжестью этих противоречий, Карач-мурза продолжал свой путь в Орду.
        В конце концов он пришел к решению, которое, хотя и не разрешало роковой вопрос во всей его сложности,  - должно было послужить проверкой его чувств и приблизить к выходу из тупика: сделав хану Азизу-ходже доклад об исходе возложенного на него поручения, он отпросится в Ургенч, для свидания с семьей, а там поживет и подумает. И если почувствует, что даже в кругу родных и друзей сердце продолжает звать его на Русь,  - заберет жену и детей и отправится в Москву, на службу к князю Дмитрию Ивановичу.
        Однако неожиданные и грозные события в Орде не позволили Карач-мурзе осуществить это намерение: доехав до Волги, он узнал, что несколько дней тому назад великий хан Азиз-ходжа был убит в очередной усобице и что на его месте сидит теперь хан Джанибек Второй, из золотоордынской династии', которому передались все темники Азиза, за исключением трех или четырех, ушедших со своими туменами в далекие степные кочевья.
        Услышав об этом, Карач-мурза призадумался. Хана Джанибека он совершенно не знал, как белоордынский царевич - ничего хорошего от него ожидать не мог и служить ему не собирался. Но что же делать? Ехать в Сыгнак, к Урус-хану, находившемуся в острой вражде со всей его ближайшей родней, тоже было рискованно и неприятно. Возвратиться в Москву или отправиться в Хорезм, к семье, бросив на произвол судьбы своих людей и боевых товарищей, быть может находящихся сейчас в беде и ждущих его?  - Так может поступить лишь жалкий трус, недостойный звания воина!
        Самым правильным казалось ему удалиться к себе в улус по примеру многих удельных ханов, не подчиняясь пока никому ожидать установления в Орде твердой и прочной власти.
        Но прежде того следовало выяснить судьбу своего тумена, который, уезжая на Русь, он передал старшему из тысячников, Кинбаю. Не предвидя таких событий, Карач-мурза но дал ему никаких особых указаний на этот случай, но он но сомневался в том, что умный и преданный ему старик не польстился на подкуп и добровольно на службе у чужого хана не остался. Но кто знает,  - может быть, его к тому принудили силой или даже убили?
        *Джанибек Второй был внуком Джанибека Первого, видимо сыном Науруза.
        Надо было все это узнать как можно скорее и, в зависимости от полученных сведений, принять то или иное решение. И Карач-мурза, больше не раздумывая, направился к ханской столице.
        Из предосторожности он въехал в город в самый людный час, смешавшись с толпой торговцев и ремесленников, спешивших на базар, и остановился в скромной чайхане довольно отдаленного от центра квартала, где его никто не знал. Здесь все открыто судачили о случившемся, но о судьбе отдельных туменов никто ничего не знал, а потому, едва начало смеркаться, Илья отправился на разведку, к тому дому, который Карач-мурза занимал до отъезда,  - рассчитывая найти там кого-либо из своих воинов или слуг.
        Не прошло и часа, как он возвратился в сопровождении молодого, коренастого и белозубого татарина, который радостно приветствовал своего князя низким поклоном. Это был Рагим, сын тысячника Кинбая, хорошо известный Карач-мурзе и служивший десятником в его тумене.
        -  Я рад тебя видеть, Рагим,  - промолвил Карач-мурза в ответ на приветствие воина.  - Надеюсь, что твой почтенный отец находится в добром здоровье и что ты принес от него вести, которых я жду?
        -  Мой отец, благодарение великому Пророку, здоров и, как всегда, предан тебе, пресветлый оглан. Призывая на тебя щедрые милости Аллаха, он повелел мне, с десятком воинов, ожидать здесь твоего приезда и передать тебе его новости.
        -  Говори!
        -  Когда нечестивый хан Джанибек, да поразит его Аллах крымской болезнью, подступил к городу со своим войском, подкупленные им темники сразу убили великого хана Азиза-ходжу и приняли Джанибека как своего повелителя. Только лишь ак-ордынские ханы, родственники Азиза-ходжи, ничего не знали о готовящейся измене. Один из них, благородный Булгай-оглан, находившийся при особе великого хана, пал вместе с ним под мечами убийц. Другие были в степи, при своих туменах. Новый хан сразу послал к ним гонцов, обещая всем свою милость, если они добровольно перейдут к ному на службу. Но никто из них не поверил этой золотоордынской собаке: Ильбани-хан и Алахан отвели свои тумены к низовьям реки Джаика, Хаджи-Черкес откочевал на юг, а хан Айбек, младший брат Азиза-ходжи, пошел к Тоболу. При нем находится и хатунь Тулюбек-ханум, которая чудом избежала участи своего пресветлого супруга и с помощью Аллаха сумела бежать из города…
        * Крымской болезнью называли тогда проказу.
        -  Ну, а наш тумен?  - нетерпеливо перебил Карач-мурза.
        -  Наш тумен кочевал в степи, в шести фарсахах от Сарая. К моему отцу тоже прискакал гонец от Джанибека, обещая ему щедрую награду, если он присягнет новому хану. Но отец сказал, что начальствует над туменом временно и будет ожидать твоего приезда и твоих приказаний. Он сделал вид, что останется на том же месте, но едва уехал гонец,  - поднял тумен и ушел вместе с Айбек-ханом, кочевавшим поблизости.
        -  Куда же они пошли?
        -  До реки Миаса они решили, ради безопасности, двигаться вместе, а дальше Айбек-хан отправился один; отец же отведет тумен в твой улус и там будет ждать тебя.
        -  Ну, спаси тебя Аллах, Рагим,  - выслушав все, сказал Карач-мурза.  - Твой отец поступил правильно и тем еще раз доказал свою мудрость и верность. Я этого не забуду. А ты отправляйся теперь к своим людям и ночью приведи их сюда. На рассвете мы выступим и коней жалеть не будем!
        Глава 36
        Воет, надрывается холодный осенний ветер,  - первый гонец и глашатай всемогущей Белой Царицы,  - расчищает путь снежному воинству своей госпожи. Яростно клонит вниз неокрепшие стволы молодых березок, срывает с деревьев последние желтые листья и метет их по темной земле неизвестно куда. В ином затишке упрется, зацепится за кочку жухлый чистик, и тотчас, будто поверив в свою общую силу, начнут к нему лепиться другие, нагромождаясь целою кучей.
        Но какая уж сила в единении хилых и обреченных?  - Разнится, налетит на кучу безжалостный ветер, завихрит ее лютым смерчем и, вздыбивши высоко в небо, швырнет в разные стороны…
        Не спесивясь более, мертвые листья безвольно кружатся воздухе, оседают на плоские крыши и на покрытые осенней грязью улицы городка, прижавшегося к берегу Миаса. Мал и неказист городок,  - сотни полторы глинобитных или сложенных из камня домиков да вьющийся вокруг, по земляному валу, почерневший бревенчатый тын. Но и того бы здесь не было, не занеси судьба в этот дикий край, лет тридцать тому назад, чужого, русского князя. Вздумал он строить этот городок, чтобы каким-то делом заглушить злую тоску по родной земле,  - построил и в память своего отчего города назвал его Новым Карачевом. Но сколь ни рвался он душою в Карачев старый,  - видно, на роду ему было написано оставаться тут вечным жителем: вон, поодаль, чернеет на кургане высокий дубовый крест,  - спит под ним князь Василий непробудным сном. Но городок, им поставленный, не умер. Заселили его татары и, чтобы было полегче и попонятнее, стали называть Карачелем.
        Мало что изменилось тут со времен князя Василия. Разве что прибавилось дюжины две таких же приземистых, невзрачных домишек, да по повелению нового владетеля улуса, Карач-мурзы-оглана,  - лишь однажды заглянувшего сюда на короткий срок,  - выросла посредь города скромная каменная мечеть и при ней небольшая школа, где старенький мулла, когда не слишком докучали ему боли в пояснице, обучал грамоте десятка полтора татарчат.
        Ничем не взял Карачель,  - небогат городишко,  - но во многих татарских улусах и такого нет. Величаться ему нечем, да он и не величается, не бьет путнику в глаза никакими затеями, даже и казать-то себя не любит: летом прячется под густою листвой деревьев, а осенью так приладятся его мазаные домишки к поблекшему цвету берега, что только по черному тыну и можно распознать городок.
        Так оно было, так оно будет. Но сейчас все тут выглядит по-иному: в один день прибавилось тысяч тридцать жителей,  - а было их здесь не более пятисот. Подошли два тумена конницы, за ними обозы с семьями воинов, и маленький каменный городок сразу оброс огромным городом войлочным, раскинувшимся по берегам реки в обе стороны, насколько хватает глаз. Куда ни глянь,  - всюду стоят кибитки, шатры и юрты, большие и малые, нарядные и замызганные, белые, серые, желтые, черные…
        А одна юрта, что стоит на бугре, окруженная плотным кольцом других,  - не юрта, а целый походный дворец: синие войлочные стены ее, расшитые серебряными драконами, плотно натянуты на легкий, но прочный бамбуковый остов.
        У входа - высокий шест с золотым полумесяцем наверху, а на нем семь белоснежных конских хвостов: бунчук великой хотуни Тулюбек-ханум. По бокам - парные стражи, в кольчугах и островерхих шлемах, двое с копьями, двое с обнаженными кривыми мечами.
        Носится по степи осенний ветер, леденит путнику кровь. Но в роскошном шатре татарской ханши тепло и уютно. Стены его изнутри увешаны драгоценными тканями, пол застелен пышным узорчатым ковром, ласкающим ногу, как соболий мех; по ковру раскиданы шелковые подушки, у боковых стен поставлены низкие диваны - оттоманки; с потолка, на серебряной цепи, свисает масляный светильник золотисто-розового стекла, в виде лотоса; под ним, на полу,  - затейливый бронзовый мангал, полный искрящихся червонным жаром углей. Время от времени бесшумно появляющаяся рабыня подбрасывает в него шарики душистых смол и раздувает темнеющие угли пристроенным сбоку мехом.
        Тешит глаз богатое убранство шатра, хорошо тут сидеть, когда рыщет снаружи неугомонный ветер! Много золота и много жизней отдано за то, чтобы окружить прекрасную хатунь Тулюбек-ханум всем этим уютом. Сотни воинов сложили свои головы, отбивая у маньчжурского хана синюю юрту с драконами; долгие месяцы, теряя людей и верблюдов, шел через горы и пустыни караван с этими тканями из далекой Индии; не одна бухарская женщина, приступив к работе на заре своей жизни, успела поседеть и ослепнуть, пока был закончен этот огромный ковер. А за розовый лотос-светильник отдал Азиз-ходжа фряжскому купцу столько дирхемов, сколько в том светильнике поместилось.
        Но сейчас не радует все это великолепие молодую женщину, лежащую на одном из диванов, закинув за голову руки. Еще месяц тому назад - великая хатунь и любимая супруга могущественного повелителя, сегодня она лишь жалкая беглянка, без спросу поставившая свой шатер на земле чужого улуса. Чего может она ждать от будущего? Положения второстепенной жены в гареме пьяницы Айбек-хана? Ну, пусть Даже не второстепенной, а главной,  - уж это бы она сумела…
        Фрягами называли тогда итальянцев.
        Нет сомнения, что Айбек хочет взять ее в жены не только в силу обычая,  - как ближайший родственник убитого Азиза-ходжи,  - видно, что он и впрямь потерял от нее голову. Не зря же он всю дорогу ей надоедал и добивался ее согласия, ничуть не считаясь с тем, что до истечения пятидесяти дней вдовства с женщиной и говорить о том не пристало. Пусть так, пусть без ума от нее Айбек, но зачем он ей нужен? Владетель дикого и холодного Тобольского улуса, у которого не наберется и трех туменов войска, даже если он посадит на коней всех своих пастухов и подростков! Разве смеет он помышлять о захвате власти в Сарае, разве сможет он ей когда-нибудь дать хоть десятую долю тех богатств, могущества и блеска, к которым она привыкла? А если нет, то что ей за радость быть женой и утехой этого грубого, пропахнувшего лошадиным потом степняка, с кривыми ногами и с лицом, похожим на перезрелую тыкву? Правда, он помог ей вырваться из рук изменников и убийц, и не стоило его раздражать, покуда нужна была его защита. Но теперь,
если только ей не лгут глаза и зеркало, в помощи Айбек-хана, пожалуй, больше не будет надобности…
        Упругим движением поднявшись с дивана и отведя назад свои смуглые руки, Тулюбек-ханум потянулась всем телом, как бы желая проверить его безупречную гибкость. Потом с удовлетворением поглядела на маленькие ступни своих стройных ног, схваченных у щиколоток обшлагами розовых шальвар, оправила складки темно-зеленого, шитого жемчугом халатика и приблизилась вплотную к висящему на стене серебряному листу, отполированному до зеркального блеска и лишь по краям, в виде рамы, украшенному резьбой и драгоценными камнями.
        Зеркало покорно и беспристрастно отразило прелестное, почти юное лицо, с огромными, завораживающими своей бархатной глубиной глазами, гордым разлетом тонких, черных бровей и маленьким, греховно-чувственным ртом. Нет, зеркало не лжет ей, не лгут и глаза! Тот, кто способен устоять перед ее красотою,  - тот не мужчина! И она смело может рассчитывать на лучшего мужа, чем ничтожный и уныло-назойливый хан Айбек…
        Но так ли ей нужен муж, даже могущественный и прекрасный?  - думала она, снова ложась на диван.  - Азиз-ходжа был красив и всесилен, он любил ее и не жалел для нее самых дорогих подарков. Но все же она была только его покорной рабой, его игрушкой. И в тот день, когда бы она ему наскучила, разве не мог он просто прогнать ее от себя, сделав предметом снисходительных сожалений и насмешек, или,  - что еще хуже,  - запереть в задних комнатах гарема, куда не ступает нога повелителя и где безотрадно доживают свой век нелюбимые и стареющие жены.
        И разве всякий другой, кто станет ее мужем теперь, будь он даже великим ханом,  - не оставит всю власть и все радости свободы и жизни себе одному, снова посадив ее, как птицу в золотую клетку?
        Но ведь на царских тронах сидели и женщины! Разве после смерти Гуюк-хана не правила всей необъятной Монгольской империей его жена, Огуль-Гаймиш? Разве после Бату-хана не повелевала Золотой Ордой, хотя и недолго, хатунь Баракчина? Правда, обе они опирались на могущественную поддержку тех, кого дарили своей любовью… Они были мудры: если бы они согласились сделаться женами тех, чья поддержка была им нужна,  - царствовали бы не они, а их мужья! И разве не может так же мудро поступить она сама, Тулюбек-ханум? Ведь она не только жена убитого великого хана,  - в ней самой течет кровь Чингиса, она имеет двойное право царствовать!
        Конечно, без помощи мужчины, обладающего умом, храбростью и силой, захватить власть в Сарае будет невозможно… Но разве не сказало ей это зеркало, что такой помощник у нее будет? И этим помощником должен стать, разумеется, не глупый хан Айбек, а тот, кого сразу указали ей и сердце и разум, едва только она начала обо всем этом думать…
        На этом месте размышления ханши были прерваны появлением пожилой татарки, смотрительницы ее шатра. Низко поклонившись, она сказала:
        -  Пришел Айбек-хан, великая госпожа. Он желает тебе много лет счастливой жизни и просит позволения говорить с тобой.
        -  Пусть войдет,  - с неудовольствием ответила Тулюбек-ханум, садясь на диване и оправляя халат и волосы.
        Айбек - хан вошел. Это был высокий и грузный мужчина лет тридцати. Его некрасивое, побитое оспой лицо, сдавленное висков, и впрямь напоминало попорченную дождями тыкву.
        -  Привет тебе, прекраснейшая ханум! И да умножит Аллах красоту твою, если только это возможно,  - прикладывая Руку ко лбу и к сердцу, вымолвил Айбек заранее приготовленную фразу.
        -  Пусть и к тебе будет Аллах неизменно милостив, благородный хан. Садись, прошу тебя!
        Оглянувшись вокруг, Айбек ногою, обутой в зеленый сафьяновый сапог, подтолкнул к дивану ближайшую подушку и тяжело опустился на нее. С минуту он молча сопел, видимо собираясь с мыслями. Наконец Тулюбек не выдержала:
        -  Если меня не обманула моя служанка, ты желал говорить со мной?  - напомнила она.
        -  Зачем мы здесь?  - вместо ответа пробормотал Айбек.
        -  Я думала, ты это знаешь, хан.
        -  Что я знаю? Знаю, что ты этого хотела, и я уступил тебе. И вот мы зря теряем тут время, вместо того чтобы спешить и мой улус, пока нас не захватила зима.
        -  Я не могла продолжать путь, потому что почувствовала себя совсем больной. И должна была воспользоваться тем, что эмир Кинбай, от имени своего господина, предложил мне приют и отдых. Ты сам пожелал остаться здесь, со мной, но если ты спешишь, я тебя не держу: тут я в безопасности и нахожусь под надежной защитой.
        -  Но разве ты не будешь моей женой?
        -  Я уже говорила тебе, что пока не думаю о новом замужестве.
        -  Ты сказала, что не можешь о нем думать и не хочешь говорить об этом, пока не пройдет пятьдесят дней со смерти твоего мужа.
        -  Этот срок установлен обычаем, которого я не хочу нарушать.
        -  Но когда он окончится, ты согласишься стать моей женой?
        -  Когда он окончится, я дам тебе мой ответ.
        -  Хорошо. Ждать уже недолго, и, если ты не можешь сейчас ехать дальше, я останусь здесь, чтобы этот ответ услышать.
        -  Как тебе угодно, хан. Но помни: я ничего тебе не обещаю.
        -  Если тебе так дороги обычаи, я спокоен, ханум.
        -  О каком еще обычае ты говоришь?
        -  Я родной брат покойного Азиза-ходжи, да усладится его душа райским блаженством. И тот обычай, о котором я говорю, повелевает тебе стать моей женой.
        -  Не совсем так, благородный хан: обычай, о котором ты вспомнил, обязывает тебя взять меня в жены, то есть дать мне приют и защиту, если я в них нуждаюсь. Но никакой обычай не запрещает мне устроить свою жизнь иначе, например, навсегда остаться вдовой и до самой смерти оплакивать своего мужа… Именно это наиболее угодно Аллаху.
        -  Ты не сделаешь этого!  - почти в ужасе воскликнул Айбек-хан.
        -  Может быть, и сделаю. Подумай хорошо, ханум! Если бы Аллах этого хотел, он не создал бы тебя такой красивой! Ты обидишь Аллаха, если не будешь пользоваться его дарами. Скажи, что будешь моей женой!
        *В эту пору всех темников в Орде титуловали эмирами.
        -  Хан! Я уже говорила тебе много раз…
        -  Знаю, знаю, ханум! Я подожду. Но ты хорошо подумай!
        -  Я подумаю!
        -  Непременно подумай, много подумай, ханум! И ты сама поймешь… Зачем тебе всю жизнь плакать о том, кого все равно не возвратишь и кто теперь ласкает в раю прекрасных гурий? Тебе будет хорошо со мной… Ну, ну, не сердись, ханум, я уйду. Да умножит Аллах твою мудрость и да укажет Он тебе правильный путь!
        Глава 37
        Без всяких происшествий доехав до своего улуса, Карач-мурза был немало удивлен, увидев здесь такое многолюдное стойбище. Заметная издалека, синяя юрта с драконами была ему хорошо известна, а потому он сразу догадался, кто является его главной гостьей.
        Это открытие ему приятно польстило. Он неоднократно видел Тулюбек-ханум в Сарае и раза три даже беседовал с нею на празднествах, которые устраивались во дворце Азиза-ходжи. Она всегда бывала к нему благосклонна, и он платил ей чувством почтительной симпатии. Услыхав от Рагима, что хатунь уехала из Сарая с ханом Айбеком, он был уверен, что она, согласно обычаю, почти не знавшему исключений, решила стать его женой. Почему же теперь она здесь, в Карачеле?
        Чтобы получить точный ответ на этот вопрос и узнать все новости, Карач-мурза, не вступая ни с кем из встречных в разговоры и лишь короткими кивками головы отвечая на приветствия узнавших его воинов,  - направил коня прямо к тому шатру, над которым развевался бунчук Кинбая.
        Старый богатырь,  - друг и побратим Никиты,  - был еще бодр и крепок. Только лишь веточки морщин у глаз да короткая, почти белая борода говорили о его возрасте. Он знал Карач-мурзу со дня рождения и был его первым наставником в воинской практике Орды, но служба была службой: при виде вошедшего царевича он вскочил с места, поспешно надел на бритую голову тюбетейку и хотел опуститься на колени. Но Карач-мурза, искренне любивший старика, не дал ему этого сделать и, быстро шагнув вперед, крепко его обнял.
        *У татар считалось неприличным разговаривать с начальником или старшим с непокрытой головой.
        -  Да хранит тебя Аллах, атай,  - сказал он.  - Рад видеть тебя в добром здоровье.
        -  Аллах велик и милостив, благородный оглан. Пусть же не будет такого дня, когда Он окажет кому-нибудь больше благоволения, чем тебе. Я тоже рад видеть тебя здоровым и веселым. Была ли удачной твоя поездка и не случилось ли с тобой чего-нибудь плохого в дороге?
        -  Все было хорошо, атай, и поездка моя была удачной. Но вот вижу, что, пока я находился в отъезде, не все шло удачно в Орде.
        -  Ты говоришь о том, что случилось в Сарае, оглан?
        -  Да. И прежде всего хочу поблагодарить тебя: ты действовал как мудрый начальник и верный друг.
        Твои слова наполняют мое старое сердце радостью, милостивый оглан. Я всегда старался хорошо служить твоему почтенному отцу и тебе.
        -  Я это знаю, атай, и никогда этого не забуду. Но расскажи сейчас, что происходит здесь? Подъезжая, я видел юрты Тулюбек-ханум и хана Айбека. Для меня это большая честь. Но что привело их сюда?
        Ты хочешь знать то, что мне известно, или то, что я думаю?
        -  И то и другое. Говори сначала, что тебе известно.
        -  Мне известно, что когда изменники, да покарает их справедливый Аллах, покончили с великим ханом Азизом-ходжой и бросились искать Тулюбек-ханум,  - ее во дворце не оказалось. Говорят, что среди вельмож, участвовавших в заговоре, был один, который, зная, что хан Джанибек приказал перебить всю семью Азиза-ходжи, захотел спасти Тулюбек-ханум. В то время, когда другие убивали великого хана, он вывел ее, переодетую воином, из дворца и помог ей добраться до стойбища хана Айбека. На следующий день, пользуясь тем, что в городе шли расправы и грабежи, он сумел отправить туда же ее походную юрту, некоторые вещи и тех слуг, в преданности которых не могло быть сомнений.
        -  А ты не знаешь имени этого вельможи?
        -  Не знаю, оглан. Но кто бы он ни был, да воздаст ему Аллах за это доброе дело.
        -  Да будет так. Но рассказывай, что было дальше?
        *Атай (ата) - отец, папаша,  - почтительное обращение к старшему по возрасту и уважаемому человеку.
        -  Я ничего не знал о случившемся в Сарае, пока ко мне не приехал гонец от нового хана. Что он мне говорил и что я ему ответил, тебе уже рассказал Рагим. Как только этот гонец крылся из виду, я приказал тумену готовиться в поход, а сам поскакал к хану Айбеку, чтобы узнать, что он будет делать. Он кочевал в трех фарсахах от нас, и через час я уже был там. Хан мне сказал, что в его стойбище находится Тулюбек-ханум и что он, вместе с нею, решил уходить в свой улус. До Миаса нам было почти по дороге, и мы сговорились двигаться вместе. В тот же день мы выступили, и путь наш, благодарение Аллаху, был благополучен. На походе хатунь два раза милостиво беседовала со мной и расспрашивала о тебе, оглан. Всю дорогу она выглядела совсем здоровой, но когда нам оставался один переход до Карачеля, она позвала меня и сказала, что совсем разболелась, а потому не может продолжать путь с Айбек-ханом. Она выразила желание остаться у нас, пока ее здоровье не поправится, и спросила - думаю ли я, что тебе будет неприятно, если
она поставит свою юрту возле Карачеля? Я ответил, что этого не думаю и, наоборот, уверен в том, что ты будешь рад оказать гостеприимство вдове своего бывшего повелителя.
        -  Ты ответил правильно,  - одобрил Карач-мурза.  - Дальше!
        -  Когда она объявила о своем решении Айбек-хану, он казался очень рассерженным и мне сказал, что должен тоже задержаться здесь, со своим туменом, пока хатунь не выздоровеет и не сможет ехать с ним дальше. На следующий день мы пришли сюда и стали лагерем. Вот все, что я знаю, оглан.
        -  Так… Ну, а теперь скажи, что ты думаешь?
        -  Я думаю, что хатунь Тулюбек не хочет продолжать путь с ханом Айбеком и не хочет ехать в его улус.
        -  Как? Разве она не будет его женой? Хан Айбек говорил мне об этом, как о решенном деле, я никогда не слыхал, чтобы хатунь это подтвердила.
        -  Но ведь, бежав из Сарая, она сама отправилась к нему стойбище!
        -  А куда еще она могла отправиться? У нее тогда не было выбора: она знала, что Айбек-хан, как брат убитого Азиза-ходжи, никогда не покорится хану Джанибеку и будет уходить. А на верность других темников она не могла надеяться. Это истина. Ну, что же, атай, посмотрим, что дальше. Так ты говоришь, хан Айбек был очень рассержен?
        -  Да, оглан. Это все заметили, а не только я.
        -  Я вот что думаю, атай: настают плохие времена, и кто знает, что еще может случиться? О праве и справедливости в Орде забыли, и все теперь решает сила. А потому нам следует как можно скорее собрать второй тумен.
        Твоими устами говорит мудрость, оглан. Из одного волоса не совьешь аркана.
        -  Ты будешь командовать этим туменом.
        -  Да вознаградит тебя Аллах за эту новую милость, благородный оглан! Я так же верно буду служить тебе темником, как служил десятником, сотником и тысячником.
        -  Хватит у нас людей и лошадей?
        -  Лошадей хватит, а людей будет маловато.
        -  Найдем! Сейчас в Сарае и в степях, вокруг него, есть много хороших воинов, которые не хотят служить новому хану и пойдут к нам. Надо только послать туда надежного и ловкого человека, чтобы вербовать их и направлять сюда.
        -  Это будет сделано, оглан. Пошлю Рагима.
        -  Пошли немедля, атай. В помощь себе пусть возьмет десятка два людей по своему выбору. И Рагиму скажи, что если он быстро и хорошо справится с этим делом,  - будет сотником в новом тумене.
        -  Это для него большая честь, пресветлый оглан.
        -  Он ее достоин.
        -  А сколько людей он должен собрать, оглан?
        -  Чем больше, тем лучше. Если будет очень много, составим и третий тумен. Ведь они почти все придут на своих лошадях и с оружием. А пастбищ и запасов у нас хватит.
        -  Будут ли еще какие-нибудь приказания, оглан?
        -  Нет, атай, это все. Прикажи ставить мой шатер рядом с шатром хатуни.

* * *
        -  Я ждала тебя, оглан, и твой приезд принес мне большую радость,  - говорила Тулюбек-ханум, когда вечером того же дня, приведя себя в порядок после дальней дороги, Карач-мурза явился приветствовать свою высокую гостью.  - Мне нужно о многом поговорить с тобой.
        -  Я слушаю тебя, благороднейшая ханум.
        -  Нет, не сегодня. Это будет важный и долгий разговор. Ты пока отдохни и осмотрись… Тогда ты и сам поймешь многое. А сейчас только скажи мне: я не причинила тебе неудовольствия своим приездом?
        Ты им осчастливила, ханум, своего верного слугу, недостойного такой высокой чести!
        -  И ты не оставишь без помощи и защиты бедную вдову?  - спросила хатунь, томно прикрывая глаза пушистыми ресницами.
        -  Приказывай, ханум, и располагай мною. Я сделаю все, что в моих силах для того, чтобы угодить тебе и оградить твою безопасность, если кто-нибудь осмелится на нее посягнуть.
        -  Но ты, оказывая мне покровительство, можешь навлечь на себя гнев нового повелителя Золотой Орды.
        -  Я никогда не признаю своим повелителем этого подлого шакала и не боюсь его гнева,  - с достоинством ответил Карач-мурза.
        -  Кому же ты будешь теперь служить?
        Никому, пока не увижу на престоле великих ханов достойного человека.
        -  А если достойному человеку нужна будет помощь, чтобы взойти на этот престол?
        -  Ты говоришь о хане Айбеке, хатунь?  - без обиняков спросил Карач-мурза, которому показалось, что он понял, куда клонит Тулюбек-ханум. Но она звонко расхохоталась, вся заискрившись при этом нежной, всепобеждающей прелестью шаловливой девочки.
        -  Чему ты смеешься, ханум?  - с удивлением спросил Карач-мурза, смутно чувствуя, что эта женщина ведет какую-то свою, до конца продуманную линию и вместе с тем почти сознательно, с возрастающей легкостью поддаваясь ее обаянию.
        -  Как же мне не смеяться, оглан! Это Айбек-то достойный хан?!
        -  Я назвал его имя, ханум, потому что думал…
        -  Я знаю, что ты думал и что думают и говорят другие. Но я тебе,  - пока только одному тебе,  - скажу: я никогда не буду женою Айбек-хана.
        -  А он это знает, ханум?
        -  Он надеется на мое согласие. Я ему ничего не обещала, о пока не сказала и «нет». Для того чтобы сказать такому человеку «нет», надо иметь уверенность в том, что он не сможет увезти меня силон. А у меня такой уверенности до сих пор не было.
        -  А теперь, ханум?
        -  Теперь она появляется, благородный оглан,  - с завораживающей улыбкой ответила Тулюбек-ханум.

* * *
        Карач-мурза хорошо знал Айбек-хана, ибо не раз встречался с ним в Сарае, в то время когда оба они служили у великого хана Азиза-ходжи. Последний, умудренный горьким опытом многих своих предшественников, младшему брату не доверял и, не приближая к себе, держал его на должности обыкновенного темника, так что по положению они с Карач-мурзой были равны. Между ними не существовало дружбы или какой-либо близости, но не было и вражды.
        Однако сегодня, когда, выйдя от Тулюбек-ханум, Карач-мурза отправился в шатер к Айбеку, встреча их оказалась довольно натянутой, Айбек, как брат великого хана, считал себя выше Карач-мурзы, но в то же время сознавал, что последний является здесь хозяином, а сам он - незваным гостем. Кроме того, смутно чувствуя, что Тулюбек-ханум не без каких-то своих причин пожелала остановиться в этом улусе и дождаться приезда Карач-мурзы,  - он уже начинал ревновать ее.
        После разговора с хатунью Карач-мурза, со своей стороны, понимал, что в будущем ему едва ли удастся избежать столкновения с Айбек-ханом, и уже был настроен, по отношению к нему, неприязненно. Но долг гостеприимства обязывал это скрывать, а потому, войдя в шатер, он сказал:
        -  Да будет к тебе милостив Аллах, благородный хан! Был ли благополучен твой путь сюда и не испытываешь ли ты сам или твои люди каких-либо неудобств или лишений на моей земле?
        -  Благодарю тебя, почтенный оглан, да не обойдет и тебя Аллах своими милостями! Путь мой был вполне благополучен, и я бы давно находился в своем улусе, если бы не заболела Тулюбек-ханум. Я оказался у тебя непрошеным гостем не по своей охоте.
        -  Ты оказал мне большую честь, и не будем больше говорить об этом. Надеюсь, что твоим воинам тут отведены удобные места для стоянки, а твоим лошадям хорошие пастбища?
        -  Эмир Кинбай о нас позаботился, оглан, и мы ни в чем не испытываем нужды. Я надеюсь, что нам не придется долго злоупотреблять твоим гостеприимством: как только выздоровеет хатунь, мы немедленно тронемся в путь.
        -  И ты, и Тулюбек-ханум мои гости. Каждый из вас может оставаться здесь, доколе захочет, и никто не уедет отсю - да раньше, чем сам того пожелает.
        -  Что ты хочешь этим сказать, оглан?  - подозрительно спросил Айбек, не вполне понявший фразу Карач-мурзы, о почувствовавший в ней какой-то скрытый смысл.
        -  Я хочу сказать, хан, что законы гостеприимства для меня священны и я в нем никому не откажу, как и удерживать никого не стану против воли.
        Айбек - хан, не отличавшийся гибким умом, и теперь не уловил сущности сказанного, но, поглядев на Карач-мурзу и увидев на его лице благодушную улыбку, он успокоился и примирительно сказал:
        -  Я понимаю тебя, оглан. И если бы не нужно было спешить, я бы и сам с охотою погостил у тебя подольше. Нас гонит отсюда не наша воля, а приближающаяся зима. А потому как только Тулюбек-ханум скажет, что она может ехать,  - мы поедем.
        -  Я рад, что мы поняли друг друга, благородный хан,  - с неуловимой для Айбека насмешкой в голосе ответил Карач-мурза.  - Я именно это и хотел сказать.
        Глава 38
        Недели две прошли тихо, хотя под этой внешней оболочкой спокойствия вызревали и крепли страсти, готовые каждую минуту перерасти в события.
        Тулюбек - ханум, находившаяся в постоянном общении с Карач-мурзой, все прочнее опутывала его сетями своих тонко рассчитанных чар и по мере того, как он поддавался им,  - открывала ему те карты своей игры, которые можно было открыть. Наконец ему стало совершенно ясно, что она думает о захвате ханского престола в Сарае-Берке и нуждается для этого в его помощи.
        Исходя из этого открытия, он, как человек умный и умеющий мыслить последовательно, прежде всего заключил, что Тулюбек-ханум, решительно отвергающая все домогательства Айбека, не согласится выйти замуж и за него самого,  - несмотря на явно оказываемое ему предпочтение и ее очевидную благосклонность, пусть даже вполне искреннюю: она хотела царствовать и повелевать сама, а при наличии мужа это становилось невозможным.
        Желая проверить - так ли это, он при первом же удобном случае довольно открыто дал ей почувствовать, что рад был назвать ее своей женой. Она предпочла не понять этого намека и тотчас перевела разговор на другое, из чего стало ясно, что он в своих предположениях не ошибся.
        Понял он также и то, почему она в этом деле решила опереться на его помощь, а не на помощь хана Айбека: захватив Сарай, Айбек, конечно, сел бы на ханский престол сам тогда как Карач-мурза, как сын русского князя и чингисид только по материнской линии, в силу свято соблюдавшегося в Орде обычая, на это не имел права.
        Вначале затея Тулюбек-ханум показалась ему простым ребячеством, неосуществимым капризом легкомысленной и избалованной женщины. Но с каждым новым разговором, неизменно обнаруживая в ее рассуждениях много ума и здравого смысла, а одновременно все сильнее подпадая под власть ее обаяния,  - он начал изменять свое первоначальное мнение и расценивать ее планы как нечто разумно обоснованное и практически осуществимое.
        «Почему бы и нет?  - думал он.  - Разве это будет первый случай? Ведь и другие женщины правили государствами. И если быть справедливым,  - она имеет на золотоордынский престол больше прав, чем все те ничтожные и недостойные уважения ханы, которые теперь будут пытаться выгнать Джанибека из Сарая и сесть на его место. И уж наверное Тулюбек-ханум сумеет править не хуже любого из них,  - она, по крайней мере, умна. А если так, почему не помочь ей? Надо только хорошо подумать, как лучше всего взяться за дело, чтобы не провалить его».
        Он принимался тщательно перебирать в уме всех заволжских улусных ханов, взвешивая их силы и возможности, учитывая общую обстановку в Орде и все те обстоятельства, которые могли способствовать успеху Тулюбек-ханум. И в свете этих размышлений в нем все тверже укреплялась уверенность в том, что ее намеренья вполне осуществимы и что он сумеет претворить их в жизнь. Грандиозность этой задачи постепенно увлекла его, как азартного игрока увлекает особенно крупная и рискованная игра. Когда все это в нем созрело, он заявил Тулюбек-ханум, что согласен оказать ей необходимую помощь, и они принялись действовать.
        Прежде всего, нужно было освободиться от присутствия хана Айбека и сделать это, по возможности, без кровопролития.
        Айбек был зол и мрачен, с каждым днем все более накаляясь. Он уже несколько раз говорил с хатунью, торопя ее с отъездом, но неизменно получал ответ, что она еще чувствует себя очень слабой и что если он спешит,  - ему лучше продолжать путь, не ожидая ее. Все это казалось ему крайне подозрительным, но до того дня, когда она обещала сказать - согласна ли стать его женой, оставалось уже немного, и он рассудил, что благоразумнее всего подождать, не обнаруживая бушевавшего в нем гнева.
        Ревность его тоже постепенно возрастала, но для открытого ее проявления пока не было серьезного повода: при встречах Карач-мурза всегда бывал с ним отменно вежлив и мелких грубостей, срывавшихся иной раз с языка у хана, казалось, не замечал. Шатер Тулюбек-ханум он посещал не чаще, чем сам Айбек, и никогда там долго не оставался.
        Таким образом, дурное настроение Айбек-хана пока выражалось лишь в том, что он, разъезжая по стойбищу, с утра до вечера придирался к своим людям и жестоко расправлялся с каждым за самую ничтожную провинность.
        Это обстоятельство не укрылось от Тулюбек-ханум и было ею использовано: она тоже начала появляться в лагере, ласково беседуя с людьми, проявляя о них заботу и делая мелкие подарки женам и детям воинов. Несколько раз она, в присутствии других, просила Айбек-хана о прощении провинившихся или о смягчении наложенных на них наказаний. Однажды устроила у себя в юрте достархан, на который, в числе прочих, пригласила всех тысячников Айбека и для каждого из них нашла несколько милостивых слов и обещаний.
        Три дня спустя Карач-мурза устроил у себя уже настоящее празднество, на которое тоже позвал всех старших начальников Айбек-хана и угостил их на славу. Скрепя сердце таким же празднеством вынужден был ответить и Айбек-хан, что дало Тулюбек-ханум возможность еще раз беседовать с некоторыми из его приближенных. Затем начали устраивать пирушки тысячники и сотники, по очереди собираясь друг у друга, в больших количествах истребляя кумыс и делясь новостями н воспоминаниями. При этом, когда развязывались языки, все восторженно говорили о Тулюбек-ханум, хвалили Карач-мурзу, а об хане Айбеке, будто но молчаливому сговору, старались вовсе не вспоминать. Вскоре начались затяжные дожди, земля пропиталась влагой, и под тем предлогом, что юрта Тулюбек-ханум была поставлена наспех, на слишком открытом и оплывающем месте,  - Карач-мурза отдал распоряжение перенести ее на заранее подготовленную, выложенную камнем и усыпанную песком площадку, в стойбище своего тумена. Свой шатер он приказал перенести туда же, предложив
сделать это и Айбек-хану.
        *Достархан - угощение сладостями, нечто вроде современной «чашки чаю».
        Взбешенный Айбек тотчас отправился к Тулюбек-ханум надеясь, что она не согласится на то, что он считал самоуправством Карач-мурзы. Но хатунь кротко ответила, что здесь она сильно страдает от сырости и сама просила Карач-мурзу отвести ей лучшее место. Таким образом, Айбеку пришлось выбирать из двух зол: остаться на старой стоянке, оказавшись за версту от поставленных рядом шатров Тулюбек-ханум и Карач-мурзы, или оторваться от своего тумена и поселиться в лагере соперника. Он почти без колебаний избрал последнее и велел переносить свой шатер.
        Между тем в Карачель начали прибывать люди, завербованные Рагимом. Он повстречал их немало еще по пути в Сарай. В ту мрачную для Орды пору всеобщей разрухи и нескончаемых ханских усобиц степи кишели бродячим людом, выбитым из колеи нормальной жизни: воинами, в силу различных причин оторвавшимися от своих туменов, людьми, уходящими от мести и от преследований, разоренными крестьянами и т. д. Всем им Рагим предлагал службу у Карач-мурзы, сытую жизнь, защиту, а в случае войны - богатую добычу. О Карач-мурзе шла в Орде молва как о хорошем и справедливом князе, улус его жил спокойной жизнью, а потому от такого предложения мало кто отказывался. Конные и пешие люди потянулись к Карачелю, своим примером и рассказами соблазняя по пути других и увлекая их с собой. Кинбай принимал этих пришельцев, каждому из них задавал несколько вопросов, затем приказывал снабдить их всем недостающим, и они поступали в распоряжение опытных десятников и сотников, выделенных из первого тумена. Как только позволяла погода, новичков
выводили в степь, на воинские упражнения, в которых, впрочем, не было особой надобности: почти все они имели хорошую боевую подготовку, не говоря уж о том, что каждый татарин был прирожденным воином и с детства умел ездить на коне и владеть оружием.
        Все, что нужно было теперь,  - это приучить их к совместным действиям и к беспрекословному повиновению новым начальникам. И тут очень скоро поняли свою ошибку те, кто, полагаясь на рассказы о доброте Карач-мурзы, думали, что в этом отношении с них не станут многого требовать. К ним действительно относились справедливо и заботливо, но за малейшее нарушение дисциплины наказывали беспощадно. А одного воина, осмелившегося поднять руку на десятника, Карач-мурза приказал удавить на глазах у всех. После этого случая все подтянулись, и прибывающий в Карачель человеческий сброд начал быстро превращаться в крепкие воинские части.
        Вскоре из них уже составились три первые тысячи, а людей с каждым днем являлось все больше. Но независимо от этого Кинбай собрал и вооружил для второго тумена еще пять тысяч воинов в своем улусе. Теперь силы Карач-мурзы почти вдвое превышали силы Айбека.
        Наконец закончился и установленный обычаем срок траура Тулюбек-ханум. Айбек-хан с возрастающим нетерпением ожидал этого дня, но все же, чтобы не уронить своего достоинства, выдержал до вечера и, только когда стемнело, отправился в синюю юрту. В карман надетого, по этому случаю, роскошного кафтана, сшитого из драгоценной индийской парчи, он предварительно сунул очень дорогой перстень, который рассчитывал лично надеть сегодня на пальчик прекрасной ханши.
        Когда он вошел, хатунь в смиренной позе сидела на диване. На лице ее застыло выражение полной отрешенности от всего земного, бездонные глаза тихо излучали печаль и кротость. Однако не очень тонко разбиравшегося в таких вещах Айбека ее вид явно обрадовал: он решил, что все это лишь внешние признаки той покорности, с которой она приготовилась отдать в его руки свою судьбу.
        -  Салам алейкум, прекраснейшая ханум!  - довольно развязно сказал он, отвешивая положенный поклон.  - Пусть Аллах сохранит тебя такою на тысячу лет, а мне позволит всегда любоваться красотой твоей!
        -  Алейкум салам, пресветлый хан,  - тихим и ровным голосом ответила Тулюбек-ханум.  - Если ты пришел, чтобы разделить скорбь с неутешной вдовой, прошу тебя, садись…
        -  Зачем делить скорбь?  - возразил Айбек, подсаживаясь на подушку.  - Ведь срок твоей печали уже окончился, ханум.
        -  Моя печаль бесконечна, благородный хан,  - с тяжелым вздохом промолвила Тулюбек-ханум.
        *«Салам алейкум» - мусульманское приветствие и «алейкум салам» - ответ на него. Пожелание друг другу мира.
        -  Я понимаю тебя, ханум. Но Азиз-ходжа находится теперь в садах блаженства, а ты осталась на земле…
        -  Я осталась на земле,  - еле слышно повторила хатунь, опуская голову на грудь.
        -  И ты помнишь, какой сегодня день?
        -  Помню, хан…
        -  Тогда ты знаешь, зачем я пришел.
        -  Знаю, хан…
        -  Я ждал этого дня, ханум, считая часы и минуты. И теперь хочу скорее услышать то, что ты мне скажешь.
        -  Моя скорбь сегодня не окончилась, а удвоилась, достойнеший из ханов!  - Ибо к печали по возлюбленному мужу,  - да соединит нас снова всемогущий Аллах в жизни вечной,  - сегодня прибавляется печаль от того, что я должна огорчить тебя: я не могу быть твоей женой.
        -  Я не верю этому, ханум! Ты хочешь напугать меня, чтобы потом сильнее обрадовать!
        -  Я не стала бы так жестоко шутить над твоим сердцем, хан.
        -  Ты не то говоришь, ханум,  - растерянно пробормотал Айбек,  - Ты, наверное, еще недостаточно подумала…
        -  Я много думала, хан. И вот повторяю: я никогда не буду твоей женой.
        -  Тогда я вес понимаю!  - вскричал Айбек, побагровев до самой шеи и вскакивая с места.  - Это Карач-оглан, да покарает его Аллах в той жизни, как я покараю в этой!
        -  При чем тут Карач-оглан?  - с великолепно разыгранным удивлением вскинула на него глаза Тулюбек-ханум.  - И что плохого сделал тебе Карач-оглан?
        -  Это он обошел тебя! И ты теперь хочешь стать его женой!
        -  Тулюбек-ханум рассмеялась коротким, почти беззвучным смехом. Потом оказала:
        -  Не смеши меня, хан, мое сердце умерло для веселья, Карач-оглан и слова не говорил мне об этом, так же как и я ему. И чтобы тебя успокоить, поклянусь памятью моего незабвенного мужа: я никогда не буду его женой, так же как и твоей!
        -  Что же это значит, ханум?
        -  Это значит, что я не буду больше ничьей женой. Я решила навсегда сохранить верность своему любимому мужу, которого призвал к себе Аллах… Я до конца дней моих буду оплакивать его память.
        -  Не говори так, ханум!  - горячо воскликнул Айбек, внезапно обретая несвойственное ему красноречие.  - За твои слезы Азизу-ходже, который наслаждается счастьем на небе и наверное хочет, чтобы и ты наслаждалась им на земле? Зачем твои слезы Аллаху, который добр и потому желает, чтобы все люди были радостны, а не печальны! Кому же тогда нужно, чтобы ты погубила свою красоту и свою молодую жизнь?
        -  Это нужно мне самой, добрейший хан. Я все эти дни испытывала себя и теперь убедилась в том, что мое горе неутешно и что только слезами и молитвами можно облегчить его…
        -  Подумай еще, ханум!
        -  Чем больше я думаю, хан, тем тверже укрепляюсь в своем решении.
        Тогда лучше не думай, ханум! Забудь все, что ты сейчас говорила, и скажи, что будешь моей женой!
        -  То, что я тебе сказала, благородный хан, уже услышал Аллах. Неужели ты осмелишься оспаривать меня у Аллаха?
        Хан Айбек сокрушенно умолк и минуты две надрывно дышал, переминаясь на месте и судорожно сжимая в кармане приготовленный перстень. Потом промолвил:
        -  Если так, ничего не сделаешь, ханум… Аллах сильнее меня. Но где ты будешь жить? И почему ты хочешь остаться в этом чужом улусе, вместо того чтобы поехать в мой, в улус брата твоего мужа?
        -  Я очень слаба, благородный хан, и не выдержу теперь такого трудного переезда. Разве ты хочешь, чтобы я умерла в дороге? Я останусь здесь, пока силы мои немного не окрепнут, а потом поеду туда, где тепло… В Сыгнаке у меня есть небольшой дворец. А после, может быть, переселюсь в Мекку…
        -  Хорошо, ханум, да исполнится воля Аллаха! Завтра я Уеду. Прощай, ханум!
        -  Да будет твой путь счастливым и да будет счастливой вся твоя жизнь, почтенный хан! Утром я выйду проводить тебя.

* * *
        Когда Айбек ушел, хатунь вытянулась на диване, закинув на голову руки, и долго лежала неподвижно, временами улыбаясь каким-то своим мыслям. Потом, услышав сбоку шаги рабыни, вошедшей, чтобы подбросить углей в жаровню, не оборачиваясь, сказала:
        -  Лейла! Пройди незаметно в шатер Карач-оглана и скажи ему, что я сейчас же должна говорить с ним. Введешь ого через боковой вход: нужно, чтобы никто не увидел, как он войдет сюда.
        Когда вошел Карач-мурза, Тулюбек встретила его счастливой улыбкой. Она казалась радостной и слегка взволнованной. Упуская многие подробности, она передала своему гостю сущность того объяснения, которое у нее произошло с Айбек-ханом, и добавила, что последний утром уезжает.
        -  Ну, что же, ханум, это хорошо,  - выслушав ее, сказал Карач-мурза.  - Теперь он больше не будет нам мешать, и мы сможем спокойно готовиться к своему походу. Воистину велика твоя мудрость, если ты сумела сделать так, что все окончилось мирно.
        -  Еще не окончилось, оглан… Он казался очень рассерженным, и мало ли что может выдумать ночью его глупая голова. К тому же он сейчас, наверное, выпьет с горя целый бурдюк кумыса, а пьяный он совсем теряет рассудок. Я боюсь его, оглан…
        -  Ничего не будет, ханум, спи спокойно! Я прикажу всем своим воинам быть наготове, и если он утром вздумает что-нибудь сделать…
        -  Утром не страшно, оглан! Он знает, что у нас людей гораздо больше
        -  Чего же ты тогда боишься, ханум?
        -  Я боюсь, что ночью он проберется сюда…  - понизив голос, промолвила хатунь, устремляя на Карач-мурзу взгляд, полный смятенья и неги.
        -  Что ты, ханум! Ведь у входа стоят вооруженные стражи.
        -  А разве тебя видели эти стражи, когда ты вошел?
        -  Если хочешь, я прикажу своим воинам окружить твою юрту, ханум.
        -  Это будет смешно! Что станут говорить о нас люди!
        -  Что же тогда надобно сделать, чтобы ты была спокойна, хатунь?  - спросил Карач-мурза, уже начиная догадываться, что именно надо для этого сделать, и садясь на диван, рядом с Тулюбек.
        -  Останься сегодня здесь, царевич, и постереги меня сам,  - тихо вымолвила хатунь.  - С тобою мне никто не будет страшен!  - добавила она, обвивая его шею руками и бурно прижимаясь к нему.

* * *
        Наутро Айбек-хана ожидал еще одни тяжелый удар: когда он приказал своему тумену складывать шатры и готовиться поход, к нему приблизились четверо из его тысячников и склонили головы.
        -  Чего вам еще?  - грубо спросил Айбек, похлопывая по сапогу плеткой.
        -  Да ниспошлет тебе Аллах удачу во всем и да усыплет твои путь цветами радости, всемилостивейший хан,  - сказал старший из них,  - но наши воины не хотят идти с тобой.
        -  Бисмаллах!  - закричал Айбек-хан, когда сказанное дошло наконец до его сознания.  - Может быть, меня обманывают мои уши? Или вы, дети шайтана пришли ко мне пьяными?
        -  Он говорят не хотят идти?! Говорят, что останутся на службе у великой хатуни, хан. Все десятники и сотники тоже хотят остаться, и мы тоже хотим остаться, пресветлый хан!
        -  Да не допустит справедливый Аллах, чтобы хоть один на вас дожил до вечера! Вы отказываетесь повиноваться своему хану? Это измена!
        -  Тут нет никакой измены,  - невозмутимо сказал один из молчавших до сих пор тысячников.  - Ты был нашим темником, и все мы служили великому хану Азизу-ходже. Теперь Азиз-ходжа убит, да упокоит его Аллах в садах блаженства,  - но великая хатунь, его благородная супруга, жива и находится здесь. Мы хотим продолжать службу ей и тебе не обязаны повиноваться, если ты ее оставляешь.
        -  Я не оставляю ее, бельмес! Это она нас оставляет!
        -  Ни я, ни вы больше не нужны великой хатуни: она отсюда поедет в Сыгнак и там будет оплакивать своего мужа!
        -  Мы будем сопровождать ее в Сыгнак, хан.
        -  Она не хочет, чтобы вы ее сопровождали!
        -  Если сама хатунь скажет, что не надо, тогда другое дело.
        -  Я не скажу вам этого, мои добрые воины,  - раздался спиной Айбека ласковый голос Тулюбек-ханум, которая, услышав крики, вышла из своей юрты и молча наблюдала за происходившим.
        -  Путь в Сыгнак далек и опасен, мне нужна будет надежная охрана. А потому каждый, кто хочет служить, может остаться и рассчитывать на мою милость.
        -  Но это же мои люди, хатунь!  - вскричал пораженный и возмущенный Айбек-хан.
        -  Эти воины говорят, что ты был только их темником благородный хан,  - холодно ответила Тулюбек-ханум,  - аслужили они моему незабвенному супругу. И я думаю, что служить теперь мне - не только их право, но и долг. Однако, если тут действительно есть твои люди, которые пожелают идти с тобой, я никого из них не стану удерживать.
        -  Посиневший от ярости Айбек-хан несколько секунд тупо глядел на хатунь, потом швырнул плетку на землю и, круто повернувшись исчез в своем шатре.
        Слова великой хатуни мгновенно разнеслись по всему стойбищу, которое разом всколыхнулось и загудело, как потревоженный медведем улей. Теперь каждый волен был сам решать свою судьбу и выбирать между Тулюбск-ханум и Ай-беком, не опасаясь гнева последнего. Еще две тысячи пожелали остаться в полном составе, от других отходили отдельные воины, десятки и целые сотни, присоединяясь к остающимся. Час спустя, когда все эти передвижения закончились и всадники, не захотевшие покинуть Айбека, отъехали в сторону,  - все увидели, что их осталось не больше двух тысяч.
        Когда хану доложили об этом и сказали, что его люди уже сидят на лошадях и ожидают приказа о выступлении,  - он злобно выругался, вышел из шатра и вскочил на поданного ему коня.
        -  Пошел вперед!!  - не глядя ни на кого, заорал он своим всадникам. Потом, ощерившись, как волк, обернулся к синей юрте, возле которой спокойно стояли рядом Тулюбек-ханум и Карач-мурза, и, потрясая плетью, крикнул:
        -  А тебе, хатунь, и тебе, мурза, я этого не забуду! И когда Аллах столкнет нас на узкой дороге, не ждите от меня пощады!
        В ответ на это Карач-мурза презрительно усмехнулся, а Тулюбек-ханум насмешливо помахала удалявшемуся Айбеку рукой.
        Глава 39
        Вскоре план овладения столицей великих ханов был выработан Карач-мурзой и Тулюбек-ханум во всех подробностях, а к осени следующего года они уже были готовы к его осуществлению.
        Весь минувший год прошел для них в кипучей деятельности, которая развивалась по двум направлениям: прежде всего нужно было собрать достаточную воинскую силу, но не менее важно было найти и купить пособников в самом Сарае-Берке.
        Первую задачу взял на себя Карач-мурза. С теми восьмью тысячами, которые не пожелали следовать за ханом Айбеком, в его распоряжении оказалось уже почти три тумена, кроме того, Рагим усиленно и успешно вербовал воинов в окрестностях Сарая. Зимою, вследствие дальности и трудности пути, их прибыло в Карачель не много, но весною и летом они начали являться в таких количествах, что к августу набралось еще полтора тумена. Осенью приток людей ослабел, но не прекратился, и это позволяло надеяться к началу похода довести общую численность войска до пятидесяти тысяч всадников, что Карач-мурза считал вполне достаточным.
        Чтобы все эти приготовления не бросались посторонним в глаза и не поползли слухи о том, что в небольшом Исетском улусе собирается такая крупная орда. Карач-мурза все пять туменов распределил порознь, по отдаленным друг от друга и скрытым в глубине улуса кочевьям, приказав начальникам не жалеть времени и труда на боевую подготовку подчиненных им людей. Часто он и сам неожиданно появлялся то в одним, то в другом тумене, оставался там но несколько дней, присутствуя на скачках и состязаниях воинов в умении владеть оружием, щедро награждал отличившихся и наказывал нерадивых.
        Но если можно было держать в тайне количество собранных в улусе войск, то, разумеется, нельзя было скрыть того обстоятельства, что воины сюда стекаются со всех сторон. На этот случаи был распущен слух, что после ссоры с Айбек-ханом, опасаясь его нападения, Карач-мурза увеличивает свои Силы. Это казалось вполне правдоподобным потому, что о происшествиях в Карачеле все знали, да и сам Айбек усиленно пополнял ряды своего поредевшего воинства.
        Рагим, все время находившийся в Сарае и присылавший оттуда людей, теперь получил и другое задание: имея в своем распоряжении несколько надежных помощников и связавшись с другими участниками заговора, завербованными на месте - он должен был наблюдать за всем, что делается в столице, и немедленно сообщать в Карачель все важные новости. Под видом отдельных, кочующих в степи татарских семей по всему пути - на расстоянии тридцати - сорока верст друг от друга - были расставлены посты, на которых сменялись лошади и гонцы, ехавшие с новостями. Таким образом, весть, без малейшей задержки летевшая днем и ночью на предельной скорости коня, пробегала более полутора тысяч верст и обычно доставлялась в Карачель на пятый день.
        Тулюбек - ханум тоже не потеряла этого времени даром. Среди влиятельных людей в Сарае оставалось несколько человек, если и не вполне ей преданных, то, во всяком случае, многим ей обязанных в прошлом и могущих, при ее воцарении, ожидать для себя великих выгод в будущем. В их числе находился и дворцовый букаул Улу-Керим,  - тот самый вельможа, которому Тулюбек-ханум была обязана своим спасением. Через засланных в Сарай людей хатунь вскоре узнала, что хан Джанибек не очень жалует Улу-Керима, из чего можно было заключить, что и последний не имеет особых причин для чрезмерной преданности своему новому повелителю. Очень скоро с мим была установлена связь, а несколько позже - посланы богатые подарки и даны такие заманчивые обещания, что Улу-Керим поклялся жизни не щадить ради успеха Тулюбек-ханум. Через него удалось приобрести в городе и даже в самом ханском дворце несколько других важных пособников, а самое главное - подкупить двух темников Джанибека, стоявших со своими туменами возле самой столицы.
        Теперь все было подготовлено и оставалось только выбрать удачный момент для удара. На этом, главным образом, и строился успех всего дела, ибо у Джанибека войска было втрое больше, чем у Карач-мурзы. Правда, не все тумены были ему преданы. В ту пору нескончаемых ханских усобиц, падения нравов татарской знати и проистекающего отсюда развала Орды многие темники беззастенчиво промышляли тем, что продавали свои тумены тому, кто дороже платил. Собственные силы каждого из тех удельных ханов, которые теперь постоянно сменялись на саранском престоле, обычно бывали совершенно недостаточны для овладения столицей Золотой Орды. Но каждый из таких захватчиков заранее покупая нескольких темников царствующего хана, что и обеспечивало ему победу.
        Так обстояло дело и теперь. Но Тулюбек-хавум смогла подкупить только двух темников Джанибека, ибо выяснилось, что прежде нее кто-то уже успел договориться с некоторыми другими. Не подлежало сомнению, что многие улусные ханы мечтали о захвате престола и деятельно к тому готовились.
        *Букаул - вообще чиновник, ведающий распределением казенного имущества а добыч». Дворцовый букаул - заведующий дворцовым хозяйством а старшей смотритель дворца.
        Тулюбек - ханум даже знала - кто именно, и через подосланных людей старалась быть в курсе действий своих соперников. Из наиболее серьезных таковых было четверо: Араб-шах, Айбек-хан, Ильбани-хан и Хаджи-Черкес. У первых двух сил еще было явно недостаточно, и их можно было пока не принимать в расчет. Ильбани-хан был сильнее: он сидел в городе Сараил-Джадиде и располагал четырьмя или пятью туменами. Но особенно опасным был Хаджи-Черкес. Это был самый крупный из удельных ханов: он владел вторым по значению городом Золотой Орды - Хаджи-Тарханью, который возник рядом с Сараем-Бату, теперь совершенно захиревшим. Заслав туда лазутчиков, Карач-мурза выяснил, что Хаджи-Черкес собрал большие силы и готов к походу. Одновременно Улу-Керпм сообщил из Сарая, что это именно оп подкупает темников Джанибека и через своих людей пытался также подкупить начальника дворцовой стражи и самого Улу-Керима. Получив эти сведенья, Карач-мурза и Тулюбек-ханум призадумалась. Было совершенно очевидно, что Хаджи-Черкес сильнее их и что
опередить его едва ли удастся. Да и неблагоразумно было опережать: если бы им удалось захватить Сарай-Берке раньше, то в этом случае,  - потеряв часть своих сил в сражении с Джанибеком и не успев еще закрепиться в столице,  - им сейчас же пришлось бы выдержать удар хорошо подготовленного Хаджи-Черкеса, который, конечно, не упустит такого случая и не даст им окрепнуть.
        Несравненно правильнее было поставить в такое положение самого Хаджи-Черкеса и уступить ему первенство в захвате города. Так и решили сделать. Улу-Керим был оповещен, что хатунь хочет подождать, чем окончится столкновение Хаджи-Черкеса с Джанибеком, чтобы потом внезапно обрушить свой удар на победителя. Всем находящимся в Сарае участникам заговора надлежало блюсти осторожность и против хана Черкеса открыто не выступать, чтобы сохранить свои и в том случае, если ему удастся овладеть престолом. Но в то же время следовало сделать все возможное, чтобы победа досталась ему подороже.
        *Сараил - Джадид, называемый в русских летописях Сарайчиком - татарский город, стоявший в низовьях реки Урал, на 60 верст выше нынешнего Гурьева. Арабский путешественник Ибн-Батута, посетивший те места в середине XIV в., пишет, что тут существовал огромный наплавной мост, по которому караваны переходили Улу-Су - «Великую Воду»,называлось у татар нижнее течение Урала (выше эта река называласьДжаиком). Ныне на месте этого города стоит село Сарайчиковское.
        **Хаджи - Тархань - Астрахань. Но у татар основная, укрепленная часть города находилась на правом берегу Волги и на несколько верст выше нынешней Астрахани.
        В Хаджи - Тархань послали надежных людей, которые должны были наблюдать за всем, что там происходит, и немедленно оповестить Карач-мурзу, как только Черкес выступит в поход. Так как весть об этом важно было получить как можно скорее,  - по всему пути расставили посты вестового гона, подобрав для них особенно быстрых и выносливых лошадей (Такой пост у татар назывался ямом. Отсюда наши ямщики) . Дальнейшее теперь зависело только от действий Хаджи-Черкеса. Но время текло, а он ничего не предпринимал. Наконец в начале октября пришло известие, которое, казалось, опрокидывает все расчеты и предположения: Хаджи-Черкес передал управление улусом своему сыну Каганбеку, а сам, с небольшой группой приближенных и слуг, отправился на паломничество в Мекку. По случаю отъезда хан устроил в Хаджи-Тархани пышное празднество, которое продолжалось три дня, после чего огромная толпа народа проводила своего повелителя до первого ночлега.
        В Карачеле, однако, сейчас же поняли, что все это лишь хитрость, рассчитанная на то, чтобы усыпить бдительность Джанибека и обрушиться на него внезапно. Это красноречиво подтверждалось тем шумом, которым хан Черкес постарался окружить свой воображаемый хадж. Карач-мурза ни минуты не сомневался в том, что со второго или третьего дня пути он повернет к тому месту, где уже приказал сосредоточиться своим войскам, и со всей возможной быстротой поведет их на Сарай-Берке.
        Эта уловка, как будет видно из дальнейшего, не принесла Хаджи-Черкесу никакой пользы, но зато сильно помогла Карач-мурзе, ибо позволила ему выгадать несколько дней драгоценного теперь времени: от Карачеля до Сарая было почти вчетверо дальше, чем от Хаджи-Тархани, а к месту действии надо было поспеть почти одновременно. Немедленно был отдай приказ о выступлении в поход, и когда неделю спустя прискакал второй гонец с вестью о том, что орда Хаджн-Черкеса движется к Сараю, а впереди нее, на дорогах, ловят и задерживают всех путников, чтобы они не предупредили Джанибека.
        *Хадж - паломничество и город Мекку, которое старался совершить каждый мусульманин хотя бы одна раз в жизни. Побывавший в Мекке имел право к своему имени прибавлять слово «хаджи». Его не следует смешивать со словом «ходжа», которое является наследственным титулом потомков первых четырех мусульманских халифов, преемников и сподвижников Магомета.
        Все пять туменов Карач-мурзы прошли уже половину того расстояния, которое отделяло их от золотоордынской столицы.
        Движение продолжалось быстрыми переходами, и к середине октября шатры Тулюбек-ханум и Карач-мурзы уже стояли на берегу реки Улу-Узень, в трехстах верстах от Сарая. Здесь было решено подождать известий от Рагима, а тем временем дать отдых измученным лошадям, благо вокруг расстилались богатейшие и никем не тронутые пастбища.
        Новостей не пришлось ожидать долго. На второй день, под вечер, к шатру Карач-мурзы подскакал покрытый пылью всадник. Это был сам Рагим.
        -  Да вознесет тебя Аллах превыше всех владык земных, великая хатунь, и да умножит Он твою славу, пресветлый оглан,  - едва не падая от усталости, промолвил он, когда его ввели в юрту Тулюбек-ханум.  - Я скакал без отдыха, сменив а пути девять лошадей, чтобы вы узнали: вчера Хаджи-Черкес овладел Сараем и объявил себя великим ханом Золотой Орды.
        -  А хан Джанибек?  - спросил Карач-мурза.
        -  Убит в сражении.
        -  Оно было жестоким?
        -  Да, оглан, а обе стороны понесли большие потери. Хаджи - Черкесу не удалось напасть на город врасплох: хана Джанибека кто-то предупредил и он успел приготовиться к защите.
        При этих словах Рагима Тулюбек-ханум самодовольно улыбнулась: за год успев хорошо узнать Карач-мурзу и опасаясь, что такое дело покажется ему слишком грязным,  - она, втайне от пего, послала гонца к Джанибеку, с предупреждением, что к городу приближается войско Хаджи-Черкеса.
        -  Расскажи все, как было,  - приказала она.
        -  Хаджи-Черкес подошел к Сараю ночью,  - сказал Рагим.  - Один из темников, которых он подкупил, обещал открыть ему ворота, а другие заговорщики должны были убить во дворце хана Джанибека, как только услышат, что началась битва. Но ничего этого сделать они не смогли, потому что Джанибек узнал обо всем раньше и ушел из дворца. Когда приблизился Хаджи-Черкес, он уже находился среди верных ему людей, на городском валу, ожидая нападения. Хану Черкесу пришлось брать город приступом. Джанибек храбро защищался два дня и, может быть, отбил бы врага, если бы его не окружали изменники: вчера они впустили в Сарай Хаджи-черкеса. Потом еще резались на улицах до самого вечера, пока не был убит хан Джанибек. Но и Хаджи-Черкес потерял очень много людей.
        Что же сейчас делается в Сарае? -  спросил Карач-мурза.
        В Сарае идет грабеж я пьянство, благородный оглан. Хаджи-Черкес позволил своим воинам три дня праздновать и грабить город.
        -  А где теперь два темника, которые обещали нам помочь?
        -  Они живы и помогут нам, оглан. Они заранее отвели свои тумены подальше от Сарая и потому не участвовали в сражении. Но как только Хаджи-Черкес победил, оба вернулись и изъявили ему свою покорность. Так как их тумены совсем не пострадали и не имеют права участвовать в грабеже, им приказано нести охрану на подступах к городу и на валу.
        -  Спасибо, Рагим! Ты хорошо нам послужил, и я тобою доволен. Получишь от меня двадцать пять коней и завтра примешь начальство над сотней. А теперь иди отдыхай и скажи эмиру Кинбаю, что я жду его.
        -  Хорошие вести, мой царевич,  - радостно сказала Тулюбек-ханум, когда они остались одни.
        -  Хорошие, ханум-джан. Сейчас я прикажу поднять тумены и со всей быстротой, на какую способны кони, двигаться вперед!
        -  Сделай меня повелительницей Золотой Орды, и ты навсегда останешься повелителем моего сердца,  - тихо вымолвила она, подходя вплотную и кладя ему руки па плечи. Через три дня ты будешь царствовать, ханум!
        Глава 40
        Кроме участников заговора, в Сарае никто не подозревал о приближении войска Карач-мурзы, потому что все городские ворота охранялись воинами тех туменов, начальники которых передались Тулюбек-ханум. Они задерживали всех, кто подъезжал с этой стороны и мог бы доставить Хаджи-Черкесу какие-нибудь тревожные известия.
        На последнем переходе Карач-мурза с двумя десятками всадников выехал вперед, поздно вечером приблизился к Сараю и сам удостоверился в том, что Хаджи-Черкес не ожидает нападения и что все обстоит именно так, как ему доносили. Затем он встретился с подкупленными темниками, и они вместе выработали план захвата города.
        Вскоре после полуночи, когда уставшие от трехсуточной грабежа и пьянства воины Хаджи-Черкеса уже храпели возле затухающих костров,  - степь вокруг окутанной сном и мраком столицы великих ханов пришла в движение. Два спешенных тумена неслышно оценили город вдоль окружавшего его земляного вала, с тем чтобы не выпустить из Сарая ни одной живой души. За каждыми из городских ворот, на расстоянии полуверсты от них, было поставлено по нескольку тысяч конницы, с приказом ожидать условленного сигнала, по которому всем надлежало ворваться в город и приступить к его захвату, со всех сторон одновременно., поднимая при этом как можно больше шуму.
        Когда все находились на своих местах и каждый знал, что надо делать,  - через главные ворота въехал, впереди своего тумена, сам Карач-мурза и направился прямо к ханскому дворцу.
        Длинная колонна всадников, шагом двигавшаяся во мраке в растекавшаяся но улицам. Чтобы выйти на дворцовую площадь с разных сторон, не вызывав никаких подозрений у тех немногочисленных горожан и воинов, которые в этот поздний час почему-либо не спали. Полупьяные воины полагали, что это просто какое-то передвижение охраняющих город отрядов, о котором знает начальство. Обыватели, напуганные трехдневными бесчинствами, ори проходе свежей, еще ни приобщившейся к грабежу воинской части менее всего склонны были поднимать шум и привлекать к себе внимание.
        Лишь в одном месте произошла короткая заминка: уже недалеко от дворца голова тумена вышла на перекресток улиц, освещенный ярко горевшим костром, возле которого, кроме нескольких спавших воинов, оказалось и трое бодрствующих. Один из них, по-видимому десятник, увидев выезжающий из темноты отряд, заподозрил неладное. Он быстро вскочил на ноги и что-то крикнул своим товарищам. Но в ту же секунду шею его захлестнула петля аркана, а две минуты спустя около затоптанного костра остался лишь десяток трупов и и колонна спокойно продолжала свое движение.
        Наконец, улица расширилась и вывела всадников на мощенную деревянными торцами площадь, по другую сторону которой высилась громада Алтын-Таша. Края огромной площади тонули во мраке, но возле главного входа во дворец пылал большой костер, при свете которого были хорошо видны десятка три тургаудов, охраняющих дверной портал и ведущую к нему низкую, но очень широкую мраморную лестницу. По бокам этой лестницы, так же как и на башнях дворцовой стены, горели вставленные в железные скобы факелы, красноватым пламенем освещающие фасад дворца.
        *Алтын - Ташем шли Аттук-Ташем, назывался дворец великих ханов в Сарае. В переводе это означает приблизительно «3ояотвя Твердыня».
        Все это раздосадовало Карач-мурзу, понявшего, что Алтын-Таш не удастся захватит врасплох. Впрочем, кто знает? Может быть, Улу-Кериму удалось подкупить часть стражи и стоящие на лестнице тургауды не окажут сопротивления? Чтобы выяснить это, он приказал головной полусотне следовать за собой, а всем остальным оставаться пока под прикрытием ночной тьмы.
        При виде небольшого отряда, мирно выезжающего на освещенную часть площади, никто из дворцовой стражи вначале не обеспокоился. В ту пору ни один уважающий себя представитель татарской знати не выезжал из дому без свиты в несколько десятков нукеров, и это мог быть любой улусный хан или темник, явившийся из степи приветствовать нового повелителя Орды и изъявить ему свою покорность. Но все же, когда неизвестные всадники приблизились ко дворцу шагов на тридцать, старший из тургаудов поднял руку и громко приказал им остановиться.
        Карач-мурза, ехавший первым, не обращая внимания на этот окрик, продолжал спокойно двигаться вперед, а за ним и все остальные. Тогда старший тургауд подал короткую команду,  - тишину ночи тотчас расколол медный звук гонга, и все караульные, мгновенно сбежав с лестницы, выстроились перед нею в одну линию, ощерившуюся стальными жалами копий.
        Почти одновременно распахнулись двери главного входа, и наверху появился начальник дворцовой стражи. Окинув взором происходящее, он, в свою очередь, повелительным голосом крикнул приближавшимся всадникам, чтобы они остановились. На этот раз Карач-мурза повиновался и придержал своего коня. Между ним и вышедшим вперед начальником стражи было теперь расстояние шагов в десять - двенадцать.
        -  Кто такие и почему лезете сюда ночью?
        -  Я Карач-мурза-оглан и со мною мои нукеры,  - последовал спокойный ответ.  - А почему приехал ночью, о том скажу самому хану Хаджи-Черкесу, которого желаю сейчас же видеть!
        * Тургауды ханская гвардия.
        -  Я вижу, что тебе надоело таскать на плечах свою глупую голову,  - крикнул вельможа, возмущенный такой неслыханной дерзостью.  - Но ты избавишься от нее только утром: - Неужели ты мог подумать, что ради тебя я стану среди ночи будить великого хана, да ниспошлет ему Аллах сладкие сны?
        -  Никто тебя не просит его будить. Я сам это сделаю!
        -  Бисмаллах! Ты разбудишь великого хана?!
        -  Разбужу. И если тебе посчастливится дожить до утра, то ты увидишь, что он совсем не такой великий, как тебе кажется.
        -  Измена!  - крикнул начальник стражи и, вырвав копье из рук ближайшего тургауда, с силою запустил его в Карач-мурзу.
        -  Вперед!  - скомандовал последний, увернувшись от копья и выхватывая саблю.  - Пустить огни!
        В ту же минуту, разбрызгивая вокруг огненные искры, в черное небо взвились три стрелы, с подвязанными к ним пучками просмоленной и подожженной пакли. Это было сигналом к началу общего приступа. Очень скоро отовсюду, с окраин, уже послышались дикие крики, приближающиеся к центру города: при подобных налетах ордынцы всегда старались этими устрашающими воплями поколебать стойкость противника.
        На дворцовой лестнице шла между тем жаркая схватка. На подмогу находившимся снаружи тургаудам выбежало из дворца еще с полсотни других, но значительная их часть сейчас же полегла под градом стрел, сыпавшихся из темноты на хорошо освещенную лестницу. Снизу на нее яростно наседала спешившаяся полусотня Карач-мурзы, действуя копья и саблями.
        -  Отходить внутрь!  - крикнул своим начальник стражи, видя, что вся площадь быстро заполняется всадниками, которые окружают дворец.
        Уцелевшие тургауды, под прикрытием небольшого заслона, бросились к дверям, в которых началась толкотня и давка. Когда все протиснулись внутрь, Карач-мурза находился уже в нескольких шагах от двери. Снаружи теперь оставалось не больше десятка сдерживающих натиск воинов. Решив, очевидно, пожертвовать ими, начальник, пятясь задом, собирал-' тоже шагнуть в узкий проем между закрывающимися створками дверей, когда к нему подскочил Карач-мурза.
        -  Погоди, бек, не уходи! Я еще не вполне насладился мудростью твоих поучений!  - крикнул он, взмахивая саблей. Но ее удар обрушился лишь на захлопнувшуюся в этот миг дверь, за которую успел скрыться его противник.
        Тотчас по ту сторону послышался скрежет и лязг цепей. Карач-мурза хорошо знал, что это означало: за наружной, окованной серебром дубовой дверью опустилась внутренняя, представляющая собой железную плиту толщиною в вершок. Ломиться сюда было теперь бессмысленно, а потому царевич снова спустился с лестницы, вскочил на своего коня и отъехал на середину площади, чтобы лучше оценить положение и высмотреть - откуда удобнее всего начинать приступ.
        Алтын - Таш, хотя и был окружен гранитными стенами трехсаженной высоты, все же не являлся настоящей крепостью и был плохо приспособлен к обороне. Стены его наверху были не толще аршина и вдобавок шли зубцами, так что на них не могли располагаться воины, отражающие врага. Они помещались в небольших каменных башнях с бойницами, возвышающихся над стеной. Расстояния между этими башнями были не одинаковы. Со стороны площади они стояли в каких-нибудь десяти шагах одна от другой и промежутки между ними были хорошо освещены прикрепленными к башням факелами. Но боковые стены были защищены гораздо хуже и к тому же тонули в почти полном мраке.
        Учитывая все это, Карач-мурза быстро наметил план дальнейших действий. Большому количеству своих людей он приказал сосредоточиться с западной стороны дворца и поднять побольше шуму, чтобы отвлечь туда главные силы осажденных, а сам, с двумя сотнями спешенных воинов, подошел к середине стены восточной. Здесь между двумя соседними башнями был совершенно неосвещенный промежуток шагов в тридцать. Приказав своим лучникам открыть стрельбу по бойницам обеих башен и приковать к себе внимание их защитников, сам он, с полусотней воинов, незаметно подобрался к подножию стены, в центре промежутка, где мрак был особенно густ.
        Минуту спустя наверх взлетело несколько арканов, легко обвившихся вокруг каменных зубцов. И сейчас же по ним бесшумно полезли люди, стараясь не задерживаться на гребне стены, где их могли заметить, а немедленно перебрасывая арканы на другую сторону и спускаясь в темноту одного из внутренних дворов Алтын-Таша. Тут пока было совершенно безлюдно и тихо.
        Карач-мурза, перебравшийся через стену одним из первых, очутившись на земле, сразу разобрался в обстановке. Он хорошо знал внутреннее устройство дворца и расположение служебных помещений, и эту часть стены выбрал не зря: тут находились дворцовые поварни и возле них имелись узкие, одностворчатые ворота, через которые вносились продукты с рынка.
        Пытаться выломать их снаружи было бесполезно, так как они тоже были надежно защищены опускающейся сзади железной плитой, но отворить их изнутри было нетрудно, а потому Карач-мурза ощупью направился вдоль стены к этим воротам. Он их обнаружил довольно скоро. К его удивлению, железный заслон, который с наступлением темноты стража обязана была опускать, теперь был поднят, а сами ворота, когда он потянул их себе, оказались не запертыми.
        «Наверное, Улу-Керим открыл»,  - подумал Карач-мурза. Поставив десяток воинов у лестпицы, ведущей на ближайшую башню, и приказав им не выпускать оттуда никого, он распахнул ворота, и его люди, спешившиеся на площади, темным ручейком потекли во двор.
        Когда неистовые крики заметивших это стражников, отрезанных в башне, привлекли сюда внимание других и на поваренный двор устремилось десятка три тургаудов с факелами,  - тут уже находилось не меньше двухсот воинов Карач-мурзы. Поняв, что надо переходить к открытым действиям, последний выхватил саблю и бросился, впереди своих людей, на подбегавших тургаудов. В минуту они были смяты, и лавина нападающих с леденящими душу воплями хлынула изнутри во дворец, круша и рубя всякого, кто попадался на пути,
        Вскоре были открыты и главные ворота, в которые ворвался с площади поток воинов, растекающийся по всем помещениям и дворам Алтын-Таша. Его защитники, видя бесполезность дальнейшего сопротивления, один за другим бросали оружие и с повешенными на шеи поясами опускались на колени, чтобы этим знаком смирения купить себе жизнь. Карзч-мурза приказал никого зря не убивать, а главное - захватить живым самого Хаджи-Черкеса.
        Его окружили в одном из залов дворца, где он забаррикадировался с десятком приближенных и, зная, что в таких случаях хану пощады не бывает, решил защищаться до конца.
        Однако когда от имени Карач-мурзы им предложили сдаться,обещая в этом случае жизнь и свободный выезд из Сарая. Находившиеся с ним, за исключением одного, сохранившего верность до конца, заявили, что они сдаются. Им ответили, что Карач-мурза примет сдачу только всех вместе, включая и самого хана, или прикажет перебить всех до единого.
        Хаджи - Черкес сдаться не пожелал. Тогда приближенные, пошептавшись между собой, разом набросились на хана и единственного преданного ему нукера и, обезоружив их, передал в руки победителей.
        Несколько часов спустя, когда высоко поднявшееся солнце уже искрило ослепительным светом огромный золотой полумесяц, возвышавшийся над главным куполом Алтын-Таша, а в городе были подавлены последние очаги сопротивления,  - два незнакомых нукера вывели Хаджи-Черкеса из темного чулана, в котором он был заперт с момента пленения, и привели его в престольный зал.
        Стоявший на возвышении трон великих ханов Золотой Орды,  - тот самый черный эбеновый трон, с подлокотниками в виде золотых драконов, на который Хаджи-Черкес впервые сел три дня тому назад,  - теперь был донизу закрыт опущенным пурпурным балдахином. На верхней из трех ведущих к нему ступеней, покрытых драгоценным персидским ковром, подперев рукою подбородок, сидел Карач-мурза. Он был в белой шелковой чалме, заколотой спереди золотой застежкой с тремя крупными сапфирами, в кафтане из голубого с золотом изербафта и со сверкающей самоцветами саблей на боку,  - подарком московского государя Дмитрия Ивановича.
        В огромном и роскошно убранном зале никого не было, кроме победителя и побежденного. Они хорошо знали друг друга и даже находились в довольно близком родстве: Хаджи-Черкес, который был лет на двадцать старше Карач-мурзы, приходился последнему двоюродным дядей. Но между ними и их семьями никакой близости не существовало: среди чингисидов, за очень редкими исключениями, никто не доверял ближайшим родственникам, ибо такое родство прежде всего знаменовало собой приблизительное равенство династических прав, то есть особенно жестокое соперничество в борьбе за престол и власть.
        Таким образом, Хаджи-Черкесу не на что было надеяться. Он был совершенно уверен в том, что не доживет до вечера и что Карач-мурза его уничтожит, точно так же, как и сам он уничтожил бы при подобных обстоятельствах любого свергнутого им хана. Этого требовало простое благоразумие, а потому Черкес в глубине души не осуждал племянника и приготовился умереть с достоинством.
        *Изер -  по-персидски золото, бафт - ткань. Так называлась персидская парча из плотной бархатной или шелковой основы, затканной узором из золотых или серебряных нитей.
        Оставленный конвоирами посреди зала, он не склонил головы перед своим победителем, лишь мельком глянул на него, а йотом отвел глаза в сторону, с внешним равнодушием ожидая, что ему скажут. Взгляд его на мгновение задержался на толстой зеленой книге, изукрашенной золотою вычурыо и лежащей на высоком столике, в трех шагах от трона. Что это,  - Коран так и не убрали отсюда с тех пор, как третьего дня вельможи и военачальники присягали на нем в верности ему, великому хану Хаджи-Черкесу? Или его принесли сюда снова, для того чтобы те же самые люди присягнули теперь Карач-мурзе?
        -  Я вижу, эта священная книга тебе о чем-то напоминает, хан?  - с легкой насмешкой спросил царевич, перехватив его взгляд.  - Может быть, о том, что ты плохо сделал, прервав свой хадж, и вместо Мекки оказался в Сарае? Не потому ли тебе пришлось так скоро уступить престол другому?
        Терять Хаджи-Черкесу было нечего, а потому он принял вызов и ответил:
        -  Ты сам боишься того, что у меня отнял. Хоть и три дня всего, но я сидел на троне, а ты сидишь у его подножия, на лестнице. Твоя русская кровь слишком тяжела для того, чтобы ты мог подняться с него на эти три ступени!
        -  Я сижу там, где мне положено,  - спокойно сказал Карач-мурза.  - А на троне будет сидеть тот, кто имеет на это неоспоримое право.
        -  Поиимаю,  - кивнул головой Черкес.  - Ты хочешь сделать, как Мамай: будешь царствовать, не называя себя великим ханом, а на трон посадишь какое-нибудь чучело, из настоящих чингнсидов, которое будет тебе во всем послушно.
        -  Ты далек от истины,  - возразил Карач-мурза с поспешностью, удивившей Хаджи-Черкеса.  - Мамай сажает ханов, которые ему повинуются, я же сам буду первым слугой того хана, которому помог овладеть престолом.
        -  Кто же это такой?  - недоверчиво спросил Черкес.
        -  Великая хатунь Тулюбек-ханум, да благословит Аллах ее царствованье,  - помолчав, промолвил Карач-мурза.
        -  Тулюбек-ханум!  - вскричал пораженный Хаджи-Черкес,  - Женщина на престоле великих ханов!
        -  Если мужчины сделали этот престол предметом нескончаемой вражды и всю землю вокруг него пропитали кровью, то пусть лучше на него сядет женщина!
        -  И притом очень красивая женщина,  - насмешливо подхватил Хаджи-Черкес.  - Мне кажется, что теперь я тебя совсем понимаю, оглан.
        -  А мое кажется, что твой собственный язык не желает тебе добра и говорит то, чего в твоем положении говорить бы не следовало.
        -  Утопающий не боится промокнуть, оглан. И тому, кто дошел до конца своего земного пути, терять уже нечего.
        -  Это так. Но ты еще не дошел до конца своего земного пути.
        -  Как? Разве ты не велишь меня убить?  - удивился Черкес.
        -  Нет, хан, если ты сам не заставишь меня это сделать.
        -  А, понимаю! Так вот почему здесь оказался Коран! Но тот, кто хоть один день сидел на этом троне,  - если он настоящий мужчина,  - не станет покупать жизнь ценою унижения и никогда не признает великим ханом другого. Я не присягну Тулюбек-ханум!
        -  Я не ставлю тебе никаких условий. Великая хатунь Тулюбек-ханум, да укрепит ее Аллах на пути милосердия, находит, что вокруг трона и так уже пролито слишком много крови. Она дарует тебе не только жизнь, но и свободу. Ты можешь возвращаться в Хаджи-Тархань и по-прежнему владеть своим улусом.
        -  Вы меня отпускаете?  - не веря ушам воскликнул Хаджи-Черкес.
        -  Да, хан. Ты свободен.
        -  И оставляете мне Хаджи-Тархань? Таково желание великой хатуни.
        -  Значит, я могу сейчас же уехать? Без выкупа?
        -  Без всякого выкупа, хан. Я дам тебе пайцзу, с которой тебя выпустят из Сарая и не задержат нигде в пути.
        -  Если ты не насмехаешься надо мною, оглан, то я теперь не знаю, что о тебе думать. Конечно, это ты, а не Тулюбек-ханум… И мне не следовало называть твою русскую кровь тяжелой: настоящий татарин поступил бы со мною иначе. У нас жестокие обычаи.
        -  Очень жалко, хан, что мы это понимаем и все-таки делаем не так, как следовало бы делать.
        -  Это правда, племянник. Но разве это выдумал я, или мои отец, или мой брат? Так уж у нас повелось издавна, и все так делают. Но пусть никто не скажет, что у Хаджи-Черкеса не хватает благородства потому, что в нем нет русской крови!  - И с этими словами он подошел к столику, на которой лежал Коран, и, приложив ладони обеих рук к груди, сказал: - Перед лицом Пророка на книге его божественной премудрости клянусь: хоть я и не буду служить Тулюбек-ханум, но пока она занимает престол великих ханов и пока ты будешь ее советником, я не подниму против нее оружия и не приму участия ни в одном направленном против нее заговоре!  - Вымолвив это, он поцеловал Коран, поклонился Карач-мурзе и хотел идти.
        -  Погоди, хан,  - сказал Карач-мурза.  - Ты хорошо сделал, и если так будут делать другие, то наши города и наши кочевья отдохнут от крови. Теперь, когда я знаю, что ты нам больше не враг, я прикажу возвратить тебе твою саблю и твое личное имущество. Всех пришедших с тобою воинов спросим - кому они хотят служить, тебе или Тулюбек-ханум? И те, которые пожелают возвратиться с тобой в Хаджи-Тархань, будут отпущены, каждый со своим конем и оружием. Но все награбленное в городе и все ваши лишние лошади будут отданы моим воинам, потому что я не хочу подвергать Сарай вторичному разграблению.
        -  Да воздаст тебе справедливый Аллах за твое великодушие, оглан! И если при мне кто-нибудь скажет о тебе плохо, я уже знаю, как надо будет ему ответить!  - с этими словами Черкес еще раз поклонился и направился к двери. Но прежде чем отворить ее, он обернулся и сказал:
        -  Я помню твоего отца, оглан. Его все любили. Да пребудет с тобою Аллах, оглан!
        Когда хан Черкес вышел из зала, складки балдахина раздвинулись, открыв сидевшую на троне Тулюбек-ханум.
        -  Ну, что теперь скажешь, хатунь?  - не без некоторого самодовольства спросил Карач-мурза.  - И продолжаешь ли ты думать, что лучше было его убить?
        -  Может быть, он в сдержит свою клятву, оглан. Но все-таки убить было бы надежнее.
        -  Нет, ханум. Умертвив Черкеса, мы создали бы, вместо его, другого врага, не менее опасного: его сын Каганбек, оставшигося владетелем Хаджи-Тархани, непременно пытался бы отнять у тебя престол и отомстить за отца. А теперь мы знаем, что с этой стороны можем не ожидать нападения и что тумены Хаджи-Черкеса не усилят никого из наших врагов.
        Тулюбек - ханум хорошо понимала правильность всего это и сама удивлялась - почему ей так трудно признать это открыто? Слова Хаджи-Черкеса о том, что царствовать теперь будет Карач-мурза, а на престол сядет во всем покорное ему «чучело», застряли в се памяти как пропитанная ядом заноза. И даже сознавая, что Карач-мурза поступает разумно, ей теперь не хотелось с ним соглашаться, хотя самой себе она едва ли отдавала отчет в том, что ее к этому побуждает. Все же она не позволила темным чувствам восторжествовать над благоразумием, к которому примешивалась и немалая доля искренней признательности. Вспомнив, что обязана Карач-мурзе престолом и что он держит в своих руках ту силу, которая может ее с престола сбросить, она ласково сказала:
        -  Все это истина. Но для того чтобы за несколько минут врага сделать другом, нужно уметь говорить с ним так, как ты говорил с Хаджи-Черкесом. У тебя золотая голова и благородное сердце, оглан! Ты сдержал свое обещание,  - вот, я сажу на том самом троне, на котором сидели великие Бату-хан и Узбек. Я повелительница Золотой Орды! Скажи, чем я могу наградить тебя? Совесть мне говорит, что я должна с этого начать свое царствованье.
        -  Мне ничего не нужно, ханум, кроме того, чем ты меня уже даришь.
        -  Сердце и любовь маленькой Тулюбек давно и навсегда отданы тебе, царевич. Но великая хатунь хочет, чтобы ты был ее главным военачальником и первым советником, чтобы, кроме нее, во всей Орде не было человека выше тебя! Она даст тебе много золота и много новых земель и новелит называть тебя великим огланом!
        -  Пусть наградит тебя всемогущий Аллах, ханум, и пусть. Он сделает твое царствование счастливым и долгим! Я не заслужил таких высоких милостей, но обещаю служить тебе верно, доколе ты сама этого захочешь.
        -  Я всегда буду этого хотеть, царевич! И пусть Аллах нам во всем поможет, как помогал до сих пор. А сейчас можно звать людей.
        -  Все уже ожидают, ханум,  - ответил Карач-мурза и несколько раз хлопнул в ладоши. Дверь тотчас отворилась, и в зал вошел, с низкими поклонами, богато одетый мужчина средних лет, красивый, но уже начинающий полнеть. Это был Улу-Керим, только что получивший от великой хатуни звание везира.
        -  Мулла здесь?  - спросил его Карач-мурза.
        -  Здесь, благородный оглан.
        -  Пусть войдет первым. А потом впускай темников, князей и иных вельмож. Объяви всем, что после целования Корана начнется пир.
        Глава 41
        Пока в Орде происходили все эти события, на Руси также не затихала борьба между князьями, претендующими на верховную власть.
        Тяжела была судьба русского народа: несмотря на природное миролюбие и извечную мечту о тихой жизни «по правде Божьей», всегда он оставался далек от этого своего идеала, ибо жизнь бросала его из одной войны в другую, и только путем многовековой вооруженной борьбы удалось ему отстоять свою независимость и выковать свое прочное государственное единство. Но все же, на протяжении нашей тысячелетней истории, ни одному русскому государю не пришлось воевать столько, как Дмитрию Донскому.
        В напряженной борьбе с Суздальскими князьями и в постоянных походах против удельных властителей, не желавших подчиниться Москве, прошло все его отрочество, а с 1368 года, едва достигнув восемнадцати лет, он вступает в пятнадцатилетнюю полосу беспрерывных и часто одновременных воин с великими княжествами Тверским и Рязанским, с Литвой и с татарской Ордой. И только лишь военный гений, несокрушимая воля и умение подобрать себе достойных помощников, а главное,  - любовь и доверие русского народа обеспечили Дмитрию победу над всеми врагами и определили дальнейший великодержавный путь Руси.
        Не прошло и месяца после того, как князь Михаила Тверской поцеловал крест Дмитрию и был отпущен из Москвы,  - как здесь уже стало известно, что он поспешно укрепляет свою столицу и собирает большое войско. Цель этих приготовлений была совершенно очевидна, а потому Дмитрий Иванович, чтобы не дать противнику времени завершить подготовку,  - не ожидая дальнейших событий, сам сейчас же послал свою рать на Тверь. Предупрежденный об этом боярином Вельяминовым, Михаила Александрович успел бежать Литву. Узнав о том, князь Дмитрий штурмовать Твери не стал, а простоявши под ее стенами два дня и для острастки разорив посад, отошел обратно к Москве.
        Но два месяца спустя тверское войско, вместе с литовским, которое вел сам Ольгерд, вторгнулось в Московскую землю, этому походу Ольгерд приготовился давно, заблаговременно стянув к московским рубежам значительные силы. Но расчет литовского полководца строился не столько на многочисленности его войска, сколько на быстроте действий и внезапности удара. Русская летопись говорит о нем следующее: «Бе Ольгерду обычай: егда пойдете на войну, тогда убо никому же не ведомо, ни воинам его, ни воеводам, когда и на кот хощет вести свою рать, да не услышана будет дума его ушьми опришными, ни иноземными, ни гостьми, да не изыдут вести си в ту землю в нюже рать ведяше. И такс хитростью Ольгерд многи земли поймал и многи грады и страны полонил. Не токмо силою, елико умением воеваше».
        Ольгерд и на этот раз действовал так же, а потому о его походе в Москве узнали слишком поздно, и Дмитрий Иванович, не ожидавший так скоро ответного удара, не был к нему подготовлен. Он немедленно разослал по своим городам грамоты с повелением спешно собирать войска, но к нужному сроку с этой задачей успели справиться, кроме Москвы, лишь Коломна и Дмитров. Составленный из этих ополчений «сторожевой полк», под начальством воевод Дмитрии Минина и Акинфа Шубы, был выслан навстречу неприятелю, а сам Дмитрий, вместе с митрополитом Алексеем и князем Владимиром Серпуховским, за этим слабым заслоном стал поспешно готовиться к обороне Москвы.
        Ольгерд между тем приближался быстрыми переходами, захватывая по пути слабо укрепленные местечки и города. Но и они защищались упорно, стараясь дать Дмитрию Ивановичу возможность выиграть время. Жестокое сопротивление оказал врагу князь Семен Дмитриевич Стародубский, с небольшими силами укрепившийся в Хохле; не менее стойко оборонялся и город Оболенск, при защите которого пал славной смертью князь Константин Юрьевич Оболенский.
        Встреча главных сил Ольгерда с московским сторожевым полком произошла 21 ноября, у реки Тростны. Москвичи сражались мужественно, но силы были слишком неравны: оба воеводы, множество бояр, дворян и рядовых воинов полегли на поле брани, но полк был разбит, и литовско-тверское войско подступило к Москве.
        По решению боярской думы князь Дмитрий повелел сжечь московский посад и ближайшие села, чтобы лишить осаждающих укрытия, а все окрестные жители нашли убежище в новом каменном кремле, помогая его обороне. Попытавшись взять город приступом и встретив жестокий отпор, Ольгерд понял, что для овладения Москвой потребовались бы долгие месяцы осады, а к ней, между тем, со всех сторон шли подкрепления. И потому, к большому неудовольствию своего союзника, князя Михаилы Тверского, простояв под стенами города трое суток, он ушел обратно в Литву, грабя и разоряя по пути все что возможно, а жителей угоняя в плен.
        Следующий год был для Ольгерда трудным. Ему пришлось отбивать на западе тевтонских рыцарей, вторгнувшихся в Литву и захвативших город Ковно, а затем - усмирять Смоленского князя Святослава Ивановича, который, воспользовавшись затруднительным положением Ольгерда, сделал попытку восстановить свою независимость. Все это позволило Москве собраться с силами и даже перейти в наступление.
        Весною 1370 года князь Владимир Андреевич Серпуховский отбил у Литвы город Ржев, а Дмитрий Иванович двинулся с войском в Черниговские земли и захватил там ряд городов, в том числе и Брянск, который, впрочем, быстро оставил, обязав князя Дмитрия Ольгердовича ни в каких походах против Москвы не участвовать.
        Осенью того же года московское войско вторгнулось в пределы Тверского княжества, о чем боярин Вельяминов снова успел предупредить князя Михаилу Александровича, который тотчас поехал к Ольгерду просить помощи. Но москвичи на Тверь не пошли, а, захватив Микулин в несколько других городов Тверской земли, основательно их ограбили и увели большой полон. Слухи о том, что приближается Ольгерд с огромным войском, заставили Дмитрия Ивановича отвести свою рать к Москве.
        Ольгерд и в самом деле собрал на этот раз небывалые силы. Помимо его собственного войска и тверичей, в походе участвовали литовские князья Кейстут и Витовт, Смоленский князь Святослав Иванович и много других подвластных Литве князей со своими ополчениями. Но теперь о приближении неприятеля в Москве узнали вовремя и успели подготовиться к встрече.
        Первое большое сражение произошло у Волока Ламского, Куда Ольгерд подошел 26 ноября. Три дня тут шла упорная битва, в которой пал главный московский воевода, князь Василий Иванович Березуйский, но все же Ольгерду взять города не удалось. Не желая тратить время на долгую осаду, он оставил Волок и двинулся прямо к Москве. Ее обложили со всех сторон и безуспешно осаждали одиннадцать дней: все приступы были отбиты Дмитрием, который лично руководил обороной.
        Обстановка снова складывалась скверно для Ольгерда. Было очевидно, что Москву можно взять только измором, а к ней между тем отовсюду спешила подмога: из Переяславля-Залесского с крупными силами двигался князь Владимир Серпуховский; из Пронска выступил со своею ратью князь Владимир Ярославич, в Нижнем Новгороде заканчивал сбор большого войска митрополит Алексей. Все это заставило Олыерда вступить с Дмитрием в переговоры. Он предложил Москве «вечный мир», но великий князь на это ответил:
        -  Коли ищешь со мною вечного мира, допрежь вороти все поятые тобою русские земли. А доколе не воротишь, миру тебе от нас все одно не будет!
        Таким образом, было заключено лишь перемирие, и Ольгерд отвел свое войско в Литву,  - на этот раз тоже ограбив и опустошив все окрестности Москвы. Летописцы отмечают, что этими двумя походами литовцы принесли Руси столько зла и разорения, «аще лишь от татар бывало».
        Отчаявшись одолеть Дмитрия при помощи Литвы, князь Михаила решил действовать через Орду и попытаться добыть ярлык на великое княжение над Русью.
        Это дело представлялось ему не очень трудным: в ту пору в Орде все решали деньги, к тому же в ней существовало прочно утвердившееся двоевластие, стало быть, если не удастся поладить с одним ханом,  - думал князь Михаила,  - это только побудит другого быть сговорчивее. Оставалось решить - с какого из них начать? Михаила Александрович знал, что в Правобережной части Орды, на место умершего недавно хана Абдаллаха, Мамай возвел на престол столь же послушного ему Магомет-Султана, а в Сарае-Берке,  - вовсе небывалое дело,  - ханствует женщина, Тулюбек-ханум.
        Ярлык Мамая на Руси имел больше веса, ибо его орда была сильнее и находилась ближе, но князь Михаила хорошо понимал, что если его и удастся получить, то лишь с великим трудом и за огромные деньги, потому что Дмитрий Иванович исправно платил Мамаю дань, а при вступлении на престол Магомет-Султана послал ему богатые подарки и закрепил свое право на великое княжение. Сарайской же ханше он, по слухам, ничего не дааал, полагая, что она слаба и на престоле долго не удержится. А потому Михаила Александрович решил отправиться на поклон именно к Тулюбек-ханум.
        «Гляди, оно еще и лучше получится,  - размышлял он.  - И очень может статься, что московские умники дали тут маху: за Азизов стол дралось небось с полдюжины ханов, и ежели она всех их одолела, значит, есть за нею немалая сила. Чего доброго, еще и Мамаю накладет! Беспременно надобно с нею поладить, поколе не забежал наперед Дмитрей»
        Весной 1371 года, едва реки вошли в берега и подсохли дороги, князь Михаила, в сопровождении своего старшего сына Ивана, тронулся в путь. Чтобы произвести в Орде должное впечатление, он захватил с собою большую свиту приближенных и сотню отборных дружинников. Не были, разумеется, забыты и богатые подарки - меха и золото,  - едва уместившиеся на спинах шести вьючных лошадей.

* * *
        Приехав в Сарай и остановившись в православном епископском подворье, находившемся в ту пору в полном запустении, Тверской князь от русских купцов и духовенства очень быстро узнал все, что его интересовало.
        Сведенья эти сводились к следующему: за год царствования Тулюбек-ханум к ней не было от Московского князя ни послов, ни дани; ханша на престоле крепка, правит она разумно и твердо, но в том заслуга не столько ее, как первого при ней советника, царевича Карач-мурзы,  - по всему видать, ее полюбовника, который добыл ей Сарай и ныне ворочает в Орде всеми делами, чему все рады, ибо человек он справедливый и напрасной обиды от него никто не видит.
        Это известие весьма неприятно поразило князя Михаилу. Он хорошо помнил свою встречу с Карач-мурзой, когда тот приезжал в Москву ханским послом и заставил его поцеловать крест Дмитрию Ивановичу. Навряд ля он и теперь пойдет против Московского князя, да и подарками его не возьмешь,  - это Михаила Александрович тоже знал по опыту, и оттого совсем было приуныл. Но разом ободрился, когда ему сказали, что Карач-мурзы сейчас нет в Сарае: два месяца тому назад он уехал в Хорезм, где проживает его семья, и до сой поры еще не вернулся, хотя и ждут его в обрат со дня на день. «Коли так, надобно обладить дело немедля, доколе не воротился царицын хахаль»,  - решил князь Михаила и принялся действовать. Узнав, что большим влиянием при ханском дворе пользуется везир Улу-Керим, он на следующий же дань отправился к нему, в сопровождении толмача и двух слуг, нагруженных подарками.
        Улу - Керим благосклонно принял дары и внимательно выслушал Тверского князя. Михаила Александрович рассказал о том, что великое княжение над Русью исстари принадлежало его роду и всякими неправдами было захвачено Московскими князьями. Коснувшись затем нынешнего положения, он особо подчеркнул, что князь Дмитрий Иванович получил свой ярлык от Мамая, которому за то и отсылает всю собранную в русских землях дань.
        *Хахаль - древнерусское слово, означавшее - ухажер, волокита, гуляка.
        -  Вот ты и разумен, почтенный эмир,  - закончил он.  - Воровской хан укрепил на Руси воровского князя, и теперь течет к нему в сундуки русская казна. Где же тут польза законной царицы нашей, Тулюбек-ханум, да сохранит ее Господь! А ежели бы захотела она порадеть о правде, давши мне ярлык на великое княжение, было бы иное: всю русскую дань я бы ей одной посылал!
        С этими доводами Улу-Керим не замедлил согласиться и обещал Тверскому князю свое полное содействие. Это дело представлялось ему настолько выгодным для Тулюбек-ханум, что в ее согласии он ни на минуту не сомневался, в то же время рассчитывая этой услугой укрепить и свои собственные позиции в той осторожной, но настойчивой борьбе, которую он исподволь вел против Карач-мурзы.
        На следующий день Улу-Керим доложил великой хатуни о цели приезда Тверского князя и красноречиво распространился о той огромной пользе, которую принесет выдача ему просимого ярлыка. Далее, ловко дав понять, что это дело столь выгодно обернулось только благодаря его умелому посредничеству, Улу-Керим убедительно советовал назначить русскому князю прием как можно скорее и милостиво удовлетворить его просьбу.
        Тулюбек - ханум выслушала своего везира, в его доводы показались ей вполне разумными. Но всякое проявление поспешности в таких делах она считала несовместимым со своим ханским достоинством и потому ответила:
        -  Пусть русский князь подождет. Я над этим подумаю и, когда мое решение созреет, объявлю ему свою волю.
        -  Если разум обыкновенного человека подобен свече, то твоя мудрость сияет как солнце, великая госпожа,  - с низким поклоном промолвил Улу-Керим.  - Но если ты захочешь выслушать совет твоего преданного слуги, то я скажу - здесь лучше не думать долго. Тверской князь может поехать к Мамаю.
        -  Зачем он туда поедет? Не сказал ли ты сам, что Мамай дал ярлык Московскому князю?
        -  Это так, благороднейшая ханум. Но разве ты не знаешь Мамая? Если Тверской князь заплатят больше, Мамай передаст ярлык ему. А Тверской князь может заплатить очень много: он привел с собою шесть коней, нагруженных золотом.
        -  Если Тверской князь уже приехал сюда, то он не уедет, пока не узнает моего решения. Но даже если бы он получил ярлык от Мамая, не значит ли это, что ко мне приедет за ярлыком Московский князь? И может быть, это будет для меня выгодней. Прежде чем ответить что-либо Тверскому князю, я подожду возвращения Карач-оглана. Никто не знает русских дел и русских князей так хорошо, как он.
        -  Это истина, мудрейшая из повелительниц!  - не сморгнув глазом, ответил Улу-Керим, которому именно этого хотелось избежать.  - Карач-оглан должен все это знать, потому что среди русских князей у него есть друзья и родственники, к которым принадлежит и Московский князь. Но кто знает, когда вернется Карач-оглан? Все, кто видели его жену, говорят, что это прекраснейшая из женщин Хорезма, и он, наверное, не очень спешит ее покинуть…
        -  Ты уже слышал все, что тебе надлежит знать, и больше я не хочу сегодня говорить об этом,  - сухо промолвила Тулюбек-ханум, слегка изменяясь в лице, что не укрылось от зорких глаз везира.  - Передай Тверскому князю: он будет извещен о дне, когда я пожелаю объявить ему свое решение. А теперь можешь идти!
        -  Пятясь к двери и отвешивая поклоны, Улу-Керим покинул великую хатунь, очень довольный тем впечатлением, которое произвели его слова о Карач-мурзе.
        В тот же день он сообщил князю Михаиле Александровичу, что скоро ему будет назначен день приема, и заверил в том, что ярлык ему будет дан.
        Глава 42
        Тулюбек - ханум очень скоро пришла к заключению, что Улу-Керим прав: зачем долго тянуть? Если даже Карач-мурза вернется скоро,  - его совету в этом деле доверять нельзя, потому что он будет заботиться о выгоде своего друга и родича Московского князя. Но кто знает, когда и какая польза ей от Москвы? А Тверской князь уже здесь, в Сарае, только и ждет ее слова, чтобы пересыпать в дворцовую сокровищницу кучу привезенного с собой золота…
        Четыре дня спустя она решила на завтра назначить день приема в послала за Улу-Керимри, чтобы через него уведомь о том Тверского князя. Но к тайной ее досаде, к которой, впрочем, непроизвольно примешалась и некоторая доля чисто женской радости,  - вместо Улу-Керима в комнату вошел Карач-мурза. Он казался усталым и хмурым, глаза его почти не потеплели даже тогда, когда, отвесив ей почтительно низкий поклон, он поднял голову и, взглянув на нее, промолвил:
        -  Салам алейкум, великая ханум! Я надеюсь, что за время моего отсутствия Аллах был к тебе неизменно милостив.
        -  Алейкум салам, царевич. Да будет благословен Аллах, ибо Он и в самом деле не оставляет меня, когда меня оставляют мои друзья.
        -  Ты знаешь, ханум, почему я должен был тебя ненадолго покинуть.
        -  Да, тебя захотела видеть больная мать. Но, кроме матери, тебя там ожидала жена. Говорят, она очень красива, и ты, конечно, не спешил с нею расстаться.
        -  Я выехал из Ургенча на следующий день после того, как похоронил мать, ханум. А если говорить о жене, то она могла мне сделать такой упрек с большим правом, чем женщина, которая назваться моей женой не пожелала. Но она понимает, что упрекать меня - это все равно что роптать на Аллаха за то, что Он создал ее женщиной, а меня мужчиной.
        -  Фейзула-ханум умерла?  - пробормотала Тулюбек, не ожидавшая столь твердого отпора.  - Да приблизит Аллах ее душу к своему престолу и да пошлет ей вечное блаженство! Мне жаль, что я тебя огорчила, царевич.
        -  Не будем больше говорить об этом, ханум. Скажи, все ли тут было спокойно, покуда я ездил, и не случилось ли чего-нибудь, что требовало моей помощи или совета?
        -  Все было тихо, оглан. А если бы и случилось что важное, то неужели ты думаешь, что с помощью Аллаха я бы и сама не смогла принять правильных решений?
        -  Ты хочешь сказать, мудрейшая ханум, что я тебе не очень нужен?
        -  Я хочу сказать, что если тебя не бывает здесь, когда нужно принимать важные решения,  - я умею принимать их сама.
        -  Это хорошо, ханум. Позволено мне будет узнать, какие важные решения были тобою приняты в мое отсутствие? Я спрашиваю об этом только для того, чтобы получить образцы истинной государственной мудрости, которыми я мог бы руководиться в будущем.
        -  Ты знаешь, что сюда приехал Тверской князь и ожидает у меня приема?  - помолчав, спросила Тулюбек-ханум.
        -  Тверской князь!  - воскликнул Карач-мурза.  - Что же ему тут нужно?
        -  Он просит у меня ярлык на великое княжение над Русью.
        -  И что ты решила ему ответить, ханум?
        -  Завтра я дам ему ярлык.
        -  Он уже знает об этом?
        -  Еще нет. Я как раз хотела послать к нему Улу-Керима, когда ты вошел.
        -  Значит, я вовремя вошел, ханум. Тверскому кннзю нельзя дать такой ярлык.
        -  Это почему?
        -  Над Русью по праву княжит Московский князь Дмитрий. Повелительница Золотой Орды не может идти против закона и помогать обманщику.
        -  Московский князь получил свой ярлык от Мамая и ему посылает дань. А я хочу поставить над Русью такого князя, который будет платить дань мне.
        -  Ты ошибаешься, ханум, еще прежде Мамая ярлык на великое княжение дал князю Дмитрию твой почивший супруг, великий хан Азиз-ходжа, да не омрачится ничем его райское блаженство! И если даже изменник Мамай с уважением отнесся к его воле, то неужели нейдешь против нее ты?
        -  А если Московский князь сам обманул покойного Азиза-ходжу? Тверской князь имеет больше прав на великое княжение!
        -  Может быть, это сказал тебе тот, кто получил от Тверского князя хороший подарок, ханум. А я сам был в Москве в тот день, когда Тверской князь на кресте клялся в верности Московскому князю и признал себя его младшим братом.
        -  Аллах! Что значат клятвы этих неверных? Русские князья только и делают, что клянутся на своем кресте и потом нарушают эти клятвы! В их правах и в их старшинстве также трудно разобраться, как в куче песка отыскать самую большую песчинку. И потому с ними надо поступать иначе: Для них единственным законом должна быть воля повелителя Золотой Орды. Законным великим князем будет тот, кому я дам ярлык. А длам его Тверскому князю!
        -  Если ты это сделаешь, ханум, то уронишь свое царское достоинство перед целой Русью, потому что русский народ не примет этого князя и ты не сможешь заставить его никакой твоей воле.
        -  Это говоришь ты, оглан?
        -  Да, ханум. Это можно было бы сделать только силою оружия. Но ты знаешь так же хорошо, как и я, что если мы пошлем войско на Русь, то не пройдет и месяца, как на твоем будет сидеть Магомет-Султан, Айбек или еще какой-нибудь хан.
        -  У Тверского князя есть собственное войско, и он сам справится с теми, кто посмеет ослушаться моей воли. И ты напрасно теряешь время, оглан, я не изменю своего решения.
        -  Мне все понятно, ханум, оставаясь твоим первым советником, я, как ты мудро заметила, лишь напрасно теряю время. А потому позволь мне сложить с себя это ставшее ненужным звание и возвратиться, с моими людьми, к себе в улус.
        -  Лицо ханши вспыхнуло гневом, но лишь на одно неуловимое мгновение. Эта спокойно сказанная фраза, а особенно слова «с моими людьми» сразу напомнили ей истинное положение вещей: если уйдет отсюда Карач-мурза, со своими пятью туменами,  - дни ее царствования сочтены. Повелительница Золотой Орды, получившая престол в подарок от любовника, без него она беспомощна и беззащитна, как дитя без няньки! Нет, чтобы избавиться от его опеки и стать настоящей царицей, нужно сначала отыскать другую, более удобную опору и создать силу, повинующуюся только ей. Л пока надо смириться. Быстро пробежав все это в уме, она вскинула на него глаза, полные кроткой укоризны, и сказала:
        -  Я не верю, что ты меня покинешь, царевич! Ведь ты для меня не только советник… И я не только великая ханум, но и любящая женщина. Если нужно отказаться от моего решения, чтобы удержать тебя,  - я отказываюсь от него, хотя и считаю его правильным.
        -  Я не хочу принуждать тебя, ханум, я хочу, чтобы ты поняла. Слушай, ханум, какой тебе расчет поддерживать Тверского князя? Он вероломен и слаб, на Руси его не любят. А Московский князь силен и любим. Хочешь ты этого или не хочешь,  - он все равно останется великим князем потому, что этого хочет весь русский народ, который уже перестал бояться татар. Ведь ты сама знаешь,  - Орда теперь не та, что прежде. И потому нам лучше быть в дружбе с Московским князем.
        -  Я это понимаю, оглан. Но он нам ничего не дает, а Тверской князь предлагает за ярлык много золота и обещает нам платить дань.
        -  Он не сможет платить тебе никакой дани, потому что на Руси ее собирает и будет собирать Московский князь.
        -  Чтобы посылать ее Мамаю!
        -  Сейчас он посылает ее Мамаю, потому что власть Мамая прочна, а у нас в Сарае каждый год менялись ханы. Но раньше князь Дмитрий платил дань Азизу-ходже и тебе будет платить, ханум, когда узнает, что ты утвердилась на престоле своего почившего супруга.
        -  Хорошо, оглан, я верю тебе. Я не дам ярлыка Тверскому князю. Но мне не хочется самой говорить ему это.
        -  Если ты повелишь, ханум, я ему скажу.  - Скажи, оглан.
        Когда князю Михаиле Александровичу сообщили, что с ним, по велению великой ханум, будет говорить Карач-мурза, только что возвратившийся в Сарай,  - он сразу почувствовал, что дело его принимает скверный оборот. Все же, еще не теряя надежды и желая узнать, что произошло, он без промедления отправился к Улу-Кериму. Но хитрый царедворец, понимая, что еще не настало время показать себя открытым врагом Карач-мурзы, Тверского князя не принял, сказавшись больным.
        Делать было нечего, и на следующий день, в назначенный час, князь Михаила явился во дворец и тотчас был проведен в малый приемный зад, где ожидал его Карач-мурза.
        -  Будь здрав я благополучен на многие годы, царевич,  - поклонившись почтительно, но с соблюдением достоинства, промолвил Тверской князь.  - Не ждал я такой радости, что доведется мне повстречаться в Орде со старым знакомцем. Чай, ты меня помнишь?
        -  Помню, князь. Будь здрав и ты. Я тоже не ждал тебя здесь увидеть. Почто пожаловал?
        -  Перво-наперво, прознавши о том, что кончилась в Сарае замятия и воцарилась великая супруга благодетеля моего, покойного хана Азиза, почел я долгом своим приехать поклониться нашей царице самолично, дабы знала она, что я ее верный слуга. Здорова ли матушка наша Тулюбек-ханум, да будет к ней вовеки милостив Господь?
        -  Великая ханум здорова, и Аллах не оставляет ее своими милостями. Ей будет приятно услышать твои слова, и она их от меня услышит. Но сейчас другие дела не позволяют ей принять тебя, и она повелела, чтобы это сделал я. Если у тебя есть какая-нибудь жалоба или челобитье, я готов их выслушать.
        -  Хотел бы я довести о том царице лично,  - помолчав, промолвил князь Михаила,  - но если того не можно, что делать? Скажу, как она велит, тебе: да, есть у меня и жалоба, челобитье!
        -  Говори, князь.
        -  Ты небось помнишь, царевич, как, назад тому три года, насказали тебе в Москве, будто сею я на Руси усобицы и смуту? И как ты, поверив тем наговорам, обязал меня поцеловать крест Московскому князю, Дмитрею Ивановичу?
        -  Помню, князь. Я был послан великим ханом, чтобы рассудить вас и наладить промеж вами мир. И сделал это так, как мне повелевала совесть.
        -  Ты не домысли, что я тебя в чем виню, царевич. Я ведь понимаю,  - на всех разом и Бог не угодит. Но вот знай: не минуло с того дня и трех месяцев, как Московский князь, со своим войском, напал на Тверь. Первым напал! Теперь разумеешь, каков он есть и можно ли ему было верить? Небось и волк скажет, что коров дерут зайцы, а на него лишь поклеп!
        -  Умный человек, когда видит, что над его головой занесен меч, не ждет, пока он опустится, а первым наносит удар. Так поступил и князь Дмитрей.
        -  Мой меч был в ножнах, царевич!
        -  Но он был уже хорошо отточен. Если бы ты не готовился к походу и задолго не сговорился о том с князем Ольгердом,  - ваши войска не смогли бы тотчас оказаться под стенами Москвы.
        -  А что мне было делать, коли он сам на меня напал? Я лишь дал ему острастку, и на том стали квиты. Однако он, малое время спустя, снова пограбил мои города, и вот уже четвертый год льется, по его вине, русская кровь и нет в наших землях ни покою, ни мира.
        -  Чего же ты теперь хочешь?
        -  Челом хочу бить царице на него, на моего ворога! На Руси нет от него жизни ни одному честному князю, а и ей, царице нашей Тулюбеке, храни ее Бог, какая с того радость и польза, что княжит оп по Мамаеву ярлыку и ему, вашему лиходею и вору, дань платит? И дала бы она ярлык на великое княжение во Владимире мне. Тверскому князю, чей род честнее и старше, московского! Тогда бы и на Руси был порядок, и она, царица, исправно получала бы законом положенную дань. А за ярлык я, вестимо, дал бы богатый выход, да и тебя, царевич, не оставил бы в обиде.
        -  Везир Улу-Керим уже довел великой ханум твое челобитье. И она повелела мне ответить: великое княжение во Владимире надлежит Московскому князю Дмитрею Ивановичу, который получил свой ярлык от ее покойного супруга, великого хана Азиэа-ходжи, чью волю почитает она священной. А тебе, князю Михаиле, княжить в Твери, с Московским князем жить в мире, с князем же литовским, Ольгердом дружбы не водить, поелику он есть наибольший ворог и Руси и Орды.
        *В то время город Владимир официально еще считался столицей Руси и князь, получающий ярлык на Владимирское княжение, тем самым приобретал верховное старшинство.
        Выходом называлось особое обложение, которое вносил в ханскую казну князь, получивший ярлык.
        -  Так,  - растерянно пробормотал Михаила Александрович, выслушав этот ответ, не оставлявший ему никакой надежды.  - Вот и выходит, что правда-то прежде нас померла.
        -  Я передал тебе ответ великой ханум,  - холодно промолвил Карач-мурза,  - а теперь от себя скажу: тебе тот ярлык все одно без пользы, лишь пропали бы зря твои деньги. Тебе не одолеть князя Дмитрея.
        -  Почто ты так мыслить?
        -  Потому, что он перед Русской землею чист, а ты кругом замаран. Он с тобой своею силою воюет и татар небось в помощь не зовет, хотя и мог бы. А ты, что ни год, литвинов на Русь приводишь. Нешто она тебе такое простит?
        -  Москва татарами весь мой род извела,  - Русь это тоже знает, почтенный царевич!
        -  Дмитрей за дедов своих не ответчик, князь. И коли хочешь послушать доброго совета,  - покорился бы ты ему с чистым сердцем, как другие князья покорились, ибо выгода ваша не во вражде с ним, а в дружбе.
        -  За совет спасибо, только уж не обессудь, я второй раз по доброй воле в крапиву не сяду! Мало ты знаешь Дмитрея, от него дружбы да правды дождешься не прежде, чем солнце к нам задом оборотится. За то с ним и бьюсь!
        -  Что же, бейся, коли хочешь быть битым,  - промолвил Карач-мурза.  - И на том разговор наш окончим, ждут меня иные дела, а тебе добрый путь!
        Спустя два дня расстроенный своей незадачей и проклиная Карач-мурзу,  - «ведь мог же московский радельщик, если уж он маленьким не издох, припоздать из Хорезма лишь на день, и все было бы ладно»,  - князь Михаила покинул Сарай-Берке. Переправившись, со своей свитой, на правый берег Волги, он полдня шел прямой дорогой на Русь, потом круто свернул на север н направился прямо к ставке Мамая.
        Карач-мурза, которому о том сразу же было доложено, минутку подумал, а потом вызвал к себе Рагима.
        -  Возьми вот это,  - сказал он сотнику, протягивая ему серебряную пайцзу и кожаный мешочек с деньгами,  - и скачи в Москву. Доведи самому князю Дмитрею, и никому иному: Карач-мурза шлет поклон и спрашивает - здоров ли он, великий князь Московский, и здоров ли аксакал Алексей? И еще скажи: только что был в Сарае Тверской князь Михаила и домогался ярлыка на великое княжение над Русью, и в том ему здесь отказано. И чтобы князь Дмитрей знал: отсюда Тверской князь поехал не в обрат, на Русь, а прямо в ставку Мамая. Это все. Запомнил?
        -  Запомнил, пресветлый оглан. Мне одному скакать?
        -  Возьми с собою двух надежных воинов из твоей сотни и по паре самых быстрых коней на каждого. Лети как стрела из лука, и да сопутствует тебе Аллах!

* * *
        По пути в ставку правобережного хана князь Михаила Александрович успел всесторонне обдумать все, что следует сказать Мамаю, чтобы склонить его па свою сторону. Но все ухищрения его ума оказались тут ненужными: вероломного и жадного временщика столь же мало интересовали вопросы старшинства русских князей, как и соображения справедливости. Его отношение к Руси определялось лишь одним желанием - выкачать из нес как можно больше богатств, а потому он считал, что право на великое княжение всегда имеет тот князь, который может дороже заплатить за ярлык. Выслушав Тверского князя, он сказал:
        -  Московский князь заплатил за ярлык десять тысяч рублей серебром. Если заплатишь пятнадцать тысяч, я дам ярлык тебе.
        -  Пятнадцать тысяч рублей!  - воскликнул князь Михаила, которого названная сумма кинула в жар.  - Помилосердствуй, почтенный эмир, эдакая прорва денег! Ведь ярлык-то еще полдела: может и такое статься, что князь Дмитрей от великого княжения добром отступиться не схочет и надобно будет сгонять его силою.
        -  Это уж твоя забота,  - невозмутимо промолвил Мамай.  - А если хочешь, чтобы я дал тебе войско, за каждый тумен плати еще десять тысяч рублей.
        *Реальная ценность рубля XIV вв. равняется приблизительно восьмидесяти рублям начала XX в, так что сумма эта действительна была очень велика.
        Сколько ни торговался Михаила Александрович, Мамай цены не спустил и лишь согласился отправить вместе с ним своего посла Сары-ходжу, который объявит князю Дмитрию ханскую волю и заставит владимирцев принять нового государя.
        С собою у князя Михаилы набралось всего пять тысяч рублей. Отдав их Мамаю и за недостающее оставив в залог сына своего, княжича Ивана,  - он получил вожделенный лык и вместе с ханским послом направился ко Владимиру.
        Глава 43
        В лето 6879 выиде из Орды князь Михайло Александрович Тферький с ярлыком на великое княжение и иде к Володимерю и хоте сести тамо, но не приняше его люди. Не токмо не не приняше его, но и по многим путем гоняшеся за ним и тако едва утече восвояси.
    Московская летопись
        Благодаря гонцу, присланному Карач-мурзой, дальнейшие события не застали князя Дмитрия Ивановича врасплох. Он успел принять свои решения и приготовился к действиям, раз и навсегда порывая с обычаем, в силу которого город Владимир рассматривался как столица Руси, в то время как она уже давно, по существу, являлся вотчиной московских князей. Теперь все его население было приведено к целованию креста на верность великому князю Дмитрию, а потому, когда Михаила Александрович и Мамаев посол Сары-ходжа, с небольшим отрядом войска, подошли к Владимиру, городские ворота перед ними негостеприимно закрылись.
        *Это был на Руси первый случай приведения к присяге всего рядового населения. Прежде присягали лишь военачальники, бояре и дружина.
        Подъехав вплотную, князь Михаила крикнул стоявшим на стене боярам и старшинам, чтобы впустили ордынского посла в его, Михаилу Александровича, верховною ханскою волей ныне поставленного великим князем во Владимир и над всею Русью.
        - Допрежь чем к хану соваться, почто ты о нашей воле поспрошал?  - ответили со стены.  - Мы своим князем премного довольны и другого не ищем! Езжай к себе! Не вступая в пререкания, князь Михаила приказал одному из своих приближенных громко прочитать ханский ярлык. Выслушав чтеца, владимирские старшины недолго потолковали между собой, потом одни из них подошел к самому краю стены и сказал: - Видим, что брехать ты здоров, ежели сумел вылгать у хана ярлык на владимирский стол. Только проку тебе от того не будет: нашим князем как был доселева Дмитро Иванович, так им и наперед останется, а ты уходи отсель, покуда цел!  - Жаль, что, отнявши у тебя разум, Господь оставил тебе язык, дерзкий охальник!  - крикнул Михаила Александрович, наливаясь кровью.  - Забыл, что твою крамольную речь ханский посол слышит?  - А пускай слушает, нешто мне жаль? Ханский посол нам не более надобен, нежели ты сам! Сдерживая кипевший в нем гнев, князь Михаила все же попытался еще образумить владимирцев, угрожая им своим войском и
ханским гневом. На это со стены отвечали лишь насмешками, но когда Тверской князь, уже вовсе озлившись, крикнул, что если ему добром не отворят ворота, он сумеет открыть их силою,  - владимирский воевода Андреи Борков сверху прокричал: - Ин ладно, княже, уговорил! Сей же час мы тебе отворим ворота, даст Бог, останешься нами доволен! Действительно, ворота через несколько минут распахнулись, и из них стремительно вырвался наружу отряд конницы, вооруженной мечами и копьями. Дружинники Тверского князя стойко приняли удар, и у ворот завязалась яростная рукопашная схватка. Рубился с другими и князь Михайла, отводя на случайных противниках возмущенную душу, но в то же время он не забывал поглядывать по сторонам и быстро понял, что дело его плохо. Из городских ворот, как бурный по ток сквозь прорванную плотину, валил наружу вооруженный конный и пеший люд, обходя тверичей и отрезая им путь отступления. Видя, что продолжение битвы неминуемо приведет к тому, что он будет схвачен и выдан Московскому князю, Михаила
Александрович приказал своим дружинникам отходить. Но теперь и это нелегко было исполнить: с большим трудом и немалыми потерями им удалось избежать окружения, но оторваться от противника оказалось невозможным: рассвирепевшие владимирцы пустились в погоню и до самых тверских рубежей по пятам преследовали незадачливого Мамаева ставленника, несколько раз едва не захватив его в плен. Ханский посол Сары-ходжа был благоразумен: он удержал своих нукеров от участия в стычке у стен Владимира и потому был впущен в город. Отсюда он тщетно посылал гонцов в Москву, именем великого хана Магомета-Султана повелевая князю Дмитрию явиться во Владимир, чтобы здесь, в стольном граде Руси, выслушать из уст посла ханскую волю и прочесть ярлык. Дмитрии Иванович на это коротко и решительно ответил: - К ярлыку не еду, на княжение во Владимир никого не пущу, а тебе, ханскому послу, путь отсюда чист!(Подливные слова князя Дмитрия, приводимые летописями) С тем Сары-ходжа и отбыл в Орду, а князь Михаила, тем временем разослав по своим городам
приказы о спешном сборе войска, сам отправился в Литву, договариваться с князем Ольгердом о новом совместном походе на Москву. Одновременно он послал гонцов к некоторым русским удельным князьям, недовольным Москвой, прося их помощи в «правом деле». Готовился к обороне и князь Дмитрий Иванович, хорошо понимая, что на этот раз над Москвою сгущаются особенно грозные тучи. Было очевидно, что князь Михаила Тверской попытается силою оружия осуществить купленные у Мамая права на великое княжение и что в этом его, как всегда, поддержит Ольгерд. За нарушение ханской воли и оскорбление ордынского посла можно было ожидать и татарского нашествия. А сверх всего этого, Рязанский великий князь Олег Иванович, видя, что Дмитрий поглощен ежегодными войнами Литвой и с Тверью,  - вновь осмелел и стал открыто похваляться, что скоро отберет у Москвы не только Лопасню, но и Коломну, тоже когда-то принадлежавшую Рязанскому княжеству: «А что, ежели все четверо - Михаила Тверской, Ольгерд, Мамай да Рязанский князь,  - договорившись
промеж собой, навалятся разом?  - с тревогою думал Дмитрий,  - ведь тогда Москве конец, и все, что здесь нами поднято, все наши труды, отцов и дедов наших, снова обратятся во прах! Такого допустить нельзя. Любую чашу горечи и беды без ропота выпью,  - только не пить бы этой!» Чем больше размышлял обо всем этом Дмитрий, тем становился мрачнее. Наконец он не выдержал и поделился своими тревогами с митрополитом Алексеем, государственная мудрость которого уже не однажды вызволяла Русь из беды.  - Не кручинься, княже,  - выслушав его, промолвил святитель.  - Бывало у нас и похуже, да Господь пособлял. Он и на сей раз не оставит нас своею милостью.  - Я на то крепко уповаю, отче. Однако не зря говорится: Богу молись, а в делах не плошись. Что-то надобно и самим делать.  - Надобно, чадо… Я так мыслю: лишь бы не пришлось нам со всеми разом биться. А потому наиглавная наша забота ныне в том, чтобы не позволить себя к тому принудить.  - Денно и нощно думаю я о том, как бы это сделать, чтобы им всем порознь накласть… Да
вот беда: за одного возьмешься, а тут тебе другие в спину ударят!  - Подведем так, чтобы не ударили… Чтобы тот, кто схочет нас ударить, сам бы в то время боялся кого-то иного. За спиною каждого своего ворога отыщи друга и вложи ему в руки меч.  - С Мамаем так оно и вышло, владыка: за его спиною стоит друг и доброхот наш Карач-мурза, а у него немалая сила. Сказывают, что саранская ханша ему во всем покорна и на деле царствует там не она, а он. И потому я крепко уповаю на то, что Мамай, сколь ни был на меня взъярен, на Москву идти побоится, доколе не изживет своих ворогов и не станет в Орде единым хозяином. Это однажды будет,  - но до тех пор надобно нам беспременно сломить Тверь и Рязань, да и Ольгерда отвадить.  - От Твери да от Литвы отобьемся, чай, не впервой. А чтобы им не помогла Рязань, надобно князю Владимиру Ярославжчу Пронскому погромче побренчать там оружием. Он друг наш, и с ним договориться о том не трудно. Пусть Рязанский князь думает, что выступи он в поход на Москву,  - пронцы тотчас нападут
на Рязань. А вот как отобьем Михаилу Тверского и Ольгерда, надо будет выбрать удобный час да поучить Олега Ивановича уму-разуму.  - Истинно, владыка, по слову твоему и сделаю!  - воскликнул Дмитрий Иванович,  - У меня на этого татарского прихвостня давно плечо зудит. Согнать бы его вовсе с большого стола да посадить на рязанское великое княжение Владимира Пронского! Да вот счастье Олегу; каждый год надобно с Литвой и с Тверью воевать, а до него все руки не доходят. Ну ништо, свое он получит… Только ныне меня иное заботит, отче.  - А что, княже?  - Ярлык ханский. Хоть мы Михаилу во Владимир и не пустили, а все же право ему Ордою дано, и тот ярлык сотворяет ему на Руси немалую вагу. И когда он пойдет на нас походом, промеж моих удельных беспременно сыщутся такие, что супротив него не встанут, а то еще и ему пособят против Москвы. Как же, скажут, вперекор ханской воле на рожон-то лезть? Вот и выйдет перед народом, что он, Михаила, вроде бы в законе, а я смутчик… Да и Мамай всякий час может нагрянуть на нас за
ослушание, ежели это дело так оставить. Начнется, к примеру, в Сарае новая замятия,  - вот у него и ослобонятся руки. Неладно это получается, с ярлыком-то…  - Вижу, ты что-то надумал, Дмитрей Иванович?  - Кажись, надумал, владыка… Благослови ехать в Орду к Мамаю да спробовать с ним поладить.  - Христос с тобою, княже! Только что прогнавши князя Михаилу, с ханским ярлыком, и ордынского посла,  - ехать к Мамаю, покуда он хоть малость не поостыл? Да ведь это самоубийство! Сюда он сунуться побоится, а там схватит тебя и велит казнить.  - Может и такое статься, да только едва ли. Для Мамая наиглавное - это деньги. С Тверского князя он уже за ярлык получил, поди, немало, а теперь, ежели я дам больше,  - он по корысти снова мне его вернуть может. Знаю, дорого это станет, да что сделаешь? Надобно дать, инако несдобровать Москве. А что до случившегося с Михайлой,  - буду верить Мамаю, что не допустил его во Владимир потому, что к ярлыку его веры не имел, ибо невдавне ярлык на великое княжение мне самому был даден. Вот,
мол, и думал я, что и ярлык и посол ханский - все это лишь Михайлин обман. Мамай, хотя в душе тому и не поверит, да, чтобы получить денежки, притворится, что поверил и что гневаться на меня не за что. Глядишь, все оно и обойдется ладом,  - возвернусь, даст Бог, не только живым, но и с ярлыком.  - Оно так,  - промолвил святитель после довольно долгого молчания.  - Мысли твои разумны, тако же и мне думается. Но все же татарская душа - потемки. Может, и схватят тебя… *Вага - вес, значение. Отсюда слово «важный», имеющий вес.  - Все в руках Божьих, отче. И мне ли за Русь не поставить голову на кон? Коли надо, так надо.  - Подумай еще, сыне. Ведь ты надежда Руси!  - Потому мне и надобно ехать! Благослови, отче!  - Коли так, езжай, княже. Благословляю тебя на подвиг, молитва моя будет с тобою денно и нощно. Всею Русью станем за тебя молиться, и верю: Господь ту молитву услышит и тебя сохранит! Понимая, на какой риск он идет, Дмитрий Иванович перед отъездом написал духовное завещание и сделал все нужные
распоряжения на случай своей смерти или пленения в Орде. На время своего отсутствия управление всеми государственными делами он оставил в надежных руках митрополита Алексея, а военную власть передал князю Дмитрию Михайловичу Боброку-Волынскому, недавно женившемуся на его сестре Анне и с той поры ставшему верным сподвижником и одним из лучших воевод князя Дмитрия Ивановича. Покончив с этими делами, пятнадцатого нюня 1371 года князь Дмитрий выехал из Москвы. Чтобы внушить Мамаю должное уважение и сразу дать ему почувствовать разницу между собой и Тверским князем,  - он обставил свою поездку небывалой пышностью. Не считая бесчисленного количества слуг, его сопровождала свита, насчитывавшая больше сотни зависимых князей, бояр и приближенных дворян, соперничавших друг с другом роскошью нарядов, великолепием коней и богатством вооружения; сзади, на могучих гривастых лошадях ехал охранный отряд,  - тысяча воинов-богатырей, подобранных с особым тщанием, вес в шлемах-шитаках и в кольчугах с ярко начищенными зерцалами.
«Погляди, поганый Мамай, на Святую Русь да семь раз подумай, прежде чем посмеешь посягнуть на ее государя!» До реки Оки великого князя провожало множество москвичей и сонм духовенства, во главе с самим владыкой Алексеем. Тут, на переправе, был им отслужен торжественный молебен за успех трудного дела и дано было последнее благословение уезжающим. После того святитель возвратился в Москву, а князь Дмитрий продолжал путь в ставку Мамая, куда и прибыл вполне благополучно месяц спустя. *Д. М. Бобров-Волынский, зять Дмитрня Донского,  - обрусевший князь литовского происхождения. Он был сыном Кориата Гедныминовича (в крещении Михаила), княжившего на Волыни. Неизвестно, почему Бобров покинул свое княжество, но с середины семидесятых годов XIV столетия он уже находился на службе у Дмитрия.
        Глава 44
        На ту же осень князь великий Дмитрей Ивановичь выйде из Орды милостию Божкею все по добру и по здорову, такоже бояры его и слуги. А княжения великого под собою покрепил, а супостаты свои и супроставники посрами. И выведоша с собою из Орды княжича Тферьского Ивана Михайлова, откупиша его в долгу от татар и даша по нему десять тысячь серебра, еже есть тьму рублев, а приведоша его на Москву и седе у Алексея у митрополита дондеже, паки выкупиша его князь Михаило.
    Симоновская летопись
        «И вот этакая мразь завладела Ордою и ныне тщится повелевать Русью!» - думал князь Дмитрий Иванович, стоя в почтительной позе посреди роскошно убранного шатра и с затаенной брезгливостью глядя на тщедушную фигуру Мамая, важно восседающего на высоком квадратном диване, к которому, как к трону, вели две широкие ступени, крытые красно-золотой парчой.
        Вид у Мамая и впрямь был далеко не величественный. Он это понимал и сам, а потому убожество своей наружности старался восполнить внешним великолепием и богатством заряда, в котором все было искусно рассчитано на то, чтобы сделать менее заметными его физические недостатки. Но ни высокие каблуки на красных, шитых жемчугом сапогах, ни пышно вздыбленная чалма, из-под которой выглядывало сморщенное личико с приплюснутым обезьяньим носом и с редкими сосульками седеющих усов,  - не были в состоянии скрыть его малого роста. А нарочито просторный, сверкающий драгоценностями халат, только лишь пока эмир сидел, не позволял заметить, что левое плечо у него гораздо ниже правого.
        Однако под этой невзрачной оболочкой таились качества, которые позволили Мамаю не только приобрести в Орде господствующее положение, но и сохранить его в течении двадцати лет беспрерывных кровавых смут, стоивших жизни нескольким десяткам ханов.
        Он, хотя и не был чингисидом, принадлежал к одному могущественных княжеских родов, что позволило ему жениться на дочери великого хана Бердибека, который в конце своего царствовании сильно болел, а потому все дела управления постепенно очутились в руках Мамая. В начавшейся после смерти Бердибека, смуте он сразу показал себя человеком решительным, коварным, мстительным, а главное,  - всюду имеющим свои глаза и уши, что позволяло ему вовремя обнаруживать все направленные против него заговоры и беспощадно расправляться со своими врагами.
        *В старину десять тысяч назывались на Руси тьмою. Отсюда и «темник» - начальник десятитысячного отряда.
        Сам не имея права на престол, он сажал на него своих ставленников, во всем ему покорных; если же подобный хан начинал проявлять строптивость, Мамай его уничтожал и заменял более покладистым. Но свое политическое значение он, может быть сам того не сознавая, особенно укрепил тем, что в разгоревшихся усобицах показал себя последовательным и непримиримым врагом белоордынского династического начала. Это невольно объединяло вокруг него большую часть уцелевших потомков и родичей хана Узбека, а также всех приверженцев и ставленников ханского рода, исстари царствовавшего в Золотой Орде, а теперь вытесняемого белоордынскими ханами.
        Мамай и Дмитрий сегодня впервые видели друг друга. И если татарский сатрап вызвал у русского князя чувство презрения, граничившего с гадливостью, то рослая и статная фигура Дмитрия в Мамае прежде всего пробудила зависть, смешанную с совершенно непроизвольным, подсознательным уважением. Оно подкреплялось еще и тем бесстрашием, с которым Московский князь не побоялся, после всего случившегося, лично явиться в Орду, хорошо зная, что здесь легко может найти свою смерть.
        Сознание того, что достаточно будет одного его слова, чтобы эта крепко посаженная удалая голова слетела с плеч, несколько примирило Мамая с физическим превосходством Дмитрия, и он вызывающе сказал:
        -  Ты умно сделал, что сам приехал сюда, Московский князь. Иначе я бы приказал своим воинам опустошить твою землю и привести тебя на аркане!
        Дмитрия передернуло. С языка его готов был сорваться резкий ответ,  - он ощущал в себе достаточно мужества и гордости, чтобы смерть предпочесть унижению, как сделал это при подобных обстоятельствах великий князь Михаил Черниговский. При складе его характера это было, пожалуй, легче, чем безропотно снести оскорбление. Но что тогда станет с Русью?  - Снова распадется она на бесчисленные, враждующие между собой уделы, и распылится русская сила, почти созревшая для свержения ненавистного ига… Нет, что угодно, но только не это! Для нее, для Матери нашей, надобно стерпеть сегодня обиду, а уж после прядет час, за все рассчитаемся с проклятым татарским недоноском!  - подумал Дмитрий и, склонив голову, смиренно ответил:
        -  Я знаю, что велико твое могущество, почтенный эмир, но знаю, что велика и твоя справедливость. Потому и приехал сюда по своей доброй воле и без боязни, ибо суд праведный мне не страшен: я против тебя худого не умышлял и из воли твоей выходить не мыслил. А ежели не пустил во Владимир Тверского князя, так от того тебе одна лишь польза.
        Почтительная покорность Дмитрия польстила Мамаю, и потому он сказал скорее насмешливо, чем гневно:
        -  До сих пор я думал, что и сам понимаю, в чем моя польза. Но, кажется, ты это знаешь лучше меня, если осмеливаешься идти против моей воли, да еще полагаешь это себе в заслугу! Объясни же, какая мне польза от того, что ты дерзнул пренебречь нашим ярлыком и отказался принять ханского посла?
        -  Польза такая, что ежели бы я уступил великое княжение Михаиле Тверскому, ты бы с Руси не получал и половины той дани, которую получаешь от меня, ибо князь Михаила николи бы столько собрать не сумел: ему Русь не верит и его не любит. Ты, чай, знаешь,  - от Владимира не я его отогнал, а сами володимирцы его впустить не схотели. А ежели бы он вокняжился, могло бы для тебя дело обернуться и вовсе скверно: окрепнув чуток, не преминул бы он столковаться с зятем своим, с Ольгердом Литовским, и, перейдя под его руку, совсем не стал бы давать Орде дани, как не дают ее иные русские князья, землями коих завладел Ольгерд.
        -  Я бы разорил его город и заставил бы его платить! запальчиво крикнул Мамай, стукнув детским маленьким кулачком себя по колену.
        -  Вестимо, ты мог бы это сделать, великий эмир. Только зачем тебе такое беспокойство, ежели от меня ты и без войны получаешь все, что тебе положено?
        -  Если это так,  - после небольшого молчания сказал Мамай, который почувствовал, что доводы Дмитрия его обезоруживают,  - ты мог бы приехать сюда. Я бы тебя выслушал и рассудил дело иному. Но ты начал с того, что нарушил волю великого хана!
        То, что Мамай сказал «волю великого хана», а не «мою», сразу ободрило Дмитрия Ивановича: было общеизвестно Мамай имеет обыкновение все свои неудачные действия сваливать на хана, именем которого он правил. И в этом случае, как бы отмежевываясь от хана, он тем самым готовил себе возможность пересмотреть вопрос об ярлыке без ущерба для своего достоинства. Поняв это, Дмитрий, с видом полнейшего простодушия, ответил:
        -  Да коли хочешь знать истину, великий эмир, так я в правде Тверского князя сперва крепко усомнился. Нешто могу ему верить после того, как он мне на кресте солгал? Нот и подумал я, что нет у него никакого ярлыка, да и быть не может, поелику ярлык на великое княжение хан Магомет-Султан всего лить запрошлым годом дал мне самому, и с той поры и дань, и выход платил я исправно и ни малой вины за собою не знал. Но после, когда уж стало мне ведомо, что ярлык ему и вправду даден,  - тотчас выехал я сюда с повинной, полагаясь на мудрость твою и на то, что сумеешь ты отвести от меня гнев великого хана и порадеть о справедливости.
        -  Ты мог не верить Тверскому князю,  - хотя мне кажется, что он не больший лжец, чем другие русские князья. Но ты должен был поверить ханскому ярлыку!  - назидательно, но почти спокойно сказал Мамай,
        -  Ежели бы князь Михаила, как подобало, приехал прямо в Москву и показал мне тот ярлык, было бы иное дело,  - возразил Дмитрий, к которому теперь возвратилась вся его уверенность.  - Но он поступил как разбойник: пришел в вотчину мою, к Володимиру, и хотел сести там силой. Коли его володимирцы принять не схотели, нешто моя в том вина? Я сам о случившемся узнал уже после того, как они загнали его аж за тверской рубеж. А ханского ярлыка так наколи и не видел.
        -  Пусть так. Но потом тебя вызывал во Владимир ханский посол, чтобы прочитать тебе ярлык. Ты же приехать не пожелал и посла принять отказался,  - снова повысил голос Мамай.  - За много меньшие дерзости не столь еще давно с русских князей в Орде снимали головы! Может быть, ты думаешь, что я побоюсь это сделать сегодня!
        -  Я этого не думаю, великий эмир, но я думаю другое: за такое дело надо бы снять голову с ханского посла, а не с меня. Ежели он был послан ко мне, так и надлежало ему самому приехать в Москву, а не звать меня к себе, куда ему любо. Стало быть, это он не выполнил ханской воли, а не я! Нешто я обязан ехать ко всякому, кто назовется послом, даже вовсе не видя его пайцзы и еще не зная -  верно ли он посол али, может, просто какой шутник? А пайцзы его я тако же николн не видел, как и ханского ярлыка!
        -  Бисмаллах! Я вижу, что хан Магомет-Султан послал тебе глупца и ты действительно не так виноват, как мне сказали.
        -  Я знал, что ты это сразу уразумеешь, эмир. Потому и приехал к тебе без боязни, как к праведному судье.
        -  Чего же ты теперь хочешь?
        -  Хочу, пресветлый эмир, чтобы ты замолвил свое мудрое слово хану и присоветовал бы ему вновь укрепить меня на великом княжинии. Так для него же будет много спокойнее и лучше. А ежели надобно за ярлык что приплатить, так за тем дело не станет.
        Мамай задумался. Спрашивать о чем-либо «великого» хана, который был не более чем игрушкой в его руках, он, разумеется, не собирался, а думал лишь о своей собственной выгоде. В это утро он уже получил от Дмитрия богатые дары и за возвращение ярлыка мог получить еще. Но в то же время ему не хотелось потерять и те десять тысяч рублей, которые остался должен Тверской князь. Ведь теперь, если великое княжение останется за Дмитрием, он этих денег платить, наверное, не захочет и в том будет прав. Конечно, задержав его сына, можно эти десять тысяч все-таки получить, но тогда все скажут, что он, Мамай, поступил как простой разбойник и взял с Тверского князя не долг, а выкуп. Ронять до такой степени свое достоинство Мамай не хотел, а потому, поразмыслив, сказал Дмитрию:
        -  Я могу уговорить хана, чтобы он оставил ярлык за тобой, если ты приплатишь еще пять тысяч рублей. Но кроме того, ты должен выкупить у нас Тверского княжича, которого его отец оставил в залог, за десять тысяч рублей. Ты этих денег ни потеряешь потому, что можешь держать княжича у себя, пока князь Михаила его не выкупит. Но мы, ежели возвратим ярлык тебе, с Тверским князем не хотим больше иметь дела.
        -  Согласен!  - сказал Дмитрий Иванович после короткого раздумья. Он сразу понял истинное положение вещей и даже обрадовался возможности наказать Михаилу Александровича за его происки: пусть теперь пропадут зря его десять тысяч, которых он мог бы Мамаю и не заплатить!
        -  Сейчас и возьмешь княжича?  - спросил Мамай. Сейчас и возьму, эмир. И чтобы видел ты разницу Московским князем и Тверским, который, по малости достатков своих, должен раздавать под деньги родных детей,  - сей же час велю отсчитать тебе пять тысяч рублей за ярлык и десять тысяч за тверского княжича!
        Глава 45
        Ставка Мамая в ту пору находилась верст на четыреста выше Сарая, на правом берегу Волги, где стоял большой и оживленный татарский город Укек. В нем временно, как здесь говорили,  - покуда не будет очищен от мятежных ханов Сарай-Берке,  - проживал Магомет-Султан со своим гаремом; Мамай же,  - отчасти по привычке к походной жизни, а больше из присущей ему осторожности,  - жил в юрте, за городом, в становище особо преданного ему тумена. В полуверсте от его ставки, также в шатрах, расположился лагерем великий князь Дмитрий Иванович, со своими людьми.
        В течение месяца, пока Дмитрий ожидал приема у Мамая и у хана, его приближенные, из которых многие находились в Орде впервые, с любопытством присматривались к окружающему и почти ежедневно наведывались в Укек. А в нем было на что поглядеть и чему подивиться.
        Город, насчитывавший несколько десятков тысяч жителей, был расположен на самом берегу Волги, у подножия невысокой горы, по мере своего роста взбираясь все выше на ее глинистые склоны. Внизу стояло много больших каменных зданий, красивых мечетей и караван-сараев; на уступах горы лепились глинобитные домики поменьше, по только самые невзрачные и жалкие лачуги были, казалось, достаточно легки и проворны, чтобы вскарабкаться почти до самой ее вершины.
        С тех пор как в Орде пошли нескончаемые усобицы и Сарай стал подвергаться частым разграблениям, множество искусных умельцев и простых ремесленников начало переселяться оттуда в Укек, способствуя росту и процветанию города. Но богател он, главным образом, своей торговлей. Это был первый татарский рынок на водном пути, по которому шли из Булгар и из северных областей Руси всевозможные товары, предназначенные для продажи на юге: меха, кожи, шерсть, кузнечные в шорные изделия, мед, воск, а также моржовая и мамонтовая кость, а главное - соль с Урала.
        *Этот город, упоминаемый в русская летописях под именем Содома, находился на девять верст выше нынешнего Саратова. В конце XIV в. он был до основания разрушав Тамерланом, а сейчас на его месте находятся села Увек и Ивановское. Археологи находят здесь много интересных вещей, свидетельствующих о том, что Укек был крупным промышленным и ремесленным центром.
        **В северных областях России, а в особенности в Сибири, и до наших дней находят большое количество мамонтовых бивней, которые ранее служила ценным предметом торговли. Вполне заменяя слоновую кость, и стоили гораздо дешевле последней.
        В обратном направлении двигались по Волге ткани, оружие, хлеб, вино, ковры и драгоценная утварь. Многие иноземные купцы, прежде совершавшие все торговые сделки в Сарае, теперь приезжали со своими товарами в Укек, чтобы здесь с большей выгодой поменять их болгарским купцам на собольи и горностаевые меха. Кроме того, и сам Укек славился своими резчиками но кости, искуснейшими гончарами, а в особенности - мастерами по выделке кожаных татарских доспехов, имевших широкий спрос во всей Орде.
        В силу всего этого город жил напряженной деловой жизнью, и рыночные площади его всегда были полны всевозможных товаров, иной раз и вовсе не виданных на Руси, а потому люди князя Дмитрия Ивановича не упускали случая потолкаться по этим базарам, поглядеть, а то и закупить, что приглянется.
        Однажды, в день большого торга, боярин Иван Васильевич Вельяминов, который тоже находился в свите великого князя, прохаживаясь в сопровождении нескольких слуг по рыночной площади города, был остановлен диковинным зрелищем: на плотно утоптанной земле, под стеной караван-сарая, сидел, поджав под себя ноги, изможденный старик с очень темным высохшим лицом и желтовато-серой бородой,  - точно под цвет его заношенного халата. Старик, приложив к губам коротенькую камышовую дудку, наигрывал что-то жалостливое, а прямо перед ним, в середине большого круга, образованного толпой зевак, стояла на хвосте, покачиваясь из стороны в сторону, большая черная змея, с головою, раздутой как пузырь.
        Вельяминов глядел на это довольно долго, так что даже начало клонить ко сну, и он сам, подобно той ученой змее, начал легонько покачиваться туда-сюда. Но тут старик, панно оборвав жалостливую мелодию, задудел что-то веселое и змея, тотчас приподняв голову-пузырь, начала приплясывать на хвосте, ровно бы приноравливалась. Малое время спустя, заметив, что и сам он притопывает ногами в лад музыке, боярин с досадою отвел глаза в строну и, чтобы прогнать наваждение, оглянул лица стоявших вокруг людей. Одно из них, красное и широкое, как лопата показалось ему знакомым, но Иван Васильевич не успел вспомнить, где его видел, так как внимание его снова привлекли действия темнолицего старика, который, перестал играть, сунул дудку за пазуху и протянул вперед поросшую седым пухом руку. Змея, голова которой сделалась теперь маленькой, как у обыкновенной гадюки, тотчас полезла к нему в рукав и скрылась под халатом.
        Ее хозяин, не торопясь и не обращав никакого внимания на собравшуюся вокруг толпу, вытащил из-за спины небольшой горшочек с землей, воткнул туда какое-то зернышко, полил водой из стоявшей рядом тыквенной баклаги и что-то забормотал, легонько поводя сверху руками.
        Не прошло и пяти минут, как земля в горшке зашевелилась, из нее выбился тонкий бледно-зеленый побег, который на глазах стал расти и ветвиться, покрываясь узкими, блестящими листьями. Изумленный Вельяминов незаметно подергал себя за кончик уха,  - но нет, он не спал и действительно видел все это наяву.
        Диковинный кустик между тем вырос уже высотою в пол-аршина, и теперь на его верхушке набрякала и топорщилась розовая почка, вдруг открывшаяся пышным красным цветком. Боярин, в нос которому внезапно ударил сладкий, дурманящий запах, не знал, что и думать, по самое удивительное все же ждало его впереди: старик сорвал со стебля столь чудесно выращенный им цветок и, не переставая бормотать, подбросил его вверх. Все задрали головы и остолбенели: цветок неподвижно повис в воздухе, на высоте шести или семи аршин над землей.
        Иван Васильевич не отрывал от него взора долго,  - пока не заболела шея. Затем, чтобы передохнуть, опустил голову и поглядел на землю. Тут уже не было ни растения, ни горшка,  - на его месте стояла деревянная плошка, в которую люди кидали мелкие монеты, а старый колдун укладывал свое немудреное хозяйство в торбу, явно собираясь уходить. Иван Васильевич снова посмотрел вверх, но цветка там уже не увидел,  - он исчез неведомо куда, а что не упал па землю, в том боярин был готов поклясться Богом.
        Зрители, поняв, что представление окончено, начали расходиться, восторженно цокая языками и громко обсуждал виденное. Только лишь краснорожий, ранее замеченный Вельяминовым, широко расставив ноги и запрокинув бороду, рыжую, как лисий хвост, продолжал шарить глазами по небу, отыскивая, куда улетел цветок. Наконец, ничего не обнаружив в безоблачной небесной синеве, он опустил голову, восхищенно крякнул и шагнул вперед, видимо намереваясь продолжать путь, прерванный интересным зрелищем. Но едва он сделал второй шаг, как стоявший тут же высокий татарин неожиданно толкнул его в грудь, отпихнув на прежнее место.
        -  Ты что, сдурел, шайтан долговязый?  - крикнул рыжебородый, казалось не столько рассерженный, и удивленный выходкой татарина,  - А ну, дай дорогу, не то сейчас полетишь в небо, как тот цветок!
        -  Закон запрещает тебе выйти из круга,  - спокойно ответил татарин, передвигая на живот ятаган, заткнутый за пояс и прежде находившийся на его спиной.  - Погляди вниз, тебя очертил мой господин, Касим-аль-Авах. И если ты перешагнешь черту, мне велено тут же убить тебя.
        Рыжий быстро нагнул голову, и лицо его внезапно побелело. Он находился в центре круга, поперечником в сажень, выведенного на земле толстой меловой чертой.
        -  Матерь Божья! Ну, теперь пропал!  - простонал рыжий, убедившись, что очерченная вокруг него белая линия плотно замкнута. Ноги его подкосились, он в изнеможении сел на землю, охватив голову руками, и замер, будто окаменев.
        В этом коротком разговоре только последние слова рыжебородого были сказаны по-русски, но Вельяминов знал татарский язык и отлично понял суть всего происшедшего: в Орде исстари существовал закон,  - хотя многими и позабытый, но еще сохранявший силу,  - согласно которому неисправный должник, если заимодавцу удавалось очертить его кругом, обязан был оставаться в этому кругу, доколе не поладит с заимодавцем. В противном случае последний получал право обратить его в рабство, а за попытку выйти из круга - убить.
        Из толпы между тем выступил невысокий толстый человек, в чалме и в полосатом халате, и подошел к самому кругу. Его лоснящееся лицо, отороченное черной, холеной бородкой, выражало злорадство и презрение.
        -  Ну, что теперь скажешь, сын верблюда и гиены?  - обращаясь к сидевшему на земле пленнику.  - Будешь платить или хочешь, чтобы я продал тебя в Кафу, на галеры?
        Рыжый поднял голову и с тоской посмотрел на говорившего.
        -  Смилуйся, почтенный Касим-ата,  - проникновенно произнес он,  - Пожди еще малость! Вот завершу одно дело, тогда все тебе отдам сполна и еще полстолька. Богом клянусь! Но для этого беспременно мне надобно быть на воле!
        *Кафа - нынешняя Феодосия. Эта древняя греческая колония в Крыму, в середине XIII в. захвачена генуэзцами н пробыла под их властью 250 лет, после чего перешла к туркам.
        -  Что значит клятва человека, который закопал в землю свою совесть? Все это я уже слыхал от тебя не один раз. Но теперь ты в моей власти, и время лживых обещаний для тебя прошло. Плати или будешь продан!
        -  Да ты сам помысли: нешто за меня выручишь, сколько я тебе задолжал? А оставишь меня на воле,  - не только свое получишь, а еще и наживешь немало!
        -  Ты лжешь, и если я с тебя что-нибудь получу, то не раньше, чем хвост моего верблюда дорастет до земли! Пусть фряги дадут за тебя только половину того, что ты мне должен, и я скажу, что сделал хорошее дело. А когда я буду вспоминать о второй половине, мне послужит утешением то, что на галерах ты получишь в десять раз больше плетей, чем я потерял дирхемов!
        -  Смилуйся, почтенный Касим-ата! Ведь сам знаешь, как мне не потрафило. Потерпи еще маленько! Я обернусь!
        -  Ты не обернешься потому, что тебе больше никто не верит, и ни один глупец не даст тебе в долг товаров. Ведь ты даже собаке своей задолжал кусок мяса!
        -  Пожди хоть до осени, Касим-ата, не губи! Ведь беда со всяким может приключиться!
        -  Если беда пришла к тебе, то у меня нет охоты показывать ей ворота своего дома. В последний раз спрашиваю: будешь платить?
        -  Вестимо, заплачу! Ты только теперь отпусти меня, дабы я мог…
        -  Не истощай моего терпения, презренный обманщик! Сейчас, когда я заключил тебя в круг, ты больше от меня не уйдешь! Но мои люди могут сходить за деньгами, куда ты укажешь, или отвести тебя в ставку русского великого князя. Если в своей стране ты и вправду такой важный купец, как говоришь,  - он за тебя заплатит.
        -  Не заплатит за меня этот князь,  - сокрушенно промолвил рыжий.
        -  Почему не заплатит?
        -  Во вражде мы с ним.
        -  А, понимаю: ты и его успел обмануть! Ну, если так, пеняй на себя. Эй, люди! Надеть на него ошейник!
        *Ошейник, на котором было выгравировано имя хозяина раба, служил знак он рабства.
        Слуги Касим-аль-Аваха кинулись было исполнять приказ своего господина, но тут Вельяминов, сразу насторожившийся при последних словах пленника, неожиданно для всех выступил вперед.
        -  Сколько тебе должен этот человек?  - спросил он у Касима.
        -  Две тысячи серебряных дирхемов,  - почтительно ответил купец, сразу оценив по достоинству барскую внешность и богатый наряд незнакомца.
        -  Добро. А фрягам ты его хотел продать за половину того?
        -  Мне бы, наверное, заплатили больше половины, благородный господин,  - промолвил Касим, смекнувший, куда клонится дело.  - Этот урус еще не стар и силен, как медведь, в Кафе на таких всегда есть великий спрос…
        -  Ну, так вот, почтенный, мне тут долго разговаривать недосуг: раз ты сам сказал половину,  - тысячу дирхемов за него даю, и ни единого больше! Ежели согласен,  - получай деньги, а нет,  - вези своего медведя в Кафу или куда тебе любо.
        -  Тысячи мало. Меньше чем за полторы не отдам.
        -  Ну, тогда бывай здоров! Он мне и за тысячу не надобен. То я сказал лишь для того, чтобы поглядеть - сам-то ты как свое слово держишь? И теперь вижу, каков ты есть: другого за обман коришь, а и сам не лучше,  - промолвил Вельяминов и с достоинством зашагал дальше. Но не отошел он и десяти шагов, как Касим закричал:
        -  Остановись, сиятельный господин! Я согласен!
        -  Ну, то-то же,  - сказал Иван Васильевич и добавил, уже по-русски, обращаясь к своему дворецкому: - Заплати, Степка, татарину тысячу дирхемов, а этого человека возьми к себе, ежели он голоден,  - накорми, а вечером, как стемнеет, приведешь его в мой шатер.
        Глава 46
        Не знаю, как и благодарить твою милость, батюшка боярин,  - низко кланяясь, говорил рыжебородый, когда несколько часов спустяя его ввели в богато убранный шатер Ивана Вельяминова.  - Не ведаю я, почто ты меня купил, однако почитаю за истинное счастье быть хош бы холопом у своего русского господина, заместо того чтобы гнуть хрип на каторге, под фряжскими плетьми.
        -  Как звать тебя и откуда родом?  - спросил Иван Васильевич, сидя на постели, покрытой собольей полостью, и пристально разглядывая свою живую покупку.
        -  Некомат я, сурожанян, батюшка. И скажу не хвалясь: род ной знатен своею торговлею еще с тех времен, когда наш Сурож был под Тмутараканью. Я и досе храню серебряный ковш, даренный пращуру моему Парамону самим Князем великим Олегом Святославичем.
        -  Как же ты до того дошел, что какой-то поганый нехристь ныне продает тебя на базаре, ровно вола?
        -  Эх, боярин, не иначе как по судьбине моей пьяный черт бороной прошел! Началось с того, что пограбили меня фряги, когда, назад тому шесть годов, повоевали они наш Сурож. Ну, немало все же у меня осталось, и спустя год нагрузил я три больших будары всяким товаром и поплыл с ними в Трапизону, думая там хорошо расторговаться. Ан и тут ждало меня лихо: уже возле самого грецкого берега потопила нас буря,  - сам едва спасся! Воротился в Сурож, соскреб какие были остатки, повез на Русь, только и там мне не потрафило. С той поры торговал помалу в Орде, и все шло ладно, да ведь эдакая безделюжина не по мне,  - я обвык вершить большие дела. И вот нонешней весною попутал меня бес: набрал я в долг всяких товаров у тутошних купцов и повез в Булгар. Там хорошо их распродал и закупил на всю выручку пушнины. Плыву в обрат и думаю: ну, теперь сызнова стал на ноги! Только, видать, беду не водою, ни сушею не объедешь: отколь ни возьмись, наскочили в пути новгородские ушкуйники, и вот, я опять ни с чем… А купцам, у
которых я взял товары, нужды до того нет,  - плати, да и только!
        *Нынешний Судак. Это бывшая греческая колония Сугдея, возникшая в III v. на побережье Крыма, позже завоеван славянами и превратившаяся в русский Сурожок. Его торговое значение, особенно в областях, прилегающих к Азовскому морю, было настолько велико, что само море это получило название Сурожского. В X-XII в. этот город входил в состав Тмутараканского княжества, потом был захвачен половцам и, а в 1365 г.  - генуэзцами, которые назвали его Сольдаей. Сто десять лет спустя его завоевали турки. В дальнейшем, под властью крымских ханов, Сурож захирел, утратил всякое торговое значение и России достался в виде развалин.
        Тмутараканское княжество, или Тмутараканская Русь,  - столицей которого был город Тмутаракань, находившийся на Таманском полуострове, напротив Керчи,  - охватывала Северный Кавказ и восточную половину Крыма. Существовала уже в IX в., а может быть, и раньше. В XI в. вошла в состав великого княжества Черниговского, и в двенадцатом была захвачена половцами.
        *** Князь Олег Святославич Черниговский, умерший в 1115 г.,  - внук Ярослава Мудрого,  - создатель великого княжества Черниговского, к которому он присоединил Рязанско-Муромскую область, Новгород-Северскую землю, земли вятичей и Тмутараканскую Русь, где он княжил до овладения Черниговом.
        **** Трапезунд. Он в то время был столицей небольшого, отделившегося от Византии греческого государства, носившего незаслуженно громкое название Трапезундской империи, которая просуществовала с XII в. до 1461 г., когда была захвачена турками.
        -  Как же ты эдак оплошал, что дал тому басурманину обвести себя кругом? Раз уж такое дело, надобно глядеть в оба! Не случился бы тут я, и быть бы тебе гребцом на каторге.
        -  Я во как стерегся, боярин! Да ведь ты сам намедни видел, чего тот колдун разделывал. Чудеса! Загляделся я и забыл все на свете, а треклятый Касим того и ждал. Он наверняка со змеиным стариком загодя сговорился, чтобы меня уловить.
        -  И то может быть,  - согласился Вильяминов и, чуть помолчав, добавил: - А скажи, ты, часом, в Москве не бывал? Твое обличье мне будто знакомо.
        -  Случилось и в Москве побывать,  - с видимой неохотой ответил Некомат.  - Три тому года наезжал я туды с другими нашими сурожанами.
        -  А, помню я тот караван! Сам покупал тогда у вас оскамит и узорочье. Почто же ты в Москве не остался? Иные ваши гости у нас прижились и богатеют.
        -  Не было мне удачи… Подкатили меня тогда завистники мои, Васька Капица да Тимошка Весяков.
        -  Знаю их. Оба ныне в деньгах и ворочают на Руси большими делами.  - Мог бы и ты. Да погоди: не тебя ли тогда повелел государь наш, Дмитрей Иванович, бить батогами и гнать из Москвы за то, что спустил ты его приказному гнилое сукно для дворцовой стражи?
        -  Меня, боярин… А в чем моя вина? Всякий купец хочет продать свой товар, будь он добрый, будь он худой. Его силком не навязывал,  - надо было глядеть. На то покупщику и глаза дадены, чтобы он видел, что берет. И коли я оказался в торгу сильнее и сметливее, так за то меня батогами бить?!
        *Булгар - столица Волжской Болгарин, находился при впадении Камы в Волгу, где ныне находится село Болгары.
        **Оксамит - рытый шелковый бархат. Узорочье - драгоценности.
        ***Гость - иноземный купец или русский, торгующей с заграницей.
        -  Ну, это как сказать. По мне, сметливее оказались те твои земляки, кои торговали по совести и с того в Москве забогатели. У нас это ныне легко, -  только почни да не плошай! Тебе же туда пути заказаны… До поры, вестимо, покуда княжит над Русью Дмитрей Иванович.
        -  Коли так, мне Москвы больше не видать: но летам князь ваш мне в сыны годится, он меня вдвое переживет. А жаль. Все же тогда успел я купить близ Москвы сельцо и добрую пустошь. Думал - сгодится, ан теперь пропадет зазря.
        -  Как знать? Не редкость люди и в молодых годах помирают, особливо князья. Наипаче когда есть охотники в том им помочь,
        -  А что?  - насторожился Некомат.  - Нешто Москве не люб этот князь?
        -  Москва - это тебе не один человек. Кому люб, а кому и не люб. Немало есть таких, которые втайне держат сторону Михаилы Тверского. То вельми понятно: Дмитрей Иванович, по себе знаешь, норовом крут и многих достойных людей изобидел зря. А князь Михаила сердцем кроток и, к тому, щедр.
        -  Вот ему бы на Руси и княжить,  - вздохнул Некомат.  - Можно было бы вершить Дела. Дай-то Бог!
        -  Будешь плох, не даст и Бог. А коли есть догадка,  - на Москве денег кадка,  - усмехнувшись, промолвил Вельяминов и, помолчав, добавил: - Небось рад, что не угодил на каторгу?
        -  Век не забуду того, милостивец, как ты меня от погибели спас! И коли оставишь меня на воле, вот те крест святой: не минет и года, как возверну тебе все сполна, что ты отдал за меня татарину. А ежели велишь остаться у тебя в холопах,  - на то теперь твоя воля, и я ее должен исполнить.
        -  Холопов у меня и без тебя хватает,  - небрежно сказал боярин.  - Я тебя откупил лишь по жалости,  - обидно мне стало, что поганый басурман на русского человека надевает ошейник, ровно на пса. Ты свободен, как и досе был, а той тысячи дирхемов можешь мне вовсе не отдавать,  - для меня это безделица. Я еще и другое сделаю: дам тебе взаем сколько потребно, дабы снова ты стал на ноги, как подобает купцу столь старого рода. Расторгуешься - отдашь, а то и просто отслужишь. Мне здесь, при Мамае, верный человек надобен.
        -  Да воздаст тебе Господь сторицею за доброту и за ласку твою, боярин! А уж во мне не сумневайся. Когда тебе то потребуется,  - только скажи! В лепешку расшибусь, руки и ноги себе узлами позавязываю, а сделаю все, как надо! У меня тут лазейки есть повсюду.
        -  Вот и ладно. Когда будет надобно, пришлю гонца. Коли он тебе покажет серебряный дирхем Узбековой чеканки, с дыркой посредине,  - ему верь во всем и сделай, что он скажет, И помни крепко: мне в моих делах пособишь,  - себе путь в Москву откроешь. А там денег кадка… Смекаешь?
        -  Лучше некуды, боярин! Я ведь тоже не на руки обувки надеваю! За меня будь надежен.
        Глава 47
        Рязанци же гордомысленни на рать идучи рекоша друг другу: не емлем братья, с собою доспехов, ни щитов, ни копья, ни иного коего оружия, токмо ужища и ременье емлем, было бы чем взять москвичей, понеже суть страшливы и не крепки. И бысть им сеча лютая на Скорнищеве, и поможе Бог князю Дмитрею одолеша рязанцев, а князь Олег едва убежа.
    Вологодская летопись
        Пока Дмитрий Иванович ездил в Орду, князь Михаила Тверской тоже не терял времени даром. В Литве он без особого труда договорился с князем Ольгердом о новом совместном походе на Москву. Но сколько он ни настаивал на необходимости действовать немедленно,  - пока его ярлык на великое княжение еще сохранял свою законную силу,  - осторожный Ольгерд, привыкший тщательно готовиться к таким походам, до следующего лета выступить не соглашался. Тогда Михаила Александрович, чтобы использовать отсутствие Дмитрия и хоть чем-нибудь ему досадить, тою осенью сам вторгнулся в северные московские земли и захватил и разграбил Бежецкий Верх и Углич, откуда погнал гонца к Ярославскому князю Василию Васильевичу, предлагая ему отложиться от Москвы и действовать сообща от Дмитрия. Но князь Василий ответил решительным азом н стал готовить свой город к обороне, призывая на помощь соседних князей,  - Ростовского и Белозерского. Однако Михаила Александрович, у которого войска было немного, на Ярославль не пошел, а, повернув на
север, захватил врасплох город Мологу, разграбил его и сжег. Оттуда он двинулся на Кострому, но, не дойдя до нее пятидесяти верст, получил известие о том, что Дмитрий Иванович возвратился из Орды в Москву. Это заставило Тверского князя прекратить поход и возвратиться в свои земли.
        *Бежецкий Верх - ныне Бежецк, город в Тверской области. Первоначльно он принадлежал Великому Новгороду, потом Москве.
        Тем временем Ольгерд, усиленно готовясь к новой войне с Московской Русью, по своему обыкновению хитрил и прикидывался другом Дмитрия. Он прислал в Москву большое посольство, заверяя Дмитрия Ивановича в том, что вмешиваться в московско-тверские распри больше не станет, и даже предложил закрепить мир и дружбу с Москвой браком своей дочери Клены с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским. Его предложение было принято, состоялось обручение молодых, назначили и день свадьбы. Теперь все, по видимости, складывалось для Москвы благоприятно: отношения с Ордой были налажены, со стороны Литвы в ближайшем будущем опасность не угрожала, было очевидно я то, что Михаила Александрович не возобновит своих нападений, пока сын его находится в Москве заложником. Но Дмитрий Иванович знал по опыту, что такое затишье не будет долгим, и потому решил не упускать времени, удобного для того, чтобы разделаться с Рязанским великим князем Олегом Ивановичем.
        Перед самым Рождеством на Рязань выступила московская рать, под начальством воеводы князя Боброка-Волынского.
        Рязаяцы, еще не имевшие серьезных боевых столкновений с Москвой и помнившие лишь свою легкую победу под Лопасней, семнадцать лет тому назад одержанную над слабым и нерешительным отцом Дмитрия,  - узнав о приближении московского войска, сейчас же выступили навстречу, весело зубоскаля и похваляясь, что, не обнажая сабель, прогонят москвичей плетьми и навсегда отобьют им охоту соваться в Рязанскую землю.
        Встреча произошла у села Скорнищева, и в завязавшейся битве разянское войско потерпело страшное поражение. Князь Олег Иванович, преследуемый по пятам, едва спасся в Орду, а на великое княжение в Рязани Дмитрий Иванович посадил своего ставленника, Владимира Ярославича Пронского.
        Лишь спустя год, заручившись поддержкой Мамая и выдав свою дочь Анастасию за влиятельного татарского темника, мурзу Солохмира,  - ставшего с той поры его правою рукой,  - князь Олег Иванович с его помощью прогнал из своей столицы Владимира Пронского и вновь утвердился на великокняжеском столе в Рязани. Но перед Дмитрием он все же счел за лучшее смириться и обещал ему свою дружбу.
        В мае следующего года Михаила Александрович Тверской, вместе с Андреем Ольгердовичем Полоцким, Дмитрием Друцким и другими литовскими князьями, снова напал на московские земли. Он захватил город Дмитров, взял с него откуп и увел оттуда большой полон, а затем осадил Псреяславль-Залесский. Но этот город был сильно укреплен, взять его приступом не удалось, а потому, опустошив его окрестности и прослышав о приближении московского войска, князь Михаила и его союзники повернули на север. По пути они ограбили город Кашин и привели в покорность Твери Кашинского князя Михаила Васильевича, склонявшегося к Москве, а после того подступили к Торжку, откуда новгородцы, считая этот город своим, незадолго до того прогнали наместника, поставленного Тверским князем. Отсюда Михаила Александрович отправил в Новгород посла с требованием немедленно сдать Торжок и выдать воевод, осмелившихся посягнуть на его наместника. Новгородцы это требование отказались исполнить и выслали против князя Михаилы большое войско, которое в
первом же сражении с тверичами было разбито наголову. После этого Михаила Александрович взял Торжок приступим, разграбил его и сжег.
        Все эти действия Тверского князя имели целью отвлечь внимание Дмитрия Ивановича от Ольгерда, который в это время, с огромным войском, быстро двигался на Москву, как всегда, стараясь подойти втайне и напасть врасплох.
        Но на этот раз его расчеты не оправдались: князь Дмитрий, на опыте двух предыдущих войн хорошо изучивший тактику литовского полководца, через своих лазутчиков вел за ним неусыпное наблюдение и вовремя был предупреждав об опасности. Едва перейдя русские рубежи, передовой ряд литовского войска столкнулся с московским сторожевым полком и был разбит. Это сразу окрылило москвичей и обескуражило Ольгерда, который увидел, что его игра разгадана и что дальше надо воевать в открытую. Все же он продолжал двигаться вперед, и встреча главных сил произошла возле города Любутска, куда, на соединение с Олъгердом, подошло из-под Торжка и войско Тверского князя.
        *Мураз Солохмир, в крещении Иван Мирославич,  - рязанский боярин, от сыновей которого идет целый ряд русских дворянских фамилий: графы Апраксины, Вердеревские, Базаровы, Шишкины, Ханыковы. Крюковы, Дувановы, Ратаевы, Кончеевы н Пороватые.
        Противники остановились один против другого, по сторонам глубокого оврага, в лесистой и сильно пересеченной местности, где не приходилось и думать о каком-нибудь обходном движении, засаде и прочих военных хитростях, в которых был так силен Ольгерд. Прямых же действий он не любил и потому стоял на месте, не начиная сражения. Не начинал его и Дмитрий, знавший, что к нему отовсюду идут подкрепления и что с каждым новым днем увеличивается вероятность его победы. К битве не располагала и погода: шел нескончаемый холодный дождь, промокшие до нитки воины не имели даже возможности развести костры и обсушиться.
        Так прошло несколько дней. Наконец, заметив в своем войске признаки нарастающего уныния и боясь окружения, Одьгерд вступил в переговоры. Он дал Дмитрию клятвенное обещание впредь не выступать на стороне Тверского князя против Москвы и в русские усобицы не вмешиваться. Михаиле Александровичу, крайне недовольному таким оборотом дела, ничего не оставалось, как возвратить Москве все захваченные им города, после чего Дмитрий согласился отпустить Тверского княжича Ивана, получив за него предварительно десять тысяч рублей, уплаченных Мамаю.
        На том был заключен мир, в скором времени закрепленный торжественно отпразднованной свадьбой Владимира Андреевича Серпуховского и княжны Елены Ольгердовны.
        Глава 48
        В 1373 году, впервые за много лет, русские города и веси встретили весну в тишине и мире.
        Князь Михаила Александрович, но надеясь больше на помощь Ольгерда,  - с наступлением тепла не пошел, как стало у него обычным, разорять окраинные московские земли, а сидел дома и, согнавши в Тверь множество смердов из окрестных селений, обновлял одряхлевшие стены своей столицы.
        Князь Дмитрии Иванович, хотя и успокоенный известиями, приходившими из Литвы и из Твери, все же держал наготове большую рать: ему уже не верилось, что будет в его жизни хоть один такой год, когда она не понадобится. Сейчас более всего опасался он непокорности Новгорода, где предстояло собрать дань за несколько последних лет. Но и тут все обошлось ладом: князя Владимира Серпуховского, посланного Москвой, новгородцы приняли с честью и дань заплатили сполна.
        Но войско пригодилось Дмитрию для другого: едва наступило лето, пришли вести, что князь Олег Иванович чем-то прогневал Мамая, а потому на Рязанщину нагрянула татарская орда, которая, разоряя все на своем пути, приближается к московским рубежам. Когда слухи эти подтвердились, Дмитрий Иванович сам вывел свою ратную силу на Оку и простоял там все лето, преграждая путь татарам, покуда они, разграбив Рязанскую землю, не повернули назад.
        Вскоре стало очевидным, что если бы не предусмотрительность Дмитрия,  - Москва разделила бы участь Рязани. Мамай бросил в этот поход почти все свои тумены, чего не сделал бы ради одной Рязанщины. И это известие встревожило великого князя больше, чем та опасность, которой он только что избежал: если Мамай так осмелел, значит, он уже не опасается за свой тыл,  - иными словами, чем-то нарушено то равновесие сил, которое только и позволяло Москве успешно отбиваться от своих многочисленных врагов. Что же случилось в Сарае и почему бездействует Карач-мурза?
        Долго ломать над этим голову Дмитрию не пришлось, вести, в конце лета пришедшие с Волги, все ему разъяснили.
        Еще несколько месяцев тому назад в Орде, как и на Руси, все было тихо. Левобережное ханство, под властью Тулюбек-ханум, вот уже три с лишним года жило мирной и спокойной жизнью. Хаджи-Черкес крепко держал клятву, данную Карач-мурзе, а более мелкие улусные ханы, чувствуя силу Сарая, не отваживалось на восстания и заговоры. Ничто извне, казалось, не предвещает беды, но неотвратимая угроза родилась и зрела в стенах самого Алтын-Таша, где Тулюбек-Хануы, ослепленная этим видимым благополучием, деятельно готовила свою собственную гибель.
        С того самого дня, когда ей пришлось уступить Карач-мурзе в споре о ярлыке для Тверского князи, она,  - подогреваемая Улу-Кертимом и другими завистниками,  - неуклонно старалась урезать власть и значение своего первого советника, а главное - оттягать ту воинскую силу, на которую он опирался. И постепенно в этом преуспела. Путем всевозможных перемещений, подкупов и иных хитроумных ходов в точение двух лет она добилась того, что в трех туменах из пяти, приведенных Карач-мурзой, все темники и тысячники готовы были повиноваться только ей. Такое положение позволяло ханше все меньше и меньше считаться с Карач-мурзой в делах правления и возвышать Улу-Керима, который почти открыто пользовался теперь се милостями и приобретал в Сарае решающее значение.
        Карач-мурза довольно скоро начал замечать эти перемены и без труда понял их истинную причину, а также и то, к чему они ведут. Но он питал отвращение ко всякий интригам, а к тому же был горд и потому долгое время делал вид, что все это совершается в согласии с его собственными желаниями или же ему безразлично. Л позже, когда дело зашло уже слишком далеко, он молча от всего отстранился, перестал проявлять какой-либо интерес к государственным делам и все реже стал показываться в Алтын-Таше.
        Однако самолюбие его жестоко страдало. К тому же, хорошо зная Улу-Керима, он понимал, что жизнь его теперь находится в постоянной опасности, а потому твердо решил уехать из Сарая и ждал лишь случая, когда это можно будет сделать без открытой ссоры с Тулюбек-ханум и без ущерба для своего достоинства.
        Такой случай представился раннею весной 1373 года: из улуса Карач-мурзы прискакал гонец с известием, что Айбек-хан разграбил Карачель и угнал с собою много коней. Гонец добавил, что, по слухам, в улусе Айбека собрана большая орда, для которой ему, очевидно, и понадобились лошади. Выслушав эти новости, Карач-мурза тотчас отправился к ханше.
        -  Я Думаю, ханум,  - добавил он после того, как вкратце изложил полученные новости,  - что мне теперь следует поехать туда, потому что в моем улусе почта не осталось воинов и никто не помешает Айбеку повторить набег и забрать все, что там еще уцелело. Здесь же я больше не нужен: в Орде все спокойно, а в делах у тебя есть теперь и другие советники, которые вполне заменят меня. Из своих воинов я возьму с собой только два тумена, а три оставлю тебе.
        Выслушав все это, хатунь на минуту задумалась. Какой-то внутренний голос ей говорил, что не следует отпускать из Сарая Карач-мурзу и что он уезжает лишь потому, что несправедливо ею обижен. Если так,  - это еще можно поправить, ведь он был ей искренне предан и в душе, наверное, не перестал любить ее… Но ревность к власти и мстительное за унижение, испытанное ею в деле Тверского князя туже заглушили этот слабый голос благоразумия. И она холодно сказала:
        -  Я слишком многим тебе обязана, царевич, чтобы теперь, когда твой улус находится в опасности, удерживать тебя здесь, хотя бы мне этого и хотелось. Поезжай, и да сопутствует тебе милость Аллаха!
        Карач-мурза уехал. Он пробыл два месяца в Карачеле, который, как выяснилось на месте, не столь уж сильно пострадал от нападения Айбек-хана, а потом отправился в Хорезм, к семье.
        Уже почти два года не видел он жены и сыновей. Наир, которой едва минуло двадцать восемь лет, была еще очень красива, но несмотря на радость свидания с горячо любимым мужем, с которым так редко доводилось ей видеться,  - на лице ее лежала тень какой-то внутренней перемены. Когда она думала, что муж на нее не смотрит, взгляд принимал выражение покорной грусти,  - он тотчас это заметил и понял, что таково теперь привычное состояние се души. Заметил он и скорбные складки, появляющиеся в уголках ее рта, едва лишь с него сбегала улыбка, и ему стало ясно: душа ее старится раньше тела. Он знал - почему, и сердце его наполнилось жалостью и нежностью к ней. Но разве он виноват, что такова жизнь и что Аллах захотел создать ее женщиной? Разве он хуже других мужей и делает что-нибудь такое, чего не дозволил Пророк? И сам не предпочел бы жить все время дома, если бы не родился воином и улусным князем?
        Желая ободрить жену и сказать ей приятное, оп привлек ее к себе и промолвил:
        -  Не грусти, птичка! Теперь я долго останусь с тобой, а если поеду в улус, то и тебя возьму с собой, и сыновей. Им уже надо привыкать к походной жизни.
        Наир покорно прильнула к нему, лицо ее осветилось благодарной улыбкой, глаза молодо вспыхнули. Но сейчас погасли: она уже изверилась в возможности такого счастья.
        На Рустеме, которому было почти одиннадцать лет, взгляд Карач-мурзы часто останавливался с заметной гордостью. Это был рослый мальчик, с большими карими глазами, похожий на мать. Черты его лица были еще по-детски расплывчаты, но уже и теперь можно было сказать с уверенностью, что он будет очень красив. Ловкий и наделенный природной грацией, он был предприимчив, смел и любознателен. Для него не было большего удовольствия, чем слушать рассказы отца о его походах, о полководцах других стран и о великих завоевателях прошлого.
        Девятилетний крепыш Юсуф был, наоборот, застенчив и медлителен, он долго дичился отца, и склонности его еще трудно было определить.
        Вскоре после приезда Карач-мурза купил сыновьям по маленькой, но настоящей сабле, в нарядных, изукрашенных черненым серебром ножнах. Дарить мальчикам оружие, чтобы они с детства приучались владеть им, было у татар в обычае.
        При виде такого подарка глаза Рустема вспыхнули радостью. Почтительно поблагодарив отца, он тотчас вынул саблю из ножен и как зачарованный впился взором в светлый, волнистый узор, растекающийся но темному грунту клинка. Потом, упершись острием в пол, попробовал саблю на гибкость, щелкнул по ней ногтем и, прислушавшись к мелодичному, медленно замирающему звуку, востороженно воскликнул:
        -  Настоящий табан!
        -  Верно, сын,  - с удивлением промолвил Карач-мурза.  - Я вижу, ты уже хорошо разбираешься в оружии.
        -  Я без ошибки отличу табан от гинды и от хорасана,  - с гордостью сказал Рустем.  - А ну, покажи твою,  - обратился он к Юсуфу, который, не в пример брату, отнесся к подарку довольно равнодушно.  - Ну, это нейриз, сразу видно: у него узор почти такого же цвета, как основа!
        Весь день Рустем не расставался со своей саблей. Прежде всего он старательно принялся ее оттачивать и удовлетворился только тогда, когда она стала легко перерубать подброшенную в воздух тряпку. Затем ушел в сад и там до темноты рубил развешенные на нитках глиняные шарика и прутья, которые вставлял в особую, видимо уже давно служившую ему подставку. Ложась спать, он положил саблю к себе под голову.
        *Табан, хорасан, гнида и нейриз - сорта среднеазиатской булатной стали. Особенно высоко ценился табан, нейриз был качеством ниже остальных трех.
        Утром, проснувшись рано в подойдя к открытому окну, Карач-мурза остановился как вкопанный: в саду, на низкой каменной стене сидел тощий кот, весь поглощенный созерцанием стайки воробьев, опустившихся на соседнее дерево, сзади, с саблей в руке, бесшумно подходил к нему Рустем. Еще миг,  - сверкнуло серебряное пламя клинка, и голова кота завертевшись в воздухе, упала па землю.
        -  Зачем ты убил кота?  - строго крикнул Карач-мурза, несмотря на овладевшее им возмущение, подсознательно отмечая про себя мастерство удара.
        -   Как зачем?  - удивился Рустем.  - Чтобы научиться!
        -  Учиться надо так, как ты учился вчера. Ты учишься быть воином, а не мясником!
        -   На войне надо будет рубить головы. И я хотел попробовать, как рубится настоящая голова.
        -  Вот на войне и будешь пробовать! Там каждый, рубит чужие головы, может потерять свою, и каждый имеет возможность защищаться. А ты убил беззащитное животное.
        -  Это чужой кот,  - пробормотал смущенный Рустем.
        -  Все равно. Он тебе ничего плохого не сделал, и Аллах дал ему жизнь не для того, чтобы ты ее отнял.
        «А разве тем людям, которых я буду убивать на войне, жизнь дал не Аллах?» - хотел возразить Рустем. Но, вспомнив, что с отцом нельзя спорить, он покорно ответил: Хорошо, отец, я больше не буду рубить котов.
        -  Ну, а ты?  - спросил Карач-мурза у Юсуфа, который, стоя сбоку, молча наблюдал за происходившим,  - Тебе не жалко кота?
        -  Нет,  - подумав, ответил мальчик,  - Кот убивает птичек, а Рустом убил кота. Так ему и надо!
        -  Гм… Это не одно и то же: кот убивает птичек, чтобы их съесть, потому что Аллах определил ему питаться птичками и мышами. А Рустем убил кота зря. Ну, а птичек тебе жалко?
        -  Птичек жалко. Они хорошо поют и никого не убивают.
        -  Значит, ты понимаешь, что нехорошо убивать без необходимости?
        Но необщительный Юсуф,  - то ли был иного мнения, то ли полагал, что он и так уж чересчур разоткровенничался, замолчал и в ответ на все попытки отца продолжить с ним разговор только посапывал носом и смущенно переминался с ноги на ногу.
        Глава 49
        В лето 6861(1373 г.) бысть в Орде великая замятня и мнози князя ордынскиа межу собою избиени быша, а татар без числа паде, тако убо гнев Божии приде на них по беззаконию их.
    Полн. собр. русских летописей.
        В середине лета к Карач-мурзе прибыл гонец из Сарая-Берке и привез чрезвычайные известия: месяц тому назад город врасплох захватил Айбек-хан и устроил там страшную резню. По его приказанию Тулюбек-ханум, перед тем пробывшая три дня его наложницей, была завязана в мешок с живыми кошками и брошена в Волгу, а Улу-Керим на крюке, поддетом ему под ребра, повешен на степс Алтын-Таша.
        Но торжество Аибек-хана было недолгим: две недели спустя к Сараю подступил с большим войском царевич Араб-шах и после кровопролитной битвы взял город, подвергнув его еще более беспощадной резне и новому разграблению. Все же Айбек-хан спасся и с остатками войска ушел к себе в улус, поклявшись, что скоро возвратится и не оставит в живых ни одного человека из тех, которые признали Араб-шаха великим ханом и стали ему служить. Теперь многие жители, в особенности купцы и ремесленники, доведенные до отчаянья постоянными грабежами, бегут из Сарая в другие города, но на дорогах их ловят воины Араб-шаха, грабят и убивают. В народе же все громче говорят, что уж лучше бы скорее пришел Мамай со своим ханом,  - у него, по крайности, есть достаточно силы, чтобы надолго удержаться в Сарае и прекратить бесчинства.
        Карач-мурза выслушал эти новости с содроганием в душе. В памяти его, как живая, встала Тулюбек-ханум, он на мгновение представил себе ее прекрасное, еще недавно покорное ему тело, терзаемое под водой обезумевшими кошками и почувствовал почти физическую боль в сердце. В мыслях мелькнуло, что во всем происшедшем есть доля его вины. Если бы он остался в Сарае, этого бы, наверное, не случилось… Но ведь она не хотела, чтобы он остался, она сама отняла у него ту силу, которая служила ей надежной защитой, и если бы он не уехал - очень скоро позволила бы Улу-Кериму подослать к нему убийц. Нет, видно, так хотел Аллах поразивший ее безумием,  - подумал он и, снова овладев собой спокойно отпустил гонца.
        Осень и зима прошли спокойно, Карач-мурза безвыездно жил в Ургенче, В кругу семьи и старых друзей. Снова помолодевшая душой, Наир горячо благодарила Аллаха, услышавшего наконец ее молитвы. Но в ту суровую пору счастье женщины редко бывало продолжительным: однажды, весенним утром, к воротам их дома подъехал, в сопровождении десятка нукеров, богато одетый и стройный всадник, со смуглым, надменно-красивым лицом. И сердце Наир, тотчас узнавшей в нем царевича Тохтамыша, сжалось от тяжелого предчувствия.
        Друзья детства, не видевшиеся несколько лет, встретились сердечно и долго беседовали с глазу на глаз,  - обоим было что порассказать друг другу. Впрочем, о жизни Карач-мурзы п о том положении, которое оп занимал при Тулюбек-ханум. Тохтамыш был хорошо осведомлен. Сам же он все эти годы жал в своем улусе, не принимая никакого участия в ханских усобицах и ничем себя не проявляя, что не раз удивляло Карач-мурзу, хорошо знавшего характер и честолюбивые мечты своего двоюродного брата. Но теперь всему этому нашлось объяснение.
        -  Ты видишь сам,  - говорил Тохтамыш, гневно сверкая своими черными, слегка навыкате, глазами,  - Орда перестала быть любимой дочерью Аллаха! Прежде у нее бывал один повелитель, перед которым трепетало все, от Джунгарских гор до берегов Узу. А теперь что? Вот уже много лет десятки улусных ханов по очереди вырывают друг у друга власть, но ни у кого из них нет и не будет достаточно силы, чтобы эту власть удержать! Я давно это понял, потому и не пробовал. Что с того, что я захвачу Сарай или Сыгнак и объявлю себя великим ханом? По-настоящему великим я от этого не стану продержусь на престоле лишь несколько месяцев, пока кто-нибудь другой не подкупит моих темников и не отправит меня в сады Аллаха. Нет, тут нужна такая сила, которая сломила бы всех и которую не мог бы перекупить никто из ханов!
        -  Где ты найдешь теперь такую силу?  - с сомнением молвил Карач-мурза.
        -  Такая сила есть! И если мы не сумеем обратить ее в нашу пользу, очень скоро она всех нас раздавит. Что же это за сила?
        *Уз у - татарское название Днепра.
        -  Это Тимур-Ленг! Я наблюдаю за ним давно и вижу то, чего еще не видят другие. Десять лет тому назад о нем говорили как о простом разбойнике, грабившем караваны. Но четыре года спустя он стал эмиром и правителем Кеша. А теперь ему повинуется весь Мавераннахр! Но он на этом не остановится, запомни мои слова! Это второй Чингнс. Он будет продолжать свои завоевания, и если к тому времени, когда он сможет броситься на наши земли, Орда не будет снова сильна и едина, мы станем его рабами!
        -  Я тебя плохо понимаю, брат: если Тимур-Ленг хочет, как ты говоришь, завоевать Орду, он не станет помогать ей усилиться.
        -  Нет, но ему нужно другое: Тимур любит действовать наверняка и потому он не пойдет на нас, пока не покорит всех более слабых соседей. Но чтобы мы ему в этом не помешали, ему будет выгодно, если власть над Ордой получит такой человек, на дружбу которого он может рассчитывать. Понимаешь теперь?
        -  И этот человек…
        -  Этим человеком буду я, если Аллах захочет мне помочь! У меня все равно нет выбора: собака Урус-хан, да поразит его Аллах моей рукой, захватил мой улус и приказал убить меня,  - я едва успел бежать в Хорезм. И теперь еду в Самарканд. Возле Тимура у меня есть свои люди, и он уже обо мне знает. В Орде он больше всех боится Урус-хана, который сильнее других и сидит у самых границ Мавераннахра. А потому я, как враг Уруса, могу надеяться на хороший прием у Тимура.
        -  Но если ты при помощи Тимура получишь власть над Ордой, тебе придется повиноваться ему в будущем.
        -  Пусть он пока так думает, но он никогда этого не дождется! Когда я стану великим ханом Белой Орды, подчинить себе Золотую будет не трудно. Ты сам знаешь, что у них делается! За один минувший год в Сарае сменилось три хана. Сейчас Айбек снова выгнал оттуда Араб-шаха; Хаджи-Черкес, Ильбаии и Ала-хан тоже, все сразу, объявили себя великими ханами,  - каждый из них чеканит свои деньги, один в Хаджи-Тархани, другой в Сараил-Джадиде, третий просто у себя в стойбище!
        *Тимур - Ленг(что в переводе значит «Железный Хромец») - прозвище, искаженное европейцами в «Тамерлан»,  - один из величайших завоевателей Азии, в те годы начавший свое возвышение.
        **Кеш - город и небольшое княжество в Средней Азии.
        **Самарканд Был в то время столицей Мавераннахра и резиденцией Тимура.
        Есть еще Мамаев ишак - Магомет-Султан. Сразу пять «великих» ханов, из которых, даже если сложить их вместе, не получится и половины по-настоящему великого! Справившись с Урусом и овладев Белой Ордой, за один год я их всех передушу, как котят! И буду единым повелителем Великой Орды, как был Бату-хан. Я сделаю первые шаги при помощи Тимура, но потом я должен стать сильнее его, иначе он раздавит Орду, как гнилой орех, и через какой-нибудь десяток лет все мы будем у него простыми пастухами!
        -  Я тоже много слышал о хромом Тимуре,  - задумчиво промолвил Карач-мурза.  - Говорят, что когда он захватывает какой-нибудь город или страну, из ста человек остается в живых десять. Он жесток и умен. И я думаю, ты прав: если мы не хотим, чтобы наши жены стали наложницами Тимура и наши дети - рабами, нужно не теряя времени объединить Орду под властью одного, решительного и сильного повелителя. До сих пор я не видел, кто мог бы им стать, но теперь вижу и говорю: да поможет тебе Аллах!
        -  Раз ты говоришь так, значит, и сам мне поможешь, Ичан!  - не скрывая радости, сказал Тохтамыш. Он один, кроме матери и жены, называл Карач-мурзу этим, данным ему при рождении, но не привившимся именем.  - Я знал это и потому за тобою приехал. Будем вместе! Ведь мы, с тех пор как научились ходить, всегда, когда бывало нужно, думали и действовали как один человек. Теперь же впереди такая борьба и такие дела, что одних моих сил недостанет. Мне нужна помощь друга, который не покинет меня в беде, не изменит, даже если ему обещают гору золота, сумеет дать хороший совет там, где моей головы не хватит. Кроме тебя, я такого человека не знаю и из всех людей только одному тебе верю. И наблюдал за тобой все эти годы и восхищался тобой. Ты, самый слабый из всех улусных князей, сумел захватить Сарай для Тулюбек-ханум и, смирив всю Орду, три года держал на престоле великих ханов эту бабенку, имевшую в голове не больше ума, чем любая из тех кошек, вместе которыми ее утопили, едва ты ее оставил! Помоги же теперь мне!
Если ты пойдешь со мной, мы победим. А когда я буду ханом Великой Орды, проси у меня все, что захочешь, и пусть порозит меня Аллах всеми бедами и болезнями, если я тебе чем-нибудь откажу!
        Высказав это, Тохтамыш умолк и зашагал по комнате, изредка поглядывая на сидевшего на диване Карач-мурзу. Он понимал, что последнему нужно подумать, прежде чем принять решение, от которого будет зависеть вся его дальнейшаяя судьба.
        Но Карач-мурза думал недолго. Он был молод и деятелен, любил жизнь, связанную с движением и борьбой, требующей отваги, ловкости и изощренной игры ума, теперь же - после целого года праздной и однообразно-спокойной жизни в Ургенче,  - все это влекло его с обновленной силой. К тому же он искренне любил Тохтамыша, ценил его ум и способности и планам его сочувствовал. А если так, можно ли отказать в помощи брату и другу, не потеряв уважения к самому себе?  - подумал Карач-мурза и тут же дал свое согласие.
        Неделю спустя он и Тохтамыш, во главе сотни отборных нукеров, выехали в Самарканд.
        Глава 50
        По великом заговений с Москвы прибежа во Тферь ко князю Михаилу Иван Васильев, сын тысетского Вельяминова, со многою лжею на христианскую напасть. Се же писах того ради, понеже от толе возгореся огонь.
    Пермская летопись
        Весною 1374 года умер в Москве старый боярин Василий Васильевич Вельяминов, по обычаю того времени приняв перед смертью пострижение и схиму. В течение последних семнадцати лет он занимал пост московского тысяцкого, и теперь все с любопытством ожидали, кого князь Дмитрий Иванович назначит на его место.
        Должность тысяцкого была весьма важной: по своему значению, уступая лишь великому князю и митрополиту, он являлся третьим лицом в государстве и, за исключением Церкви и постоянного княжеского войска, все городское и окрестное население находилось от него в тесной зависимости. Он ведал сбором всех воинских ополчений и в то же время, будучи градоначальником Москвы, держал в своих руках суд и расправу над горожанами, распределение повинностей и сбор торговых пошлин. Все это создавало тысяцкому широкие и прочные связи с верхами всех городских сословий, а если он бывал честолюбив и стремился к власти,  - позволяло ему приобрести такую силу, с которой вынуждены были считаться не только бояре, но и сам великий князь.
        Разумеется, на эту должность могли претендовать лишь знатнейшие из бояр, и в Москве она, со времен Ивана Калиты, фактически сделалась наследственной, закрепившись в роду Вельяминовых. Только однажды, в княжение Ивана Ивановича Кроткого - отца Дмитрия,  - назначения тысяцким добился боярин Алексей Хвост. Но вскоре он был убит, как полагают, не без участия Василия Вельяминова, который после того и принял этот пост.
        Такое положение позволило Вельяминовым стяжать огромные богатства и вознестись очень высоко. Сам Василий Васильевич являлся ближайшим советником и доверенным лицом великого князя Дмитрия Ивановичаю. Его жена, боярыня Мария, была крестной матерью княжича Константина Дмитриевича. Брат его Тимофей Васильевич был окольничим Дмитрия и главным воеводой, а оба сына - Иван и Микула -  ближними боярами, причем второй из них, будучи женат на старшей сестре великой княгини Евдокии Дмитриевны, доводился свояком самому государю.
        Теперь, после смерти старого Вельяминова, многие ожидали, что тысяцким будет поставлен его старший сын Иван. Конечно, последний и сам был убежден в своем праве на это, ведь тысяцкими были и отец его, и дед, и прадед. Этим создавался обычаи, а на Руси обычаи часто приобретали силу неписаных законов. Но чувствуя скрытое недоверие к себе великого князя, а главное, понимая, что он стремится к единовластию и потому едва ли не попытается упразднить эту должность вовсе,  - Иван Васильевич не очень рассчитывал добром получить ее от Дмитрия и делал ставку на его соперника в борьбе за верховную власть над Русью - великого князя Михаилу Александровича Тверского.
        Все же сейчас, когда помер отец, у него возникла надежда на то, что князь Дмитрии не рискнет так круто порвать со стародавним установлением и, может быть, слегка ограничив а правах, все-таки назначит его тысяцким. Но прошла неделя, прошел и месяц,  - тщетно Иван Васильевич набивался на глаза великому князю и даже исподволь заводил о том речь,  - Дмитрий Иванович упорно не хотел понимать его намеков и сейчас же переводил разговор на иное. Наконец Вельяминов не выдержал и отправился к брату Микуле, прося его, на правах родства с государем, замолвить ему слово, а в крайности хоть вызнать - каковы его намеренья?
        Микула Васильевич, искренне преданный Дмитрию и не одобривший в душе происков брата, принял поручение неохотно, но все же его выполнил. Ответ он принес неутешительный: на Москве больше тысяцким не бывать. Тогда Иван Васильевич решил оказать давление на Дмитрия, пустив в ход обширные связи своей семьи. Но среди бояр он встретил мало сочувствия, почти все они завидовали исключительному положению Вельяминовых и вовсе не были склонны его укреплять. Зато недовольное растущими пошлинами купечество, которому Иван Васильевич, в случае назначения его тысяцким, посулил всевозможные послаблении и льготы, почти целиком оказалось на его стороне. Этому способствовало и еще одно обстоятельство, на котором Вельяминов тоже искусно играл: для успешной и прибыльной торговли московским купцам нужны были открытые пути на Восток, иными словами, мирные отношения с Ордой, а Дмитрий Иванович последнее время их постоянно нарушал. Московское купечество в ту пору было уже хорошо организовано, и благодаря большим богатствам,
сосредоточившимся в его руках, оно представляло собой значительную силу, которой не мог пренебрегать великий князь, особенно в периоды войн и смут.
        Для того чтобы использовать эту силу наилучшим образом, именно такое положение нужно было теперь создать боярину Вельямипову. И общая обстановка в этом ему благоприятствовала; летом какой-то ордынский отряд учинил грабежи и насилия в Нижегородском княжестве, вследствие чего в Нижнем Новгороде произошло возмущение, во время которого было перебито около двух тысяч находившихся в городе татар, и в том числе Мамаевы послы. В скорой времени пришли вести о том, что Мамай готовится в поход, чтобы наказать нижегородцев, и это заставило Дмитрия Ивановича немедленно приступить к сбору большого войска.
        Таким случаем не преминул воспользоваться Иван Васильевич: он тотчас же отправил гонца к Тверскому князю, извещая его, что Дмитрий лишь прикрывается нижегородскими событиями, а на самом деле готовит поход на Тверь. В заключение он советовал князю Михаиле не ждать, пока его противник закончит сборы, а первым ударить на Москву, где ныне у него имеется немало доброхотов, которые изнутри пособят взять город.
        Получив эти известия, Михаила Александрович всполошился и, в свою очередь снарядив гонца к великому князю Ольгерду,  - в надежде, что он и на этот раз не откажет в помощи против Москвы,  - принялся спешно собирать войско.
        Но одному ему ведомыми путями обо всем этом прознал московский боярин Федор Андреевич Кошка, давно подозревавший Вельяминова, и на обратном пути перехватил его гонца.
        Гонец не знал, что было написано в грамоте, которую он отвез Тверскому князю, но и того, что он рассказал под пыткой, оказалось достаточно, чтобы выявить измену Вельяминова. В страшном гневе князь Дмитрий приказал немедленно схватить «вора», но, предупрежденный кем-то из своих сторонников, Иван Васильевич успел бежать в Тверь.

* * *
        -  Сейчас вода течет на твою мельницу, Михаила Александрович,  - говорил боярин Вельяминов Тверскому князю, поведав ему прежде обо всем, что произошло в Москве,  - и ты этим пользуйся. Дмитрей хотя и готовит на тебя поход, а должен ныне оглядется на Орду,  - не ударила бы ему в спину. Сам разумеешь, как Мамай-то распалился на него за дела в Нижнем! Стало быть, допрежь чем идти на Тверь, надобно ему как-то улестить Мамая. А это будет нелегко, особливо ежели мы сами не оплошаем.
        -  А что нам делать-то? Я так, вдруг, ударить на Москву тоже не могу: надобно собрать побольше войска, да и Ольгерд Гедиминович еще не готов.
        -  Ныне дело так повернулось, что малость обождать, пожалуй, и лучше: одно, что без помехи соберешь большую рать, а другое, что тем временем снова добудем тебе от хана ярлык па великое княжение. Это ведь тоже сила. С ярлыком ты перед Русью будешь в полном законе,  - иду, мол, взять свое, а не то что позарился на соседскую вотчину! И при эдаком повороте не все удельные князья встанут за Дмитрея.
        -  Э, нет, боярин, знаю я уже Мамаевы ярлыки! Зазря продадут только деньги. Сперва я возьму Москву и Володимир,  - тогда небось ярлык он и сам пришлет!
        -  Сейчас не то, что прежде было, Михаила Александрович. Говорю тебе,  - Мамай на Дмитрия лют, как николи еще не бывал, и еще не так взъярится, когда мы ему доведем, В Нижнем побили татар по наущению Московского князя. Ты это на меня оставь. Есть у меня в Орде верный человек, сурожский гость, по имени Некомат. Было время, вызволил его из большой беды, и теперь он мне душою предан. Через него мы все это обладим в лучшем виде и ярлык тебе добудем без того, чтобы за него вдругораз платить. Разве что пошлем Мамаю два-три сорока бобров либо соболей в подарок.
        -  За тем дело не станет, можно и больше послать. Только так ли надежен человек твой Некомат? Не продаст он нас Дмитрею?
        -  Не сумневайся, княже. Готовь войско, а о прочем оставь заботу. Коли на то пошло, заместо того чтобы посылать в Орду гонца, я сам поеду и, если Господь поможет, к Рождеству Христову буду в обрат, с ярлыком.
        -  Ну, ежели так, действуй, Иван Васильевич, и я твоей службы вовек не забуду! Коли наша возьмет, будешь на Руси чем сам захочешь. Правься, с Богом, а я тем временем тоиже съезжу в Литву и столкуюсь обо всем с Ольгердом.

* * *
        Свое обещание Иван Васильевич выполнил, хотя и не в столь короткий срок, как предполагал. Но в том была не его вина: ему пришлось потерять порядочно времени, покуда в Орде все успокоилось после небывалого по дерзости набега новгородской вольницы, которая, спустившись сверху на девяноста ушкуях, все лето бесчинствовала на Волге.
        Сперва ушкуйники захватили и разграбили Великий Булгар, а потом двинулись вниз по реке, грабя прибрежные города и встречные караваны. Благодаря тому что они предусмотрительно сжигали за собой все причальные сооружения, верфи, суда и плоты, а сами все время оставались на плаву,  - ни добраться до них, ни преследовать было не на чем, и, благополучно доплыв до Сарая-Берке, они ночью напали на него врасплох. Находившийся там Айбек-хан, менее всего ожидавший нападения с реки, не знавший ни сил противника, ни кто этот противник,  - в панике бежал из своей столицы, которая была дочиста разграблена новгородцами, не пощадившими, разумеется, и ханского дворца, с его бесценной утварью.
        Только поздней осенью ушкуйники, с богатой добычей, возвратились восвояси, но татары еще долго не могли успокоиться. Мамай был вне себя, и лишь после того, как посланный им отряд, в отместку за все, опустошил окраинные земли Нижегородского княжества,  - сколько успел до наступления зимы,  - Вельяминов, при помощи Некомата Сурожанина, смог добиться у него приема.
        Но зато теперь дело решилось быстро и с легкостью, даже удивившей Ивана Васильевича: считая Дмитрия, как великого князя, ответственным и за избиение татар в Нижнем Новгороде, и за набег ушкуйников, Мамай не только сразу согласился передать Михаиле Александровичу ярлык на великое княжение, но еще и сам предложил отправить с Вельяминовым своего посла Ачи-ходжу, дабы он ханским именем помог Тверскому князю принять верховную власть над Русью и пресечь все попытки сопротивления со стороны Москвы.
        В марте 1375 года Иван Васильевич, вместе с Некоматои Сурожанином и послом Ачи-ходжи, прибыл обратно в Тверь и вручил ханский ярлык князю Михаиле. Последний тоже не потерял минувшего времени даром: у него было собрано большое войско и он был готов хоть сейчас идти на Москву, во, как всегда, медлил и оттягивал поход Ольгерд. Наконец сговорились на том, что, как только кончится половодье, Михаила Александрович начнет военные действия на окраинах Московского княжества, чтобы выманить туда Дмитрия с войском, после чего Ольгерд, до последней минуты ничем не выдавая своих намерений, внезапно ударит на Москву. В апреле Ачи-ходжа послал к Дмитрию Ивановичу гонца, именем великого хана повелевая ему передать город Владимир и великое княжение над Русью Тверскому князю. Одновременно о том были оповещены все удельные князья, которым, под угрозой разорения их земель, запрещалось оказывать какую-либо помощь Дмитрию. А в мае Михаила Аександрович выступил в поход, захватил города Торжок и Углич и, почти не продвигаясь
дальше, принялся грабить окрестности, в ожидании подхода московского войска. Но случилось не то, чего ожидал князь Михаила: Дмитрии Иванович знал о приготовлениях Твери и теперь решил раз навсегда покончить со своим соперником. По его распоряжению во всех подчиненных ему удельных княжествах уже сами собирали войска, а получив грамоту Ачи-ходжи, он обратился ко всем русским князьям с открытым призывом, в котором говорил: «Колико раз уже князь Тверской Михаила приводил ратью на Русь зятя своего, литовского князя Ольгерда Гедиминовича, и много зла христианам сотвориша. А ныне сложился он с безбожным Мамаем и со царем его, и со всею поганою Ордой. Мамай же яростью дышет на нас и аще сему попустим, имат нас всех покорити» (Никоновская летопись). И на этот призыв откликнулось около тридцати русских удельных князей, ибо все уже устали от усобиц и понимали, что именно Москва олицетворяет грядущее воскресение Руси. В этом списке, кроме подчиненных Москве князей,  - Суздальского, Нижегородского, Ростовского,
Ярославского, Белозерского, Стародубского, Муромского, Моложского, Оболенского, Тарусского и других, мы видим также трех князей, дотоле подчиненных Литве: Смоленского, Брянского и Новосильского, и даже близкого родственника Михаилы Александровича и его же удельного князя Кашинского. Двинулось на помощь Москве и войско Великого Новгорода.
        В июле Дмитрий Иванович выступил с этой огромной ратью в поход, но пошел не к Угличу, где ждал его князь Михаила, а прямо на Тверь, захватывая и разоряя по пути тверские города.
        Убедившись в том, что князь Ольгерд, осведомленный о силе Дмитрия, предпочитает пока воздерживаться от вмешательства в войну, и видя, что враг его без помехи двигается вперед, Михаила Александрович с войском спешно возвратился в свою столицу.
        Первого августа московское войско овладело вотчиной князя Михаилы - городом Никулиным, который был разграблен и разрушен, а пятого осадило Тверь.
        Глава 51
        Князь великии Дмитрий Ивановнчь собра вои много и поиде к Тфери, а с ним князи мнози со своими полки. А князь Михаила затворися в городе. А после прикатиша к городу туры и примет приметаша и зажгоша стрельницу, тверичи же огонь угасиша, туры разсекоша, а сама бишася добро.
    Устюжская летопись
        С юго - западной башни тверского кремля, возвышавшейся па повороте крепостной стены, весь город был виден кап на ладони. Он, не теснясь, занимал обширный угол суши, образуемый впадением в Волгу реки Тверцы, разливавшейся тут сажен на шестьдесят вширь. В самой высокой его части, ближе к Тверце, стояли княжеские хоромы, не уступавшие своим великолепием дворцу Московских князей. Чуть в стороне, на краю широкой площади, окруженной хоромами бояр, высился белокаменный собор святого Спаса,  - усыпальница и гордость тверских государей: по отделке и по внутреннему убранству не было в ту пору на Руси другого столь богатого храма. Величествен и красив был также собор святого Микулы.
        От Соборной площади во все стороны лучами разбегались неширокие улицы, сперва прямые, но чуть дальше начинавшие причудливо извиваться и петлять среди беспорядочной россыпи деревянных домов и изб. Над бесчисленными гребнями и спадами тесовых крыш, будто скалы из волн разбушевавшегося и разом одеревеневшего моря, тут и там вырывались верху острые, увенчанные крестами верхушки церквей, которых насчитывалось в городе около сотни.
        Тверь, стоявшая на западном рубеже Руси, связанная с Литвой и с Ганзой множеством бытовых и торговых уз, не избегла идущих оттуда влияний; зелени тут было меньше, чем в Москве, улицы были чище, крыши круче, линии прямее, украшения вычурнее. Показной стороне здесь явно отдавалось предпочтение над добротностью.
        *Устюжский летописный свод в числе участников этой коалиции называет даже князя Туровского.
        Город окружала поставленная на земляном валу пятисаженная стена из заполненных землею бревенчатых срубов - городниц, снаружи, для предохранения от огня, обмазанных толстым слоем глины. Над стеной, по всему ее протяжению, через каждые тридцать - сорок сажен высились приземистые плосковерхие башни, с прорезанными на все стороны бойницами.
        На одной из таких башен и стоял сейчас великий князь Михаила Александрович, окруженный группой своих бояр и воевод. Но он смотрел не на город,  - сегодня такой же, как и всегда,  - а на то необычное и жуткое зрелище, которое открывалось с внешней стороны стен; вокруг городского кремля, охватывая его почти замкнутым кольцом, бушевало море огня,  - то горел подожженный москвичами тверской посад. Когда временами налетавший ветер на мгновение рассеивал дым, но ту сторону пожарища, всюду, куда ни глянь, виднелись неприятельские станы, раскинувшиеся вокруг города.
        Спереди, между крепостной стеной и берегом Волги, где построек было сравнительно мало, пожар уже кончился; лишь чуть правее, у речных причалов, догорало несколько больших стругов. Огромные лошадиные и птичьи головы, завершающие их высоко поднятые носы, будто искаженные болью и яростью, иногда показывались из облаков зеленоватого дыма. С этой стороны, на расстоянии, чуть превышающем дальность полета стрелы, кипела работа: пользуясь сложенным на берегу лесом и другими материалами, которые воины носили сюда со всех сторон, тут мастерили тараны, сколачивали туры, лестницы и передвижные щиты - заборала. Чуть поодаль наводили наплавной мост через Волгу, которая в этом месте была не шире восьмидесяти сажен.
        *Гнза - торговый союз вольных германских городов, интенсивно торговавший с западными областями Руси, в особенности с Новгородом и Псковом
        **Струги - большие гребные суда. Тогда их делали с высоко поднятой кормой н носом, причем последний завершался обычно бушпритом из головы какого-нибудь животного или птицы.
        На том берегу Воши тоже было немало строений, но их осаждающие не жгли: там разместился их главный лагерь. Со стены был хорошо виден поставленный на пригорке и окруженный шатрами других князей большой белый шатер великого князя Дмитрия. Возле него, на высоком древке развевался желтый стяг с изображением святого Георгия Победоносца.
        Правее, у моста через речку Тьмаку, будто вылизывая небо языками оранжевого пламени, факелом пылала стоявшая здесь сторожевая башня. Она была хорошо укреплена, и засевшая в пей полусотня тверичей успешно отбивала все приступы, покуда озлобленные столь упорным сопротивлением москвичи не подожгли ее, обложив предварительно сухой соломой. Черные фигурки защитников метались теперь по единственной стене, еще не охваченной пламенем, как муравьи, выползали из бойниц и прыгали вниз.
        Самого кремля штурмовать еще не пробовали,  - мешал полыхавший вокруг огонь. Но к Волжским воротам, вокруг которых уже все выгорело,  - под прикрытием нескольких сот лучников теперь начали подводить законченные туры и таран. Однако князя Михаилу больше беспокоило сейчас другое: с западной стороны пламя бушевало у самых стен, от жара их глиняная обмазка местами растрескалась и начинала опадать,  - того и гляди загорятся городницы!
        -  А ну, Гаврила Юрьевич,  - обратился князь к стоявшему рядом боярину Бороздину,  - пойди-ка туда да пригляди… Вели поднять на стену, какие вблизи сыщутся, чаны и кадки да подавать наверх воду, чтобы, чуть где займется, тотчас и залить. На тебя полагаю.
        Бороздин, поклонившись, ушел, а князь и остальные снова обратили взоры в сторону Волжских ворот. К ним по-черепашьи медленно, но неуклонно приближался огромный таран, подталкиваемый сотней воинов, скрытых под передвижным дубовым навесом, а по бокам двигались две туры, верхушки которых достигали уровня городских стен. Пока остановить их было невозможно, ибо катившие их люди были надежно защищены от стрел. Оставалось ждать, когда расстояние позволит проломить навес, прикрывающий таран, заготовленными наверху тяжелыми камнями, а туры попытаться опрокинуть, упираясь в их верхушки длинными шестами. На стене, под личным наблюдением самого тысяцкого, боярина Тараса Шетнева, ужо готовились к действиям: к тянувшемуся вдоль внешнего края деревянному заборалу подкатывали каменные валуны и бревна; четыре десятка дюжих молодцов стояли наготове с крепкими пятисаженными шестами,  - по четыре человека на шест; у бойниц заняли места воины в кольчугах и шлемах, вооруженные кто луками, а кто черпаками на длинных
рукоятках, чтобы поливать осаждающих горячей смолой, которая тут же, на стене, кипела в нескольких железных котлах.
        * Тура - высокая деревянная башня, передвижная и полая внутри, на особых катках или колесах находящиеся внутри люди подкатывали ее к крепости, перебрасывали на стену мостки и бросались на приступ.
        Москвичи, со своей стороны, придвинули шагов на тридцать к стене переносные щиты-заборала, готовясь из-за этого прикрытия поражать стрелами всякого, кто покажется наверху.
        -  Пойди, Афоня, скажи там, чтобы получше были готовы,  - сказал Михаила Александрович находившемуся при нем сыну боярскому Коробову.  - Тарас Никитич пусть прикажет, чтобы подали наверх десятка три соломенных снопов да побольше пакли. Как подойдут туры ближе,  - метать в них стрелы с горящей паклей да валить солому,  - авось подожжем.
        -  Тура что?  - заметил боярин Вельяминов, сопровождавший князя.  - Она хоть и присунется, пусть даже мост перекинет на стену,  - людей с него посбрасывать не столь уж трудное дело. А вот ежели учнет эдакий таран бить по воротам, им, пожалуй, не устоять. Они у тебя как, каяже?
        -  Дубовые ворота, обшитые железом,  - ответил князь Михаила.  - Все помышлял заказать литые, из цельного Железа, да, вишь, не успел.
        -  Эх, Михаила Александрович, не гневайся, а только все у вас в Твери так… Прежде портков пояс покупаете, да не какой-нибудь, а золотом шитый! Ну, что бы тебе сперва скрепить свой город, как подобает, а уж тогда поделать медные с серебром двери для твоего дворца и для Спасова храма да повыкладывать мрамолем полы? У Дмитрея не так.
        -  Думал я тоже каменный кремль поставить, да ведь времени не улучишь: всякий год война. Начнешь разбирать старую стену, новой еще не подымешь, а тут Москва и нагрянет!
        -  Вот она и нагрянула. И коли Тверь против нее не выстоит, сам знаешь, что будет.
        -  Небось выстоит!  - бодрясь, ответил князь Михаила.  - Людей и запасов, в городе много, коли надобно будет, в месяц, и два продержимся. Но еще прежде того беспременно подойдет Ольгерд Гедиминович, а может, и Мамай на Москву ударит. Ачи-ходжа обещался о том просить.
        -  Дай-то Бог, чтобы так,  - вздохнул Иван Васильевич, у которого скверно делалось па душе при мысли, что он может попасть в руки Дмитрия.
        Между тем Коробов успел передать приказание князя, и вскоре со стены, над воротами, полетели стрелы, обернутые возле острия просмоленной и зажженной паклей. Но крыша тарана и обе туры былп густо обмазаны мокрой глиной и не загорались. Орудия москвичей медленно ползли вперед, но, приблизившись к стене саженей на пять, вдруг остановились. До тарана, стоявшего прямо против ворот, теперь уже долетали со стены камни, но недостаточно тяжелые, чтобы проломить его крышу,  - они отскакивали от нее, как горох, не причиняя вреда. До тур тоже нельзя было дотянуться шестами.
        Так прошло довольно много времени. Осаждавшие не двигались с места, и только их лучники метко били снизу по бойницам, едва в них кто-нибудь показывался. На стене уже было несколько убитых и раненых,  - первых значительно больше: почти все бойцы были в кольчугах и единственным уязвимым для стрелы местом оставалось лицо.
        -  Что за притча?  - промолвил наконец князь Михаила.  - То не просто они остановились. Видать, чего-то ждут.
        Кажись, я знаю, чего они ждут,  - отозвался Вельяминов, уже несколько минут не отрывавший глаз от берега,  - Погляди сюда, княже - видишь, разбирают они поделанные утром лестницы? А вон, сбоку, угадываешь, что подымают?
        -  Вроде бы заборало, только больно уж велико…
        -  То не заборало, а другая крыша на таран! Вот как они ее сюда поднесут, он и пойдет вперед. Покуда мы ему первую крышу разобьем, они по воротам раза три ударить успеют, а после прикроются второй крышей,  - которая, видать, будет покрепче, да и доконают ворота! Много ли им, деревянным-то, надо? и туры придвинутся к стенам, когда подбегут воины с лестницами и повсюду разом полезут наверх,  - ведь тогда, в сумятице, опрокинуть их будет куда труднее.
        -  Ах, дуй их пузырем!  - вскричал князь Михаила.  - И в самом деле? Но только не на таких напали. Беги вниз, Андрей Ярославич,  - обратился он к стоявшему рядом воеводе Яхонтову,  - готовь людей к вылазке. Сам поведу! Три головных сотни поставишь с копьями и мечами, а сзади две с топорами и с огнем. И при этих ты находись. Лишь оттесню москвичей, ты за нашими спинами круши и жги не мешкая все, что они тут понаставили. Да чтобы со стен не жалели стрел, когда мы ворота отворим!
        Малое время спустя ворота распахнулись, и вырвавшийся оттуда отряд копейщиков разом кинулся на воинов, приставленных к тарану. Удар был так внезапен и стремителен, что в одно мгновение они были смяты и побежали. Михаила Александрович,  - в вороненом немецком панцире и в шлеме с опущенным забралом,  - лично руководивший вылазкой, не давая москвичам опомниться, бросился, впереди своих воинов, на засевших за укрытием лучников и тоже обрати их в бегство. Преследованье продолжалось до самого берега, где все заготовленные осаждающими лестницы, щиты и запасная крыша на таран мигом были изрублены в куски.
        Только теперь князь Михаила оглянулся и с удовлетворением увидел, что воевода Яхонтов тоже не потерял даром времени: таран и обе туры лежали опрокинутыми и две сотни топоров быстро обращали их в щепы.
        «Добро искрошили, не надо и жечь»,  - подумал князь, но в эту минуту с полдюжины стрел почти одновременно Ударили в его шлем и панцирь, не причинив ему вреда, но показывая, что обстановка на поле боя изменилась. В самом деле, московские лучники, к которым отовсюду спешила помощь, уже оправились от неожиданности и, обернувшись, начали засыпать стрелами тверичей. Задача последних была полностью выполнена, и Михаила Александрович приказал им отходить к воротам. Но на полпути, явно намереваясь отрезать им отступление, сбоку ударил подоспевший сюда сотни три пеших воинов, которых вел московский воевода Семен Добрынский.
        Завязалась яростная сеча, длившаяся, впрочем, недолго: у стены сразу заметили опасность, угрожавшую князю, из ворот на выручку хлынул поток тверичей.
        Понимая, что его сейчас оттеснят, воевода Добрынский,  - узнавший Тверского князя и вознамерившийся захватить его живым,  - вопреки благоразумию, сделал последнюю попытку, во главе десятка воинов, прорубиться к Михаиле Александровичу. Но это было нелегко: воины его падали один за другим и только сам дюжин воевода, мастерски действуя саблей, не глядя ни на что, продолжал ломить вперед. «Взять в полон самого великого князя! Ведь этакий случай однажды в жизни выпал, ужель упущу?» - почти с отчаянием думал он, круша всех на своем пути. До цели ему оставалось каких-нибудь три шага, и князь Михаила, уже заметивший опасность, сам оборотился к нему с саблею в руке, когда вдруг набежавшие от ворот тверичи снова их разделили,
        -  Аркан!  - закричал своим воинам Добрынский, хватаясь за последнюю надежду,  - Набрасывай издаля аркан на князя и разом волоки его к себе!
        -  Покуда еще будет твой аркан, испробуй вот этого!  - задыхаясь от бега, крикнул сын боярский Коробов, с ходу пробивая грудь Добрынского копьем.
        -  Эх, сорвалось,  - падая и захлебываясь кровью, прохрипел воевода, и сейчас думавший не о том, что умирает, а лишь о том, что так и не взял он великого князя…
        -  У тебя сорвалось, зато у меня не сорвалось,  - промолвил Коробов, вырывая из груди мертвого копье.  - Ты не ранен, княже?  - обратился он к Михаиле Александровичу,  - Негоже тебе эдак-то не оберегаться. Ведь могли мы и не поспеть!
        -  Ништо, Афоня, Господь не выдаст. Жаль, что ты его так-то… насмерть. Добрый был воин!
        -  Чего его жалеть-то, княже? На то война. Погляди, сколько он наших накрошил! Одначе поспешаем-ка теперь назад,  - добавил Афоня,  - вишь, снова москва подваливает со всех сторон!
        Тверичи благополучно отошли в кремль и вовремя успели затворить ворота. Подбежавших во множестве московских воинов со стены встретил град стрел и град насмешек.
        Эта вылазка заметно подняла дух осажденных и научила осаждающих действовать осмотрительней. В ближайшие дни они приступа не повторили, но город обложили крепко, со всех сторон, обнеся его тыном и всюду понаставив такое множество шатров и шалашей, будто собирались остаться тут навсегда.
        Глава 52
        И учиниша рати московская все волости тферьские пусты и села все пожогоша, а городки поимаша Зубцов, Бел городок и инии. А людеи в полон поведоша, а имения их разграбиша, в жита потравише, многие же тферичи язвлени быша от нахождения ратных и мнози оружием падоша.
    Московский летописный свод
        Потекли дни и ночи, полные напряжения и тревоги, к которым вскоре прибавился и голод. Запасов в городе было немало, но в первые две недели,  - со дня на день ожидая, что подойдет со своим войском Ольгерд,  - их особенно не берегли, да и ртов набралось много больше, чем рассчитывал князь Михаила: пришлось дать в кремле убежище не только посадским, но еще и немало смердов сбежалось сюда из окрестных сел, прознавши о том, что москвичи каждого пятого уводят в полон.
        После двух приступов, которые были тверичами отбиты с немалым уроном для осаждающих, князь Дмитрий Иванович их больше не повторял, решив, очевидно, взять город измором. Войско его стояло лагерем вокруг Твери, совсем близко от стен, расположившись привольно, словно на отдыхе. Воины играли в рюхи и в козу, горланили песни, а то вступали в соленую перебранку с теми, кто показывался на стенах; жгли костры, на них готовили себе хлебово и тут же, на глазах голодных тверичей, не спеша его поглощали. Иногда какой-нибудь шутник, привязав к стреле обглоданную кость или кусок падали, с озорными прибаутками пускал ее в город. Но много чаще прилетали стрелы с подвязанной к ним горящей паклей, и осажденным все время приходилось быть начеку, чтобы вовремя тушить начинающиеся пожары. Видя, что осаждающие не очень бдительны, однажды ночью князь Михаила попробовал сделать вылазку, но потерпел неудачу: вышедший из ворот отряд был сразу замечен обращен в бегство,  - на его плечах москвичи едва не ворвались в город. Михаила
Александрович от этой вылазки никакой существенной пользы не ждал, а лишь хотел ею поднять дух своего воинства. Но получилось обратное, и впредь попытки пришлось оставить, ограничиваясь зорким наблюдением за противником и постоянной готовностью отразить возможный приступ.
        В начале третьей недели, ночью, подплыв по Тверце на лодке, в город сумел пробраться сын боярский Родион Чагин, за два дня до начала осады посланный князем с поручением в Торжок. Он привез плохие вести: новгородцы, захватив Торжок, наместника князя Михаилы, боярина Зюзина, вымазали дегтем и, осадив верхом на козла, водили по всему городу, а потом убили. По всей Тверской земле рыщут московские отряды, грабят города и села, множество смердов угоняют в полон, а там, где им пытаются оказать хоть малое сопротивление, выжигают все дотла. Михаила Александрович и сам не ждал иного, но все ж каждое слово Чагина, будто капля горячей смолы, падало ему на сердце.
        -  А про Ольгерда Гедиминовича что слышно?  - хмуро спросил он.
        -  Ольгерд Гедиминович шел сюда со своею ратью, княже,  - ответил боярский сын,  - и был уже в одном переходе от Твери. Но тут, сведав о том, какую силу привел с собою Московский князь, в тот же час повернул обратно и ушел в Литву.
        -  Быть такого не может!  - крикнул князь Михаила, потрясенный этим известием.  - Так мог поступить лишь трус, никогда не слыхавший о чести, а Ольгерд славный волн и князь! Тебе солгали, а ты и доверил!
        -  Вестимо, сам я литовского войска не видел, княже, но другие видели, и ты тому верь. Мне сказывали люди надежные, на их правде я крест целовать готов!
        -  А о татарах тебе довелось ли что услышать?  - спросил присутствовавший при этом разговоре боярин Вельяминов, пользуясь тем, что Михаила Александрович замолчал и погрузился в тяжелое раздумье.
        -  Слыхал лишь то, что в Сарае спова замятия,  - ответил Чагин.  - Сказывают, будто хана Айбека убил Арапша, но только и его самого сразу же согнал с царства еще какой-то хан.
        -  Да я не о них тебя пытаю,  - с досадою промолвил Вельяминов,  - Эти пускай себе режутся! Ты мне о Мамае скажи.
        -  О Мамае ничего не слыхал, боярин. Надо быть, стоит на Волге. Говорят, нонешним летом там вновь озоруют ушкуйники.
        -  Ладно, коли ничего больше нет, ступай отдохни,  - устало сказал князь Михаила.  - А за службу твою спаси тебя Христос.
        *Арапшой на Руси называли царевича Араб-шаха.
        Чагин поклонился и хотел идти, по тут к нему снова обратился Вильяминов;
        -  Погоди, молодец, еще слово; ты даве сказал, что подплыл к кремлю на челноке?
        -  Точно, боярин.
        -  А что ты с тем челноком сделал?
        -  Схоронил его недалече, в камышах. Может, еще сгодится.
        -  Вельми разумно ты поступил, за это хвалю! Ну, иди теперь с Богом.
        -  Пошто тебе дался челнок?  - вяло спросил Михайла Александрович, когда они остались одни.
        -  Может, в нем теперь наше спасение, княже.
        -  Это как же так?
        -  Надобно тебе, нимало не медля, посылать гонца к Ольгерду.
        -  К Ольгерду?! Да будь ему трижды анафема, литовской собаке! Нешто ты не слыхал, что Чагин сказывал?
        -  Слыхал, Михаила Александрович. И все же нам не на кого больше надеяться. Надо уговорить его, или Твери конец.
        -  Где его уговорить, коли он уже тут был и от одного духа московского убег, как заяц!
        -  Ты не всякому слову верь, княже. Может, то не сам он был, а кто-либо из его сподручных князей или воевод, с невеликим войском. А такому что оставалось делать, когда увидел он, какая у Дмитрея сила?
        -  А и правда, Иван Васильевич, так оно, наверное,  - воскликнул князь Михаила, с легковерием обреченного отдаваясь этой повой надежде,  - Не верится мне, чтобы Ольгерд Гедиминович мог меня, своего зятя и друга, столь подло предать!
        -  Я и говорю, Михаила Александрович, тут что-то такое было. И нам теперь надобно если уж не поднять Ольгерда, по крайности, хоть разведать все толком, дабы знать, что дальше-то делать.
        -  Сдаваться ли Дмитрею али еще стоять?
        -  Так, княже? Только о сдаче помышлять тебе рано. Коли за Ольгерда с умом взяться, он выручит.
        -  Кого пошлешь-то? Надобно, чтобы человек не убоялся голову поставить на кон, а к тому был бы ловок и мудр.
        -  Меня пошли. Я сделаю.
        -  Тебя, боярин?!
        -  Ну, да, меня! Нешто я тебе не добыл ярлык от Мамая? И Ольгреда обломаю не хуже. Я уж знаю, что и как ему сказать.
        -  Да я не к тому! Сам ведаю, что лучше тебя такого дела никто не сделает. Но ведь супротив кого иного ты не гораздо худшее идешь, пробираясь сквозь московский стан. Другого, ежели заметят и возьмут живым,  - продержат в железах до мирного ряда, и только. А тебе Дмитрей голову велит ссечь, это уж как пить дать!
        -  То истина, княже. Но ведь так меня еще словить надо, а коли останусь я здесь и придется тебе просить у Дмитрея миру,  - он допрежь всего потребует, чтобы ты мепя выдал.
        -  Я тебя не выдам, боярин,  - с достоинством ответил князь Михаила.  - Я не Иуда!
        -  Знаю, что ты не схочешь выдать, Михаила Александрович, да ведь принудят. За меня, за одного, целый город губить негоже. Такого я и сам не попущу.
        -  Может, еще и не придется сдавать город-то…
        -  Коли я не приведу литовцев, беспременно придется, княже. Кто еще поможет? На татар надеяться нечего,  - кабы они сюда шли, давно бы о том вся Русь знала и Дмитрей не стоял бы тут столь спокойно. Сам видишь: как ни поверни, а надобно мне ехать.
        -  Ну, что ж, Иван Васильевич, коли так,  - с Богом!  - помолчав, сказал князь Михаила.  - На тебя возлагаю последнее упование мое. А учить тебя нечего: сам знаешь, что надо говорить Ольгерду и чем его улестить можно.
        -  Будь спокоен, князь. Дал бы только Господь добраться! Коли я счастливо миную московский стаи, почитай дело сделанным. Я так мыслю, что в Вильну мне ехать не придется, ибо Ольгерд Гедиминович ныне беспременно находится при своем войске, где-то подле наших рубежей. Он осторожен и, покуда Дмитрей отселе не ушел, будет стоять наготове, дабы, в случе чего, не пустить его в Литву. А ежели так, я его борзо сыщу.
        -  Помоги тебе в том Христос, боярин. Так когда же в путь?
        -  Завтра днем Чагин покажет мне со стены - где схоронен челнок, а в полночь спустите меня на веревке вниз.
        -  Добро. Только как узнаю о тебе?
        -  Да ежели меня схватят, небось шум подымется,  - стоя на стене, услышишь. А коли все будет тихо, значит, я ушел.
        -  Это так, Иван Васильевич, да я не о том: после бы получить от тебя весть,  - как дело-то обернулось с Ольгер-дом?
        Вельяминов немного подумал, потом сказал:
        -  Коли он окажется поблизости и я с ним столкуюсь, почто к тебе и весть посылать? Сам увидишь: не минует седмицы, сюда подойдет Ольгердово войско,  - ведь от литовского рубежа до Твери нет и восьмидесяти верст. Ну, а ежели выйдет какая заминка, к примеру, придется мне в Вильну ехать либо литовский князь нам в помощи откажет,  - тогда я тебя упрежу. Начиная с восьмой ночи, от завтрашней, бдите на стене, точно где я спущусь: мой человек кинет наверх камень с подвязанной грамоткой. Чтобы он то место нашел, загодя сбросьте под стену три лошадиных черепа. Для верности пошлю двух вестников, через ночь.
        -  Добро, Иван Васильевич, стало быть, все у нас обговорено. Авось Господь над нами сжалится и не попустит погибнуть вольной Твери! Каждый день станем возносить о том молитвы, а теперь надобно и соснуть: уже петь бы вторым петухам, кабы мы их всех не съели.
        На следующую ночь Иван Васильевич, переодетый простым воем, пустился в опасный путь. Сын боярский Родион Чагин сам проводил его до челнока и час спустя, возвратившись обратно, сказал, что боярин благополучно миновал неприятельский стаи.
        Глава 53
        Видев же князь Михаиле Александрович яко не бысть ему от Литвы помощи, и град свой видя изнемогающь послаша владыку Еуфемея и старейших бояр своих к великому князю к Дмитрию Ивановичю с покорением и с челобитьем, прося миру и даяся на всю волю великаго князя.
    Московская летопись.
        Не вельми изобильно ныне на столе у великого князя Тверского: вяленая рыба, хлеб с половой да овсяная каша,  - и все, что подано к вечере, да и того помалу. Месяц уже длится осада, и все в городе съедено,  - не то что лошади либо собаки,  - почитай, крысы ни одной не осталось. Еще два-три дня, от силы седмицу, на корье да на полове продержаться можно, а потом? Помощи нет ниоткуда, Вельяминов как в воду канул. Три ночи сряду уже, как было условленно караулят люди на стене, а вестей все нет
        Оторвавшись с усилием от этих невеселых мыслей, Михайло Александрович поднял голову а оглянул сидевших за столом. Кроме его семьи да ближних бояр Евстафия Свечина и Романа Щербинина, тут никого не было,  - до гостей ли теперь? Хмурый взгляд князя потеплел, остановившись на любимце его, малолетнем княжиче Василии.
        -  Что не ешь, Василек?  - ласково спросил он,  - Пожуй вот кашки. Ею на Руси все богатыри были вскормлены.
        -  Муторно мне от нее,  - опуская голову, ответил семилетний княжич.
        -  Тогда рыбки возьми.
        -  Я ел, батюшка, а еще не могу, больно солона.
        -  Ну, коли есть не хочешь, отгадай загадку. Что оно такое: в воде родится, а воды боится?
        -  Соль!
        -  Верно! Ну, это ты, должно быть, знал. А вот другую: какая сила любого воеводу да и лучшую рать повалит?
        Мальчик задумался. Потом вскинул на отца серьезные серые глаза и, будто чего-то испугавшись, снова потупился.
        Что же ты, Василек? Спробуй отгадать.
        -  Москва, батюшка…
        -  Эко сказал!  - с неудовольствием промолвил князь Михаила.  - Москву мы сколько били, и еще побьем. А сила та - сон. Пойди-ка, брат, спать, я вижу, ты давно носом окуней ловишь.
        Маленький княжич, помолившись на божницу, ушел, и за столом на некоторое время воцарилось угрюмое молчание.
        -  Голодует народ,  - сказал наконец боярин Свечин.  - Намедни иду я по Микулинской улице, а навстречу гость Кузьма Саларев и на кукане три лягухи несет. «Вот, говорит, разжился белорыбицей, теперь попирую!» Да неужто же, спрашиваю, станешь ты такую погань есть? А он в ответ: «Лягуха-то? Прежде и верно была погань, а ныне по рублю за каждую отвалил!»
        -  Да, дела,  - протянул боярин Щербинин, после чего снова все надолго замолчали… Час был уже поздний, сквозь открытые окна в трапезную вливалась ночная тьма, черной жутью заполняя все углы и закоулки, куда не достигал немощный свет восковых свечей.
        -  Минувшего ночью снова видели Настасью Юрьевну,  - промолвила княгиня Евдокия Константиновна, тревожно вглядываясь в проем, открытый в смежную комнату.
        *Князь Михаила Александрович был женат на своей двоюродной сестре, дочери Тверского князя Константина Михайловича.
        -  Кто видел?  - вздрогнув, спросил князь Михаила.
        -  Девки мои, Дашка да Улька. Не знаю что,  - прежде коли со мною такого не бывало, а вечорм что-то боязно стало одной, я им и наказала сидеть в опочивальне, покуда не усну, а уж тогда тихо уходить. Долго мне не спалось, уж близко к полуночи они вышли… Ну и тут, внизу, в переходе меж большой трапезной и передней горницей, ее и увидели. Бгелая, сказывают, и светлая вся, лик скорбный, ровно мученицы… Как глянула на них, они так и упали ничком, будто бы им кто ноги перебил. А когда пришли в память, ее уже не было.
        -  Ну, может, и врут твои девки,  - пробормотал Михаила Александрович.  - Они у тебя мастерицы языками кружева плести.
        -  Чего бы им врать-то? Они о том и сказывать не хотели, чтобы меня не растревожить. Сама я заметала, что Дашка весь день не в себе, стала выспрашивать,  - она и туда, и сюда,  - еле дозналась от нее правды. После уж и Ульку допросила,  - она слово в слово сказала тоже.
        -  Давно уже покойница не являлась,  - промолвил старик Щербинин.  - В последний раз видели ее, кажись, перед кончиной родителя твоего, годов тому с тридцать. А ныне вот снова… Не иначе как быть у нас беде
        -  Глупости все это,  - резко сказал князь Михаила.  - Глупости и бабья брехня. Эдак, коли всякой сказке давать веру, можно и впрямь довести себя до беды. Пошли лучше спать, утро вечера мудренее! Да чтобы о Настасье Юрьевне никакой болтовни не было, и без того люди слабнут.
        Все, помолись, разошлись, только сам князь еще задержал в трапезной. Подобно всем своим современникам, он был суеверен, и хоть другим того показывать было нельзя,  - взволновало услышанное. Он хорошо знал историю этого дворцового призрака Тверских князей: прадед его Ярослав Ярославич,  - брат Александра Невского и первый удельный князь Тверской,  - попал как-то на свадьбу к одному новгородскому боярину, в тот самый час, когда дочь его обряжали к венцу. Невеста с первого взгляда так полюбилась князю, он силою увез ее и против ее воли на ней женился. Брак несчастлив, молодая княгиня вскоре умерла, и с той поры призрак ее появляется во дворце Тверских князей, всегда предвещая беду или чью-нибудь смерть.
        «Вот и ныне второй раз уже ее видят,  - с тревогой подумал Михаила Александрович.  - Да дела-то и вправду такие, что в самую пору ей теперь появляться…»
        Гул шагов за дверью оторвал князя от этих печальных размышлений. Вошел воевода Яхонтов и, протягивая ему небольшой камень, обернутый полоской серой бумаги, сказал:
        -  Вот, княже, в сей час забросили это на стену, где ты велел ожидать. Сам поднял и сразу к тебе.
        Плохо повинующимися от волнения пальцам князь Михаила развернул бумажку и, приблизив ее к пламени свечи, прочел:
        «Помощи не жди. Ольгерд крепко стоит на том, что обещался Московскому князю руку Твери не держать. Лучше теперь покорись, а живы будем - свое возьмем».
        «Нет, брат, уже не возьмем, это конец»,  - с горечью подумал Михаила Александрович и, выронив грамотку, опустил голову на ладони.
        -  Что, княже, плохие вести?  - спросил Яхонтов, видя, что князь молчит и не двигается.
        -  Хуже некуда,  - глухо промолвил князь Михаила, не поднимая головы.  - С рассветом упреди владыку и бояр, чтобы собрались… будем думу думать. А теперь иди… Хочу один быть.
        На следующее утро тверскою боярской думой было принято решение просить мира. Михаила Александрович соглашался признать свою зависимость от Москвы и отказаться от всяких прав на великое княжество Владимирское, но при условий, что Дмитрий не потребует сдачи Твери и отведет от нее свои войска.
        В тот же день тверской епископ Евфимий и четверо старейших бояр вышли за ворот осажденного города и были проведены в шатер Московского князя.
        Дмитрии Иванович принял послов сурово и, выслушав их челобитье, сказал:
        -  Тверь могу взять хоть сегодня, а взявши, предать разграблению и обратить ее в пепел, с вами ни о чем не рядясь. Но я не басурман и не литовец: ни людям вашим, ни городу зла не хочу и рать свою готов увести, ежели покорится князь Михаила на всю мою волю да выдаст мне головой вора моего, Ивашку Вельяминова!
        -  Волю твою, княже великий, мы готовы выслушать и довести ее нашему государю,  - ответил владыка Евфимий.  - Но Ивана Вельяминова в городе нет, а потому выдать его тебе не в нашей власти.
        -  Куда же он подевался?
        -  Дней тому с десять бежал он ночью на челноке.
        -  Как узнаю я, что в том нет обману?
        -  Коли мне веришь, княже, крест на том поцелую.
        -  Добро. Тебе верю, отче. Оставим это,  - рано или поздно, я его все одно словлю, А воля моя такова:
        -  Князь Михаила повинен признать себя моим молодшим братом,  - равным Серпуховскому князю,  - и крест мне целовать, аки государю веся Руси; великого княжения над Русью ему боле не домогаться, а ежели хан пришлет ярлык,  - не брать; княжества Володимирского, которое есть моя вотчина, ему ее искать и наместничества в Великом Новгороде не искать же. Во всем том должен он на кресте мне поклясться навеки, за себя, за сынов своих и за всех потомков; целование же свое литовскому князю Ольгерду Гедиминовичу должен он немедля сложить и дружбы его либо ратной помощи николи не искать; город Торжок и иные понятые им волости Великому Новгороду воротить, а Кашинскому князю дать полную волю и вотчину его тверским уделом боле не числить.
        Без моей воли ни войны, ни мира ему ни с кем не брать; а пойду я против татар либо против Литвы,  - и ему со мною идти. А нападут на него татары, либо Литва, либо еще кто,  - мне, как государю всея Руси, его боронити, тако же как великого князя Смоленского нам вместе от Литвы боронити и всех прочих князей Русской земли, и Великий Новгород тож. А дань татарам платить нам вместе либо вместе же не платити.
        На том мир с князем Михайлой возьму навеки и войско свои от Твери отведу, не причинив ей никакого худа. А ежели когда случится промеж нас спор либо неразумение,  - третейским судией у нас Рязанский великий князь.
        Что и сказал, от того не отступлюсь, а сроку князю Михаиле кладу до завтра.
        Тверскому князю ничего не оставалось, как полностью приять эти условия. На следующий день, восьмого сентября года, мирный договор был подписан и московское войско из пределов Тверской земли.
        Торжество Дмитрия было полным: самый опасный его противник был окончательно сломлен. Тверское великое княжество, хотя и просуществовало еще сто лет, никогда уже серьезно не помышляло о каком-нибудь соперничестве с Москвой, и его князья вскоре смирились со своим зависимым положением.
        Одновременно была одержана крупнейшая и на этот раз бескровная победа над Литвой. В течение двух десятилетий полностью подвластное ей княжество Смоленское ныне перешло в подчинение Московскому великому князю. Номинально еще зависимые от Литвы, ему же повиновались теперь княжества Новосильское и Брянское, несмотря на то, что в этом последнем княжил родной сын Ольгерда, Дмитрий.
        Вся Русь была отныне послушна воле государя Дмитрия Ивановича, и можно было приступить к освободительной борьбе с Ордой.